332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Дмитрий Поляков » Скользящие в рай (сборник) » Текст книги (страница 5)
Скользящие в рай (сборник)
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 06:36

Текст книги "Скользящие в рай (сборник)"


Автор книги: Дмитрий Поляков






сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

28

Иногда вдруг вспоминалось, как что-то отдаленное и неживое, прежнее житье. Точно маски в пустом театре. Те времена, когда вместе с женой мы ходили в гости к каким-нибудь петрам петровичам, потому что у них были новые квартиры, машины, юбилеи, дети. Или банкеты, корпоративные вечеринки. Выставки, театры, клубы. Отпуск на Кипре, Турция, пляжи. Ну и ну…

Как будто поднесли лупу к песчинке и сказали: «Живи здесь!»

29

А и то ладно – хоть на песчинке, хоть даже пусть и совсем без нее.

30

Каким-то образом, без объяснений и причин, я стал обитать у нее. Так как-то взяло само и закинуло. У нее была двухкомнатная квартирка на последнем этаже приземистой, облезлой пятиэтажки. Эта квартирка досталась ей от мужа, с которым она развелась. Из окон был виден только желтый фасад такого же точно пятиэтажного урода, отделенного буреломом из кустов и чахлых деревьев, в коем любила резвиться молодежь, особенно по ночам. Так называемый двор был с другой стороны дома. В нем сушилось белье, играли дети, сидели старухи и парковались автомобили.

Наша с ней совместная жизнь была подчинена сексу, кутежам и имитации семейных радостей, которых оба, в сущности, были лишены. Иногда ходили в кино, иногда прогуливались. Она работала – и в самом деле администратором в центральном ресторане, я – нет. Даже искать перестал. Сунул нос в свой почтовый ящик, увидел еще пару заманих на собеседование и даже не посмотрел куда. Из памяти не исчезли мои конкуренты, торопливо, заискивающе, в подробностях отвечающие, какие кирпичи падали на головы их родителей и сколько, по их мнению, звезд на небе – лишь бы получить место младшего помощника старшего распространителя рекламных объявлений в бесплатных приложениях для поклонников террариумов. Деньги у меня, как ни странно, еще водились. Кроме того, имелось имущество, щедро отданное мне женой и ее гинекологом, а значит, было что продать или заложить. А дальше я не думал.

Не сказать, чтобы мы нуждались друг в друге, нет, ни о каких чувствах речи не было, но что-то удерживало от того, чтоб послать друг друга к бениной маме. А было с чего! Все бы ладно, если бы время от времени, пьяненькая, она не притаскивала с собой мужика. И опять черт бы с ним, но при мне же, когда я был на кухне или в комнате или еще не вернулся. Да к тому ж норовила познакомить, зараза такая, выставляя меня то отцом своим, то братом, а то еще хуже – «вы тут зачем, мужчина?!». Это случалось не часто, но случалось. В такие моменты я, как правило, собирался и уезжал домой. Но спустя время либо она мне звонила, либо я возвращался сам. И все продолжалось. Ей не в чем было себя упрекнуть. Она была настоящая. По крайней мере, она даже не пыталась вести двойную бухгалтерию, что само по себе редкость. Вообще слабовата была на это место.

– Да ты же шлюха!

– Сам ты шлюха!

Вот и все.

Она испытывала ко мне то же, что я испытывал к ней. Мне нужна была женщина – я ее получил.

Там было одно заведение, дрянной кабак, где в конце недели, как в киношном салуне на Диком Западе, устраивались танцы. Иногда мы ходили туда. Крутили там всегда какую-нибудь чепуху сопливого пошиба, что-нибудь вроде «Я лечу к тебе безумной вспышкой, потому что ведь я твоя малышка», и все отплясывали под эту мерзость, словно в последний раз. А кто не плясал, тот пил, курил, спорил, смеялся, травил анекдоты, стараясь переорать грохот динамиков. Заведение называлось «Париж».

В такой обстановке иной раз мы с Раисой коротали вечерок.

Половина друзей детства болталась на этом танцполе, поэтому в общем-то ей нравилось. Она была звезда. Как же! Кто таксистом, кто на панели, кто в запое, кто на заводе «Прожектор», кто стыдно сказать где, а ей все-таки повезло больше. Да и внешностью Бог не обидел: каждый пес норовил обнюхать, что в известном смысле тоже ее радовало.

На одной такой свадьбе, куда нас, собственно, не звали, эта фурия устроила сеанс стриптиза. В правом крыле разместились брачующиеся с родственниками, туда посторонних не допускали, а левое, как обычно, было отдано повседневным гостям, среди которых затесались и мы. Танцы в этот день отменили, хотя была пятница.

Моя подружка несколько перебрала и оттого была настроена залихватски. Тем более что жених оказался знаком ей и, значит, небезразличен. На том конце смеялись, шумели чужие люди. Гремели тосты. Их автор, скучный мужичонка в джерсовом костюме на вырост, перед очередным «Горько!» медленно поднимался и, вытянув перед собой фужер, внушительным голосом произносил что-нибудь вроде:

– Еще древние египтяне считали, что земля, возможно, круглая и вращается вокруг оси. Поэтому желаю нашим молодым счастья, здоровья, крепкой семьи и побольше детишек!

Это мирное действие почему-то все сильнее бесило Раису. Но как ни старалась она приманить внимание к своей особе – хохотом, визгом, байками, – чужое веселье катилось своим чередом мимо.

– А то еще вот был случай, – чуть не орала она, поглядывая на жениха. – На свадьбе у одной приятельницы мужик за столом напился да и клюнул носом в чай. И утонул.

Ноль внимания.

И вот тогда-то под грянувшую кстати ламбаду Райка вскочила на стол и, стуча каблуками, принялась плясать, виляя бедрами, держа руку над головой. Наши все взревели. Свадьба притихла.

– Ну что, жених, слабо твоей? – победно завопила Райка и вдруг скинула кофточку, под которой не было ничего, кроме пары крепких, загорелых дынь третьего размера.

В общем, умыла невесту. И всех остальных заодно.

Меня мутило от нее. Ей-богу, меня от нее мутило.

31

Раиса спала. Я лежал на краю постели, подложив руку под голову, глядел в потолок и бесчувственно, бездумно долбил про себя:

 
Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далеко, далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.
 

И т. д.

Раиса проснулась. Было уже за полдень. Свернувшись на боку, она долго, как чахоточная, кашляла. Потом закурила и тоже уставилась в потолок.

– Ты чего лежишь? – спросила она.

– А что?

– Кофе есть?

– Хочешь?

– Не надо. Голова болит.

Помолчали.

– Ты почему не встаешь?

– Так.

– Поваляемся?

– Ну давай.

После бурных, но несколько приевшихся ласк мы устало отвалились друг от друга, сразу утратив близость, которая секунду назад казалась незыблемой.

– Вина возьмем? – спросила она.

– Можно.

– Может, мне уволиться?

– Зачем?

– Надоело.

– И что дальше?

– Поедем в Сочи.

– А деньги?

– Телевизор продашь.

– Ну давай.

– Нет, лучше в отпуск.

– Бархатный сезон.

– У меня отпуск в ноябре.

– Нет, ноябрь не годится. Холодно.

– Тогда на лыжах.

– Угу, в Куршевель.

– Это где?

– Это во Франции.

– Ты там был?

– Нет.

– А я на лыжах не умею.

– И я не умею.

– Тогда Франция не подходит. Тогда Химки.

– О, Химки, круто.

– Там подруга у меня… Можно в парке.

– Можно.

– Меня ночью тошнило?

– Было.

– А я помню.

– Вот и хорошо.

– Зато голова чистая. Только болит немного.

– Хочешь аспирин?

– Нет.

– Хочешь пива?

– Нет.

 
И как я тебе расскажу про тропический сад,
Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…
 

Она перелезла через меня и, голая, вышла на балкон. Думаю, что соседи напротив к этому привыкли, а некоторые были застуканы с биноклем.

Потом мы пили вино из картонных пакетов, и я врал ей про то, как в Африке на сафари я был окружен стадом жирафов и как кормил их печеньем. Она верила каждому моему слову, и каждое слово мое было неправдой. Вообще-то я никогда не вру, но это не было ложью. Не знаю, но, по-моему, между ложью и неправдой есть разница. Во всяком случае, я ее чувствовал, эту разницу.

– Твоя жена красивая?

– Да, красивая.

– У нее красивые ноги?

– Да.

– Глаза? Грудь?

– Да, очень.

– Ах ты, сволочь! Ты мне рассказываешь про свою жену! Что я должна думать?

В меня полетел стакан.

– Ты же сама спросила.

– Сволочь, сволочь! Гад! Иди отсюда! Убирайся к своей жене!

– Подожди.

– Что ты тут делаешь? Катись отсюда!

– Подожди, не плачь.

– А что мне делать?

– Ты тоже очень красивая.

– Тоже? Ах ты, гад такой!

– Нет, ты просто… сама по себе красивая.

– А я знаю!

– Конечно.

– Прижился тут.

– Ну, перестань, успокойся.

– Успокойся. Сам успокойся. Жену он забыть не может. Слюни пускает.

– Да ладно тебе. Все я забыл. Мы скоро разведемся.

– Забыл. Как же.

– Знаешь, чего я больше всего хочу?

– Ну?

– Чего я больше всего хочу?

– Ну, скажи же, скажи.

– Тебя.

– Меня, болтун?

– Тебя.

– Дурак, болтун.

– Хочу только тебя.

– Ну конечно.

– Только тебя.

– Ну… на. Вот она я. На, бери. Если – только.

И после ни с того ни с сего:

– Вот умру я, будет у тебя другая женщина.

– Нет, не будет, меня тошнит от других женщин.

– Ой ли уж…

Я лежал на краю постели и глядел в потолок. Нагулявшись, Раиса спала рядом, лицом в подушку, отвернувшись к стене. Ничего другого она не знала. Ничего и быть не могло.

В голове, как в небе, бессмысленно и отчужденно проплывали слова:

 
Всадник ехал по дороге,
Было поздно, выли псы.
Волчье солнце – месяц строгий —
Лил сиянье на овсы…
 
32

Все сдвинулось. И утекало – водой из горсти. Меня разделяла глубокая пропасть с людьми определенных воззрений на жизнь, которая поступила со мной как маньяк с малолеткой. Куда подевались все мои навыки и способности? Вряд ли они представляли нечто существенное, если в памяти от них не осталось и облачка.

Деньги, деньги… Они тоже утекали. Даже при моих скудных потребностях денег уже ни на что не хватало. За все это время я не купил своей подруге ни одной безделушки. А вот она платила. В основном за выпивку, конечно. И так, по мелочи. Я был как альфонс, приживала. Впрочем, меня это особенно не тревожило.

Все реже бывал я в своей квартире, которая незаметно покрылась пылью запустения. Стоило в ней появиться, как сразу тянуло уйти. Всякий раз удивляла какая-то роковая тишина. Даже часы и те встали. В пустой квартире делать было нечего.

Бог мой, и записки еще… Их оставляла жена. Всего их было три. Это значило, что она наведывалась сюда три раза. Конечно, мое обещание ускоренно развестись мало чего стоило. В том смысле, что оно оказалось трудноосуществимо. Как-то все не совпадало: то я у Раисы, то дома – а телефон не звонит. Наверное, они думали, что за омара и пять кружек пива я буду задницу рвать, лишь бы угодить сладкой парочке. Нет, если б ко мне завалился нотариус, или судья, или кто там у них, я подмахнул бы любую бумагу без разговоров, а так… Что же мне, самому, что ли, за ними бегать?

В первой записке, оставленной на кухонном столе и придавленной ножом, содержалось гневное недоумение – «как это полагается у интеллигентных людей» – по поводу моего исчезновения. «Мне казалось, мы обо всем договорились, – было написано твердым, суровым почерком. – Мы все были в этом уверены. И что же? Судя по пылище и следам на полу, дома ты бываешь редко, но бываешь. На звонки не отвечаешь. А мобильный? Почему он отключен? Что с мобильным?!»

С мобильным, собственно, ничего, а вот со мной, пожалуй, было что-то не так.

Буквально в двух шагах от остановки, где я ждал троллейбуса, притормозил сверкающий «лексус». Он притормозил возле арбузного развала, а не возле меня, конечно. Из него вылез желающий купить арбуз загорелый господин, в котором я узнал бывшего партнера из дружественного агентства, с которым меня связывали многолетние деловые отношения: обмен информацией, возня с клиентами, ну и все такое. Самое неприятное, что он тоже меня узнал. Ну, поздоровались, поулыбались. Обменялись вопросами, парой анекдотов. Потом он словно заново оглядел меня от щетины на скулах до мокасин на босу ногу и, по всей видимости, вспомнил. Его холеная морда мгновенно поскучнела. Теперь я был где-то рядом с таджиком, торгующим арбузами.

– Ну, ты звони, если что, – тускло вымолвил он, явно сожалея о том, что узнал меня, и засуетился, даже арбуз передумал покупать. – У меня вот еще дел невпроворот…

И занырнул в свой «лексус». Двигатель заурчал, вспыхнули габариты, машина сорвалась с места так резко, как будто от меня воняло. Или мне показалось. Она уже поворачивала за угол. И тут я вдруг заметался в поисках булыжника. А потом судорожно сунул руку в карман, вырвал мобильник и с маху запустил им в исчезающий багажник «лексуса». Попал, не попал, неизвестно, но пошел я дальше пешком. И лишь краем глаза отметил, как таджик заскользил вдоль траектории полета моего телефона. Лучше б я его продал.

Поэтому пришлось написать в ответной записке, что мобильник утрачен – так, будто бы он самовоспламенился и пропал. Я не стал ничего объяснять, только пообещал позвонить. И сразу позвонил, но у нее было занято или отключено, не помню. Словом, выполнив последнее обещание, я опять забыл о предшествующем.

Во второй записке, которую я обнаружил через пару недель приклеенной к кухонной двери, уже ничего не говорилось насчет наших договоренностей о разводе и только в сухой манере выражалась тревога о моей судьбе. «В последний раз в ресторане ты много пил. Я не понимаю, что с тобой происходит? Где ты болтаешься? Что ты ешь?» И три тысячи на столе. Деньги я, пожалуй, взял, а вот с ответом как-то не задалось: думал, думал, да так и не выдумал, чего сообщить такого, чтобы она не волновалась. Хотел позвонить… но тоже не смог. А может, и струсил… А что говорить-то? Грех жаловаться.

Загадочным образом выпустили Гену, только обрез отобрали. Он появился передо мной трезвый и раздраженный, с отсутствующим передним зубом, из-за чего стал пришепетывать. Виновным себя не считал, вопросы не замечал, погруженный в себя, и только цыкал дырявым оскалом, пока не придумал задвигать сигарету в рот, не разжимая зубов, – это его, кажется, немного развлекало.

– С нашим гребаным миром можно поладить, только если ему подчиняешься, – заявил он, со вздохом принимая от меня сто грамм. – Нет уважения к личности.

– Уж и не знаешь, как лучше подчиниться, чтобы поладить уже, – сказал я, обращаясь больше к себе, чем к Гене.

Но Гена отреагировал. Он проглотил закуску и, глянув через окно в небеса, зычно произнес:

– А кому подчиняться-то? Мм?!

В тот день я продал ему телевизор за двенадцать тысяч, которые он обещал отдать, как только получит. Правда, не уточнил, когда получит и откуда.

– Если подойти до тонкостей, то нет в жизни разумности, – ворчал Гена в обычном своем духе. У него на все была одна горестная нота: если солнце, то жди дождей, если девушка, то скоро старость. – Взять хотя бы начальника нашей милиции. Подполковник. Отсосал себе «мерседес». Прям во дворе отделения ставит. А простой рядовой доктор с психушки на «Ладе» мается. Это как? А то!.. Еще у нас вот была история, это когда я вместе с группой контроля… ну, практика там… на кондитерскую приехал. Там один обэхаэсник, пронырливый такой, Кулев фамилия, в подвале халву нашел. Причем целый центнер. Центнер халвы! А в это время ответственная там, мордовка, чайком нас угощала. Ну, он заходит, этот самый, как ни в чем не бывало, присаживается. Разговор там. Хорошо. Ладно. Накладные закрыли – а халвы-то в них нету! И тут наш этот Кулев издалека, сперва о сладком: неплохо, мол, говорит, с чаем сладенького. Она ему: вот мармелад же. А он эдак ненавязчиво: а кто чего из сладкого предпочитает? Ну, один одно говорит, другой – другое. И тут он – бац! – а халву-то, говорит, небось все уважают! И на мордовку так зверем смотрит. Короче, составили акт. Во до чего тонко умели работать!

Несгибаемый человек этот Гена. Точно, несгибаемый.

Ну а третья записка от жены больше походила на стон, на пожарный колокол. Она грозилась разыскать меня с милицией и жаловалась, что при подобных обстоятельствах не может со спокойным сердцем ехать за границу, как того требовала необходимость в лице, надо понимать, ее нового друга. А в конце усомнилась, жив ли я вообще.

Я написал, что жив.

33

Когда я уже выходил, уже отпер замок, дверь сама открылась и прямо передо мной выставилась слегка подзабытая фигура хозяйки квартиры. От неожиданности мне стало не по себе. Оказалось, вот уже пятый месяц мы не платим за жилье. Удавка на моем горле затянулась еще туже. Дородная тетка, при взгляде на которую на ум приходили семечки, перегородила дорогу и, задыхаясь от ярости, заявила, что либо выселит к чертовой матери, либо плати сейчас. Забывчивость моей жены обернулась катастрофой, а мне платить было не с чего, поэтому я немедленно дал честное благородное слово, что назавтра отдам до копейки, имея в виду призрачную выручку за телевизор. Но тетка была не таковская, до дыр перетертый калач, и мне она не поверила.

– Что ж это вы меня, под домашний арест, что ли? – криво улыбаясь, промямлил я.

– Шутки кончились, – сказала она сурово, задвигая меня внутрь. – Вот имущество арестую, будешь знать. – Она захлопнула за собой входную дверь.

Меня охватила паника. Если она не уйдет или хотя бы не выйдет вон, что мне делать? Нахождение с ней в одном замкнутом пространстве было подобно накаляющейся плите. И главное – никакой возможности законно выпихнуть ее из дому. Взгляд невольно притягивал висевший на стене молоток для отбивки мяса.

– А не хотите ли ( чего? чего?) чаю? – выпалил я в отчаянии.

– Ты мне зубы-то не заговаривай. Я вот тут сяду и не уйду, пока денег не увижу. А не увижу, то в милицию позвоню. Или еще куда. Моя узда крепкая.

Она уселась на стул посредине кухни. Как только поместилась?

– Все вы одним дерьмом мазаны. Один тянул, тянул, все жаловался, что нету, мама заболела, работу потерял, нету, а телевизор вскрыли – а там миллион!

– Понимаете, у нас жена платила. А сейчас она… это… в отпуске. А я, как видите… я без работы. Вот. Но завтра…

– Еще чего! Завтра! Знаю я, какое завтра. Тебя только выпусти. Все в прятки играете. А мне тоже прикажешь в безработную? Дудки! У меня таких четыре квартиры. И все в разных концах города. Пока объездишь по пробкам, башка вон. Такая моя работа.

– Да, но вам нет надобности ждать здесь, – обратился я к ее разуму. – Деньги будут только завтра.

– Где у тебя кровать? Я на ней спать буду. Иди звони, чтоб сюда принесли.

Я обессиленно плюхнулся против хозяйки, не представляя себе, каким макаром от нее избавиться. И тут на улице запела автомобильная сигнализация. Хозяйка вскочила на ноги и подлетела к окну. Я тоже. Орала красная иномарка.

– Вот зараза, – прошипела фурия, – сама включается.

Она вынула пульт, направила в окно, машина умолкла.

– Иду звонить, – сказал я.

В соседней комнате я набрал номер Гены. Слава богу, он был дома.

Еще минут пятнадцать пришлось слушать злобные нотации, мое самолюбие саднило уже кровоточащими царапинами, как вдруг снаружи опять полились знакомые автомобильные трели. Не вставая, хозяйка подняла руку и, повернув пульт к окну, прекратила шум.

– Каждый хочет горшок по своей заднице… – продолжила она свою мысль, но сигнализация заработала вновь. Это было как музыка.

– Да что ж такое! – подпрыгнула она и кинулась к окну.

Машина была на месте и сигналила всеми огнями. С задумчивым видом, сунув руки в карманы, вокруг нее неспешно прохаживался Гена. Тетка нажала кнопку пульта. Машина замолчала. Гена лениво отвел ногу и треснул ботинком по колесу. Иномарка завизжала, как от боли.

Тетка принялась отпирать окно.

– Эй, ты! – крикнула она. – Уйди от машины!

Гена поднял голову, облокотился о капот. И улыбнулся нам. Впервые я видел Генину улыбку. А может, так улыбался Кулев.

– Уйди! Милицию позову!

– Так я ж ничего не делаю, – спокойно сказал Гена.

– Уйди, гад!

– Счас я за гада милицию вызову, – пригрозил Гена.

– Тебе чего, гад, делать нечего?

– Не надо путать божий дар с яичницей, – парировал он и опять пнул колесо.

– Это кто? – задохнулась она.

– Это местный, – подсказал я сзади. – Его только что из тюрьмы выпустили. Или из психушки. Я не разобрался.

– Как из психушки?

– Он такой. Ему ничего не будет.

Хозяйка схватила сумку и сломя голову покатилась вниз.

Я закрыл окно. Прихватил какие-то вещи. Осмотрелся. Потом запер входную дверь на три оборота и ушел. По-видимому, навсегда.

34

Если ты пнешь в сердцах род человеческий, он пнет тебя дважды, четырежды, сотни, тысячи раз. Он будет топтать тебя, пока ты не сдохнешь. Он смешает твои останки с пылью. А пыль разнесет на своих ступнях по всей земле. Он будет плевать на нее. Замесит в грязь. И в лучшем случае сделает из нее какой-нибудь глиняный нужник.

Это как правила игры, в которую мне не играть. Но исполнять их, считается, я обязан.

35

Все шло так, как должно было быть. Моя персона никого особенно не занимала. Не занимала она и меня. Выброшенный вдруг, случайно, я больше не интересовался этим миром, и даже то, что нарождалось во мне самом медленно и неуклонно, подобно далекой волне, не вызывало до поры у меня никакого любопытства. Это не смелость, просто такое состояние.

Я смотрел на лица прохожих, такие разные лица, добрые, озабоченные, спокойные, веселые. Равнодушные. Но в них ничего не зрело. Вернее, этого, разумеется, я знать не мог, но в них не зрелоровным счетом ничего, что имело хотя бы косвенное отношение ко мне. Я больше не был одним из них. Цепь не лопнула, голуби не вспорхнули. Странно, как быстро меня забыли. А вот во мне зрелонечто, отдаленно напоминающее слово очищение. Или зыбкое представление об очищении. Может, в самом трусливом, может, в самом печальном своем виде. Не знаю.

И все же…

В момент, когда меня начало одолевать смутное волнение – не за будущее свое, а за рассудок, – появился Никодим. Человек с таким вычурным именем и выглядел оригинально. Старик не старик, а довольно бодренький такой тип в приталенной рубашке с красными попугаями, распираемой твердым, запущенным пузом, так что спереди край рубашки далеко отставал от ширинки, зато сзади туго обтягивал тощий зад, и в светлой шляпе, из-под которой в разные стороны вились жидкие сивые кудри. Я сидел на бульваре с бутылкой пива. Никодим спешил мимо нетвердой походкой старого алкоголика, вскачку – в его представлении он, видимо, бежал. Пройдя несколько метров, он встал и повернулся ко мне.

– А я тебя знаю, – сказал он.

Я улыбнулся и пожал плечами.

– Слушай, друг, дай-ка оставлю я это у тебя. – И он сунул мне свернутый целлофановый пакет. – За мной погоня.

Не успел я слова сказать, его след простыл. Я просидел еще с полчаса – никто, кроме женщины с коляской, в направлении беглеца не проследовал. Включив воображение, можно было подумать, что он спасается от алиментов, но, впрочем, это выглядело уж слишком неправдоподобно.

Никодим оказался соседом Раисы, правда, я так и не понял, где же он жил. Поздно вечером в дверь постучали – не позвонили, а именно постучали. Раисы не было дома. Я открыл дверь. Передо мной во всей своей красе стоял владелец свертка. Из кармана выглядывало горлышко бутылки. Я взял с тумбочки пакет и молча протянул его незваному гостю.

– У тебя черный хлеб есть? – спросил он.

– Есть.

– Отрежь два куска. Это сало.

– И что?

– Будем есть.

– Что ж, за салом была погоня? – полюбопытствовал я.

– Не, то старые терки. У цыгана, как говорится, коня увел. Там дел на миллион, только не задалось чего-то. Не на того поставили. Меня нюх никогда не подводил, и на тебе! А сало так, драпать мешало. Давай его жрать. За знакомство.

– Ну, давай.

– А ты что ж это, так в сверток и не заглянул?

– Нет.

– Чудак! А если бомба?

Мы натрескались сала с водкой на ночь, и он ушел, взяв с меня слово, что дня через два мы провернем одно выгодное дельце. О каком дельце болела его голова, мне по сей день неведомо.

Никодима одолевали жгучие страсти. Его постоянно кто-то преследовал, он все время скрывался, но мне не довелось увидеть ни одного врага – только много слышал про них от него самого. Он был одержим планами быстрого обогащения, большинство из которых относилось к разного рода тотализаторам. Причем, как он уверял, зарабатывал он не столько на ставках, сколько на тонком прогнозировании и, как я понимаю, торговле этими своими прогнозами, если кому такое добро было надобно. Судя по всему, больших доходов это занятие ему пока не приносило. Хотя телефон и звонил иногда, и разговоры велись заговорщически.

Он появлялся всегда неожиданно, не всегда вовремя и пропадал надолго.

Он был балагур.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю