355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Дмитрий Липскеров » Пальцы для Керолайн » Текст книги (страница 3)
Пальцы для Керолайн
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 09:39

Текст книги "Пальцы для Керолайн"


Автор книги: Дмитрий Липскеров



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Отец как в воду глядел… Начальник все же сходил к врачу и вышел от лекаря с удрученным лицом, и все улыбался в сторону Иосифа, приговаривая:

– Ты смотри-ка, рак у меня… Желудка рак… А у тебя, видать, рака нету…

Нету, – соглашался Иосиф, принимаясь утешать смертельно больного. – Как знать,

– говорил он. – Сейчас рака нет, а завтра может и случиться… Может и на глазу вылезти, и сердце зацепить клешней, а может и прямую кишку скрутить…

Вот где муки-то, когда в туалет по-человечески не сходишь…

– Да… – соглашался начальник и с надеждой смотрел на заключенного. – Может быть, у тебя все-таки будет рак?.. Знаешь, как умирать одному неохота!.. Ни детей нет, ни жены, ни родственников…

– Это верно, – подтверждал Иосиф. – Человеку в одиночестве умирать, что собаке… Все мы под Богом ходим, может, и я завтра раком заболею…

Они посидели немного молча, затем начальник встал, подошел к сейфу, открыл его и вытащил коробочку от патронов. Он вскрыл ее, посмотрел с минуту на два сверкающих камешка и сказал:

– А зачем мне теперь бриллианты?.. Что с ними делать? Али проглотить, чтоб рак своими краями порезали?..

И не успел Иосиф что-нибудь сказать в ответ, как тот опрокинул коробочку в рот и сглотнул камешки…

– Вдруг помогут, – произнес он скорее себе, чем отцу. сел на стул, грустно прислушиваясь к опухоли…

В этот день Иосиф заткнул дырку унитаза тряпкой, дождался, пока начальник опорожнится, переложил фекалии в сито для муки и словно старатель, промыл их под краном. Он был рад, когда в остатках дерьма засверкали бриллианты, так и не помогшие больному избавиться от рака…

Через месяц начальник скончался. И никто в лагере о нем не сожалел, кроме Иосифа…

Был назначен новый руководитель. К счастью для отца, он на был приверженцем каких-либо преобразований и принял в наследство от покойного хозяйство, не собираясь ничего в нем менять.

И Иосиф остался при нем, исполняя свои кулинарные обязанности…

Чтобы обновить пропуск на женскую половину, Иосиф предпринял попытку подкупить нового начальника, и это ему удалось без особых трудностей – достаточно было одного бриллианта…

И жизнь пошла своим чередом… Чем ближе Дзян Цин была к родам, тем больше Иосифа беспокоила одна мысль… Мыслью этой был побег… Крутилась она в голове отца, даже когда он спал, когда ласкал набухающие молоком груди жены, даже когда в сортире сидел…

Нужно бежать, думал он. Во что бы то ни стало уносить из этой загадочной страны свои кривые ноги…

Иосиф сушил сухари, коптил рыбу, еще не зная плана будущего побега, но уже отчетливо видя себя в своей московской квартирке, поглаживающего смуглую головку своего первенца.

Как он там, мой Шива?. – И на отца вдруг накатывали сладкие и горькие воспоминания о прошлом: о солнечной Индии, о первой и горячо любимой жене Индире, разорванной бешеным тигром, о молодости… И были эти воспоминания для него старой милой сказкой, которую ему кто-то когда-то рассказал, как будто он и не был в ней самым главным участником…

Через три месяца, когда лето перевалило за половину, Иосиф стоял над корчившейся в родовых схватках Дзян Цин, от страха вторил ее стонам и сквозь зажмуренные глаза смотрел – не появилась ли оттуда головка младенца… Но ребенок все не рождался, дожидаясь, пока отойдет вся водичка, а тем временем часы перевалили за девять и угроза нависала над молодыми родителями апокалипсисом.

Пошел, пошел!.. – заорал Иосиф нечеловеческим голосом, когда увидел синюю макушку младенца…

На их беду, именно в эту минуту мимо барака проходила надзирательница Ши Линь в сопровождении своих телохранителей. На ней были высокие хромовые сапоги, обтягивающий френч, и в руке она держала маленький хлыст… Она услышала доносящиеся из барака крики, вошла в него, увидела мужчину, держащего на руках вопящего младенца, и Дзян Цин, засыпающую после тяжкой работы…

Телохранители Ши Линь доставили Иосифа с новорожденным младенцем и бессильной Дзян Цин в комнату для допросов Лицо отца к этому времени было уже рассечено надзирательницы, а под пупком невыносимо болело от удара хромового сапога…

Иосифа привязали к стулу, а его жена тем временем держала на руках младенца, который наплевав на критическую ситуацию, сосал материнскую грудь.

Ши Линь отослала своих телохранителей вон и принялась разогревать в печке какие-то инструменты, которые, как впоследствии понял отец, должны были лишить его фигуру мужских особенностей…

Надзирательница уже сдергивала с Иосифа штаны, когда вдруг почувствовала в шее невыносимую боль… Дзян Цин вцепилась зубами в сонную артерию мучительницы, и уже через секунду из разорванной кожи в белый потолок застенка била струя крови… Новорожденный не плакал, не спал, а смотрел на своих родителей глазами полными мудрости и всепонимания…

Китаянка развязала Иосифа, подхватила младенца на руки, они всей семьей выпрыгнули в окно и помчались в сторону мужской зоны, полные страха и отчаяния. Они уже слышали за своей спиной погоню, а когда подбегали к спасительной двери, то отмахивались от свистящих пуль, как от назойливых мух… Иосиф застучал в дверь, и когда охранник отворил ее, уже благодарил Бога за спасение…

Часовой, не говоря ни слова, пропустил отца в мужскую зону, а когда Дзян Цин пошла за мужем, толкнул ее жестоко прикладом в грудь.

– Ее нельзя! – сказал охранник.

– Да как же!.. – вскричал Иосиф. Но поскольку погоня уже была рядом и времени на уговоры не было, он взял у обреченной Дзян Цин младенца, на миг припал к ее губам, а после отупело смотрел, как жена, не желая умирать от вражьей пули, вскинула к небу глаза и загнанной ланью бросилась на колючую проволоку…

Напряжение тока в ограде было высоким, и через полторы минуты от жены Иосифа осталась лишь горстка пепла, струйкой стекшая на чужую землю…

В эту ночь Иосиф бежал… Он прихватил с собою новорожденного младенца, мешок с сухарями и рыбой, двое суток блуждал по лесу, а на третьи бросился в воды Амура, держа ребенка над головой, и был выловлен русскими пограничниками, которые, в отличие от китайских, были добрыми людьми… Они накормили измученного Иосифа, а жена начальника погранзаставы, недавно родившая, не пожалела своей левой груди для младенца-китайчонка…

Иосиф отходил десять дней, а на одиннадцатый дал ребенку имя. Он назвал его Мао. И не в честь китайского руководителя, но в память о начальнике китайской зоны, скончавшемся от рака…

Уже через две недели отец подъезжал к златокупольной и в этот день смог обнять свою мать и посмотреть в глаза старшему сыну Шиве.

Так произошел мой средний брат Мао, который в свой четвертый день рождения приставил к указательному пальцу электрический нож и нажал кнопку…

МАО

Когда Иосиф, после двух лет отсутствия, предстал, перед глазами своей матери, держа на руках сверток с младенцем, та заголосила, то ли от радости, то ли от горя, или вовсе от других чувств, переполняющих старое сердце; взяла из рук сына нового внучонка, а ему слова не сказала…

Сверток развернули, и свету предстал младенец со сплющенной головкой и личиком дауна, разве что язык у него был нормальным – помещался во рту. Старуха всплеснула руками, увидев уродца, а Мао смотрел своими косыми глазами на бабку. И такими умными были его глаза, такая воля исходила из них, что мать Иосифа поперхнулась слезами и отошла за стол, как будто в свертке лежал не младенец, а динамит…

Мао родился абсолютно нормальным ребенком, что подтвердили врачи. Просто внешность у него была, как у дауна, – видимо, хромосомка на каком-то этапе беременности сначала развалилась, а потом, передумав, спаялась вновь…

Бабушка не полюбила своего второго внука, и вовсе не из-за внешности, а скорее из-за глаз, из которых исходило что-то колдовское и страшное. Бывало, когда она брала его на руки, с ней происходили странные вещи. То ей казалось, что она вновь молодая и держит не внука, а сына, что ее груди крепкие и полны молока; то ей чудилось, что она и не человек совсем, а какое-то животное, так что хотелось скакать и прыгать. А один раз, когда она кормила Мао, то превратилась в моток шерсти и так испугалась, что бросила внука на пол. Тот ударился головой, но не заплакал, а смотрел на бабушку злыми глазами и, как ей показалось, криво улыбался…

С тех пор бабушка стала ненавидеть Мао и препоручила его дедушке, вернувшемуся к этому времени в семью. Так они и поделили: Шива – бабушке, Мао – дедушке…

Иосиф же через месяц вновь исчез, растворился в неизвестных краях…

Дедушка яро взялся за воспитание, щедро расходуя нерастраченный запас родительского тепла. Но когда он неожиданно почувствовал себя тяжелым английским танком времен первой мировой войны и испуг свалил старика в кровать с сердечным приступом, душа деда отказалась искать контакт с дьявольским сердцем Мао. Дедушка посоветовался с бабушкой, и они решили отдать дитя Вельзевула в детский сад для детей с аномальной психикой… Мао это почувствовал и, когда ему исполнилось четыре года, в свой последний семейный день рождения отрезал себе палец, выразив этим неудовольствие и протест…

Такая демонстрация еще больше укрепила уверенность бабушки и дедушки в правильности принятого решения, и пасмурным утром внука отвезли на такси в детский сад, находившийся за городом…

В первый же день своей новой жизни Мао перессорился почти со всей группой и избил пятерых мальчиков, проявив при этом незаурядную жестокость и природную силу…

За китайцем установили особый воспитательский контроль, часто запирая его в отдельную комнату. А если Мао буйствовал, то его лишали пищи, а бывало, и пороли смоченной в воде веревкой…

Отличительной особенностью Мао было то, что он почти не разговаривал. И не то чтобы не умел, а просто не хотел. Если его о чем-нибудь спрашивали, он мог в ответ просто молчать, сжимая толстые губы, и долго смотреть в глаза спрашивающего, так что тот обычно не выдерживал и отворачивал свое лицо, будто обжегшись…

Как-то одна молодая воспитательница, очень чувствительная особа, проснулась среди ночи в необъяснимом волнении. Ей казалось, что кто-то на нее смотрит, и взгляд этот – странный, проникающий прямо в мозг. Воспитательница испугалась и долгое время не открывала глаз. Потом все же решилась, но, кроме себя, никого не обнаружила, и так как уже не могла заснуть, решила обойти детские комнаты.

Она зашла в соседнюю палату и увидела бодрствующего Мао. Тот сидел в кровати и смотрел в стену, разделявшую детскую с воспитательской. Ребенок уставил свои зрачки именно в то место, где должна была находиться голова воспитательницы, и покачивался из стороны в сторону. Затем он резко обернулся и молча засмеялся в лицо девушке, обнажив свои редкие, тонкие, как иголочки, зубы… Физиономия ребенка была такой страшной, что чувствительная натура воспитательницы не выдержала, у нее закружилась голова и рыдания сдавили грудь. Она не могла вспомнить, как дошла до своей кровати, и до утра пролежала в каком-то забытьи, а на следующий день взяла отгул, сославшись на болезнь… Впрочем, она так и не вернулась в детский сад. По телефону попросила увольнения по какой угодно причине и больше уже никогда не работала с аномальными детьми…

Как-то раз, когда Мао исполнилось шесть лет, когда была ночь полнолуния и мозг его никак не хотел засыпать, он увидел в окне падающую с неба звезду. Он проследил ее падение и заключил, что она должна оказаться где-то в лесу, неподалеку от детского сада. Мао наскоро оделся, оттолкнул в дверях ночную нянечку, так что та упала, и вышел за ограду. Он быстро шел к лесу. Его не пугала ни темнота, ни вскрики ночных птиц. Он чувствовал себя в кромешной тьме, словно бы это был день, и ноги ребенка безошибочно находили ровную дорогу к намеченной цели…

На маленькой полянке, высвеченный луной, стоял неизвестный Мао предмет продолговатого очертания. И хотя ребенок не знал, что это такое, но сердце его охватил безотчетный восторг, так что он, не раздумывая, потянул к предмету руки и коснулся пальцем металлической стенки. Его глаза расширились от удивления, когда палец в момент прикосновения, словно кусочек масла, растаял, а на обрубке даже не было следов крови.

И после прикосновения Мао увидел, что в предмете образовалось нечто вроде проема, и он, недолго думая, в него и по-хозяйски огляделся… Даже его опыта хватило, чтобы понять, что таинственный предмет являлся космическим кораблем, хотя в нем не было никаких приборов, лишь кресла стояло в пустынном помещении.

Мао уселся в него, поглядел в иллюминатор и захотел взлететь. Корабль тотчас завибрировал и почти бесшумно оторвался от земли, унося ребенка с внешностью дауна за пределы Солнечной системы… Мао посмотрел на другие планеты и звезды, ему вдруг стало скучно, и он подумал о том, что хорошо бы взглянуть на бабку с дедом и на младшего братца Шиву, спящего сейчас в своей теплой кроватке… Ракета развернулась и понесла его обратно к Земле, где подлетела к отчему дому и замерла возле его окон… Бабка спала, а дед сидел на кухне и читал газету, страдая бессонницей. Мао злобно посмотрел на него, а потом пожелал ему боли. Дед мгновенно схватился за сердце и стал сползать со стула… Побелевшими губами он позвал подмогу, бабушка прибежала, бросилась к телефону, вызывая «скорую помощь». Впрочем, космический путешественник решил не добивать деда до конца, и сердце еще до приезда врачей отпустило… На следующий день дедушка рассказывал бабушке, что в момент сердечного приступа ему привиделось лицо Мао – злобное и сатанинское…

Насладившись мучениями деда, Мао залетел с другой стороны квартиры и полюбовался на спящего Шиву. Тот был так красив в своих сновидениях, что тем и спасся от злых козней летучего братца…

Мао почувствовал, что устал, возвратился на полянку, вышел из корабля и, добравшись до детского сада, улегся в свою кровать. Он тут же заснул, и снились ему скромные похороны деда…

На следующий день одна из воспитательниц заметила, что на руке ребенка отсутствует палец. Она некоторое время мучилась, вспоминая, скольких пальцев не хватало у китайчонка до сегодняшнего утра, и пришла к убеждению, что не хватало лишь одного… Куда же делся второй?..

Ночная нянечка, сдавая смену, рассказала, что Мао куда-то ночью выходил с территории, был очень возбужден, но когда он вернулся, нянечка не знала, так как спала каким-то странным для себя глубоким сном… Воспитательница была почти убеждена, что палец у Мао исчез именно этой ночью. Единственным сомнением было то, что на руке у ребенка отсутствовали какие-либо следы пореза

– была аккуратная культя, как будто сформировавшаяся несколько лет назад…

Помучившись, воспитательница решила бросить это дело, не думать о нем вовсе, честно отрабатывать свою смену, а после уходить в постель своего мужа, возглавлявшего неподалеку от детского сада военное формирование средств противовоздушной обороны…

На следующую ночь Мао вновь поднялся с кровати и ушел в лес. Корабль так же, как и вчера, стоял на поляне, мерцая в густом сумраке… Мао вновь протянул к нему руки и с замиранием сердца следил, как еще один палец исчезает с его руки… Он понял, что пальчик служит одноразовым ключи двери корабля и что в лучшем случае он сможет войти в звездолет еще семь раз…

Мао удобно уселся в кресло и понесся к далеким звездам.

Он опять повидал чужие миры, восприняв их, как и подобает ребенку, – не сверхъестественно, а обыденно; испытал в своем малолетстве радость от оргазма, подаренную ему каким-то прозрачным человеком, очень от этого устал и направил корабль к Земле…

Когда корабль проткнул атмосферу планеты, его засекла одна военная часть, которой командовал муж воспитательницы Мао, Его подняли с постели, и в одном исподнем он прибежал на командный пункт. Там он принял для себя не историческое решение обстрелять неизвестный объект ракетами «земля-воздух» и смело нажал кнопку пуска.

Первая же ракета достигла цели. Мао почувствовал, как что-то ударило в стенку корабля. Его выбросило из кресла и шарахнуло обо что-то головой… Затем снова раздался взрыв, и ребенок потерял сознание…

Очнулся Мао на поляне, лежащим в мокрой траве. Рядом стояла скособоченная ракета. Она как-то болезненно вибрировала, а затем медленно стала подниматься, и Мао понял, что она улетает навсегда, бросая его в одиночестве и тоске.

Ребенок заплакал и поковылял к детскому саду, всем сердцем ненавидя эту планету и людей, ее населяющих…

С этой ночи Мао потерял все свои аномальные способности. Его взгляд утратил ту магическую силу, которая повергала окружающих в ужас, но стал просто неприятным и обыкновенно злым. Он уже не мог видеть через стены и что-либо внушать людям… Его способности унесла с собою ракета, оставив душу ребенка ущербной, а лицо уродливым…

Но осталась у Мао природная сила. В школе-интернате, куда его после детского сада отдали бабушка с дедушкой, ребенка сначала попробовали дразнить за толстые губы и маленькие косые глазки. Но когда он избил своих обидчиков до полусмерти, проявив при этом незаурядную жестокость и желание нанести увечье, маленького китайца-дауна стали бояться и старшеклассники, и учителя.

Ему почти никогда не ставили двоек, хотя учился он отвратительно. Боялись мести, и были правы в своих страхах… Один молодой учитель-химик, только что принятый в интернат на работу, за отказ Мао проводить опыт с жидким азотом вкатил ему в журнал сразу два неуда, а на хамские пререкания публично назвал его уродом… В обед учитель выпил стакан чая, в котором было по меньшей мере граммов тридцать соляной кислоты… Из школы беднягу увезли в реанимацию, спасли, но с тех пор желудок у него был одна сплошная язва… Все знали, что кислоту влил Мао, но конкретно этого никто не видел, а потому мер принять не смогли…

За всю свою учебу в школе Мао не только ни с кем не подружился, но и не завел приятельских отношений. Он был все время один, вечно молчал, как немой, и казалось, что гложет его какая-то большая мысль…

Лишь в десятом классе Мао испытал теплое отношение к человеку. Это была девочка из девятого класса – тихая и невзрачная. Она стала единственной, кому удалось узнать близко злобного подростка, заглянуть в его душу и даже полюбить ее…

Это произошло как-то неожиданно. На одной из перемен Мао пригласил девочку прогуляться по парку, находящемуся рядом со школой, как только кончатся уроки.

Она согласилась, так как до этого времени на нее никто не обращал внимания, да к тому же и боязливый интерес к юноше со славой зверя волновал ее неискушенное сердечко…

Они гуляли по осеннему парку, сначала молча, а потом Мао постепенно разговорился, открывая себя как великолепного собеседника, с суждениями о жизни не подростка, но взрослого мужчины…

Вскоре девочке стала интересна не только его дурная слава, но и он сам. Как оказалось, за маленькими косыми глазками и кровожадными губами скрывались тонкие и нежные чувства, и ей было все равно, что они проявлялись только по отношению к ней…

Позже об их связи узнала вся школа. За странной парочкой установили контроль, так как боялись всяких неожиданностей. Следили за ними повсюду, не скрываясь, в основном это делали педагоги-мужчины, да и то только те, которые были физически сильны.

Мао раздражал этот контроль, он чувствовал, что нервы скоро не выдержат и кто-нибудь заплатит за шпионаж проломленной башкой.

Как-то вечером, вооружившись лопатой, он ушел в парк без своей подруги и под покровом наступающей ночи вырыл эемлянку. Он устроил вход между корней рассохшегося дуба и замаскировал его сухими ветками. Затем перетащил из школы несколько старых одеял и устроил в землянке нечто вроде лежбища, где и переночевал медведем в новой берлоге.

Утром Мао съездил в город и раздобыл где-то три капкана для ловли волков, которые расставил вокруг землянки, тщательно их закамуфлировав.

Днем, как обычно после уроков он повел девочку в парк, все время чувствуя позвоночником слежку. Неожиданно он схватил подругу за руку, потащил ее в сторону, и они побежали, стараясь оторваться от преследователей…

Позже, в землянке, когда волнение девочки пошло на убыль и сердечко застучало спокойнее, Мао положил свои могучие ладони на ее неразвившиеся груди и стал ласкать их нежно, как большой зверь ласкает своего новорожденного детеныша. И не было в его действиях никакого опыта, был лишь один могучий инстинкт продолжения рода человеческого… И если бы Мао хоть на миг задумался о смысле этого инстинкта, хоть на минуту попытался контролировать свои действия, то несомненно бы понял, что совершает акт, противоречащий всей его природной философии, всему его существованию. Он ненавидел человечество и, наверное, не захотел бы принимать участия в его воспроизводстве. Но инстинкт на то и инстинкт, что даже человека лишает разума, оставляя высокой материи лишь функциональные способности…

Девочка после этой ночи забеременела и по неопытности узнала об этом лишь на четвертом месяце. Ее тошнило, и она обратилась к интернатскому врачу, который, ухмыляясь, сказал, что она скоро станет матерью, а на прощание съязвил, что уж больно молодая мамаша будет у отпрыска.

06 этом событии, конечно же, узнала вся школа. Одноклассники говорили, что девочка родит злобного медведя, а сердобольная учительница географии на ушко уговаривала девочку решиться на искусственные роды, чтобы, не дай Бог, у нее не родился дебил…

Только Мао ничего не знал. Подруга, боясь его гнева, не сказала о своей беременности, а так как он ни с кем не общался, то и мерзкие слухи до него не дошли…

Обо всем он узнал лишь через месяц, когда девочку нашли повесившейся в парке.

Ее душа, не выдержав всеобщего осуждения, решила не мучиться более, а просто отправиться в полет к вечному счастью…

После этого события вся школа замерла в страхе, ожидая неминуемой мести Мао.

Но месть не следовала, наоборот, китаец вел себя менее агрессивно, чем всегда, хоть и по-прежнему был замкнут…

Мао рассудил, что само провидение спасло его от ошибки, забрав подругу и неродившегося ребенка в неизвестные дали, в другую жизнь. Отныне ему нужно быть осторожнее, и если инстинкт все же берет верх над его разумом, то должно и позаботиться в здравом рассудке об избежании нежелательных последствий…

Мао закончил школу и поступил на философский факультет. Проучился на нем два года и, разочаровавшись, ушел. Его раздражал тенденциозный подбор философских школ, и он сам решил изучать то, что ему нравится, а если удастся, то и создать собственное философское учение…

Со школьной поры он больше не встречался с женщинами, не симпатизировал им, борясь с влечением, сублимируя в науку, а вскоре и влечение прошло, незаметно, без волнений…

Когда Мао исполнилось двадцать три года, он впервые в жизни написал научную статью под названием «Мизантропия и космос», которую опубликовали в приличном столичном журнале, а впоследствии ее перепечатали и несколько зарубежных изданий. Основная мысль статьи заключалась в том, что нелюбовь к человеку исходит из космоса, что в скором времени мизантропия захватит все человечество и нынешняя точка отсчета морали полярно изменится… Мысль, изложенная в статье, была не нова, но само построение было столь логично, такая уверенность исходила из каждого умозаключения, что автор безусловно заслуживал уважения и обращал на себя внимание.

Вскоре Мао стал получать заказы на написание статей от всевозможных западных философских журналов. Он с удовольствием брался за них, писал быстро и умно, и заказчики, как правило, были довольны. Перо его крепло, мысль мужала… Когда Мао исполнилось двадцать шесть лет, на одной из научных конференций он увидел женщину, которую неожиданно для себя полюбил. Вначале он боролся с этим чувством, испытывая по отношению к себе бешеную злобу. Но вскоре ненавистное чувство завладело всем существом китайца, мучило его вечерами и будило ранним утром… И наконец Мао сдался ему, измученный и истерзанный могучей силой, против которой всю жизнь боролась его философская мысль…

Он дал возможность любовной истоме вытеснить рассудок, весь отдался чувству, но вдруг обнаружил, что тело не готово к новому качеству, что годы вытеснения инстинктов дали свой результат. Организм молчал, не реагировал даже на самые пикантные фантазии. Сначала Мао пытался себя убедить, что оно к лучшему, что именно этого он и добивался. Но поскольку чувства уже победили сознание и он весь был в их власти, сердце китайца захлестнули жестокие страдания. Мао мучился ночами, скручивая из простыней веревки, боялся одной лишь мысли о своей любимой женщине и ощущал себя неполноценным уродом.

Целый месяц он был в плену отчаяния – похудевший, заросший волосами, грязный и вонючий, как крокодил. Но как-то ранним весенним утром он проснулся с решимостью в глазах, которая обязательно приходит после отчаяния, издал могучий рев, как будто призывал на бой соперника, хлестнул себя пару раз по щекам, так что на губе выступила кровь, и вышел на улицу, к весенним ручьям, к ненавистному ему человечеству…

Он купил маленькую одноместную палатку, рюкзак, продуктов на месяц, билет на самолет и, уже не возвращаясь домой, не сказав никому ни слова, улетел к морю, в Крым…

Морские пляжи в апреле всегда пустынны, но Мао „ боясь человеческих глаз, забрался в самое глухое место, где не было ни одного строения, где были только крутые скалы и вопящие чайки. Он поставил палатку и стал жить в ней „ сосредоточившись на своем больном организме.

Мао дал слово, что откусит себе палец в случае выздоровления, а если понадобится, отгрызет и всю руку.

Когда кончились привезенные продукты, он залезал в еще холодное море, обдирал с ближайших скал мидий и пожирал их сырыми, не обращая внимания на их попискивания, круша свои зубы недоразвитым жемчугом…

Прошло два месяца, но главная мышца в теле по-прежнему молчала. Остальные же мышцы наливались силой, и Мао стал похож на слона – медлительный, с мощными ляжками, с маленькими глазками…

Не желая, чтобы отчаяние вновь завладело всем его существом, он решил обратиться к Богу. Но к какому?.. Рожденный от китаянки и еврея, живший всю жизнь на территории православия, он мог выбирать из трех богов по своему усмотрению… И тут Мао неожиданно вспомнил своего отца, о котором не думал уже с десяток лет., и кровь его немного потеплела…

На следующий день, когда солнце зависло в зените, Мао, сидя на краю скалы, ощущая под собой море, сделал себе обрезание. Бритвой он срезал свою крайнюю плоть и кольцом надел ее на палец. Затем залез по пояс в соленое море и стоял в нем, сжав зубы в пока не остановилось кровотечение…

Таким образом он дал обет Богу всех евреев, Богу своего отца…

Начинался купальный сезон, и отдыхающие осваивали новые пляжи, подбираясь к стоянке Мао. Как-то он заснул на скале, а проснувшись, увидел под ней маленький нудистский пляж.

Несколько женщин и мужчин подставили свои обнаженные тела под солнечные лучи и молча, слушая накатывающиеся волны, дремали…

Мао неожиданно для себя залюбовался этой картиной, успокоился, а когда вдруг посмотрел на низ своего живота и увидел возрожденную жизнь, то издал победный вопль, до смерти напугав нудистов… Он зашел в свою палатку и повязал бантом красную ленточку на оживший орган, отмечая тем самым праздник. Затем сунул в рот палец и изо всей силы сомкнул на нем острые зубы, выплюнул его, откушенный, в море и, окровавленный, с украшенным половым органом, появился на нудистском пляже. Загорающие, пришедшие в панический ужас от открывшейся им картины, похватали свои вещи и побежали с пляжа, оставив торжествующего Мао одного. Китаец громогласно расхохотался и стал сворачивать свой лагерь, готовясь к обратной дороге.

Мао вернулся в столицу, возрожденный, с еще более обезображенной рукой, с кольцом крайней плоти на одном из уцелевших пальцев и вдруг позабывший о своей любви, с приходом здоровья покинувшей его душу.

Подходя к своей квартире, он увидел воткнутый в щель бланк поздравительной телеграммы, в которой было написано: «Поздравляю днем рождения зпт желаю счастья эпт здоровья зпт любви тчк твой отец Иосиф».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю