Текст книги "Фантастика 2003 Выпуск 2"

Автор книги: Дмитрий Казаков

Соавторы: Юрий Бурносов,Леонид Каганов,Сергей Чекмаев,Олег Овчинников,Сергей Герасимов,Владимир Антонов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Наталья Егорова. Лиля

На столе в пластмассовом стаканчике сиротливо застыли кисти. Ее кисти, тщательно вымытые, оставшиеся без работы. Навсегда… И небрежно брошенный на спинку стула рабочий халат в разноцветных пятнах.

Лилька, Лилька, как же это?..

Я вскочил, безумно заметался по комнате, с размаху ударил кулаком в стену. Застыл, приходя в себя от боли в рассаженных костяшках пальцев. Она была слишком слабой, эта боль, она не могла заглушить ту, огромную, что заполняла все мое существо. Бесконечную боль от бесконечной потери.

Всего несколько дней назад я стоял в больничном коридоре, бессмысленно разглядывая большую истекающую слезами сосульку за окном. Солнце яростно заливало убогий дворик, и этот свет казался ненастоящим. Не могло быть так светло и ярко там, где произносился приговор:

– Мы не всесильны. Ничего нельзя было сделать. Ваша жена скончалась.

Пожилая докторша с участливым лицом протягивала мне стакан с прозрачной едко пахнущей жидкостью и продолжала что-то говорить. А я понимал одно: час назад я убил свою жену.

Когда Лильку вытаскивали из покореженного автомобиля, на ее лице застыла легкая улыбка. Она так и не поняла, что произошло.

– Ну же, Крыска, мы уже опаздываем. Я договаривался с Ромкой на три часа.

Она поморгала в мою сторону свеженакрашенными ресницами.

– Не могу же я ехать в таком виде. Погоди.

На мой взгляд, вид был совсем неплох. Впрочем, я никогда не замечал особой разницы между Лилькой накрашенной и Лилькой "в естественном состоянии". Но для нее, нечасто выбирающейся из дома, "боевая раскраска" казалась необычайно важной.

– Пробок сейчас нет, – она провела тонкую линию помадой по верхней губе. – Доедем быстро, тем более, что за рулем будешь ты.

С этим я мог бы поспорить. Лиля водила машину более рискованно, и штрафы в нашей семье собирала, в основном, она.

Мы все-таки опаздывали и, выезжая на Кольцевую дорогу, я прибавил скорость. Лилька пребывала в прекрасном настроении, развлекая меня анекдотами. Из приемника лилась ненавязчивая музычка. Мы укладывались в джентельменское получасовое опоздание, а значит, все было в порядке. Я перестроился в крайний правый…

И увидел ее в последний момент, когда разум уже ничего не успевал просчитать. Дура с коляской, которую понесло наперерез автомобилям, идиотка с пустыми глазами обколотой. Если бы я успел сообразить, если бы я хотя бы успел понять! Но остались только рефлексы: резко вывернутый руль, бешеный визг тормозов, удар сзади, заставивший дряхлую "копейку" прыгнуть вперед, и толстый ствол, на котором я в последнее мгновение отчетливо увидел коряво выцарапанную надпись: "Так жизнь играет в шутки с нами".

Играет в шутки, да.

Почему я отделался разбитой бровью и парой ушибов, а Лилька погибла сразу и вдруг, не успев даже понять, что вот оно – небытие? Почему уродка с коляской, рыдающая возле милицейской машины, осталась жить, а Лилька – чудесная моя жена, которая тоже могла бы когда-нибудь выйти с коляской из дома – погибла? Почему убить ее было суждено именно мне? Я действительно любил ее…

Черное солнце, жестоко заливающее умерший мир ослепительным светом. Жадно разверстый зев могилы…

В гроб я не заглядывал. Совсем. Я не мог увидеть ее – такую.

Пальцы бездумно перебирали ее эскизы. Толпа беленьких недорасписанных матрешек лупоглазо глядела на меня с этажерки. Из застекленного шкафа смотрели готовые куклы – те, с которыми Лиле жаль было расставаться. На нарисованных лицах – легкие улыбки, пестрые цветы на платках, цветы на сарафанах и в нарисованных руках. Порой вечером она и встречала меня с кисточкой в руках, одновременно разогревая обед и вырисовывая пестрые завитушки на гладком дереве. В забавных игрушках была вся ее жизнь, которую я слишком редко разнообразил совместными походами в театр или в гости.

Последнюю матрешку она отнесла в сувенирный магазинчик к знакомой заведующей как раз неделю назад. Хохочущую матрешку в платке под хохлому – золотые невиданные цветы на красном фоне.

В последний день Лиля тоже надела красное платье. На нем незаметна была кровь, и оттого казалось, что она просто задремала. И улыбается во сне.

Я натянул куртку и вышел в апрельскую грязь и слякоть.

Увешанный картинами, коллажами, подарочным оружием, со шкафами, густо заставленными сувенирами, посудой, игрушками, и витринами, сверкающими разноцветьем камней, магазинчик был пуст. Я двинулся мимо гжели, янтаря и керамических на злобу дня статуэток – пьяниц и поросят. В шкафу у окна в пестром матрешечном хороводе стояла и хохломушечка, последняя Лилина работа. Собранная. В самом углу. Укоризненно, несмотря на задорную улыбку, глядя на меня зелеными глазами. И мне показалось, что я сейчас услышу Лилькин голос:

– Смотри, какая симпатяшка получилась, правда?

Несмотря на двенадцать лет, что она занималась росписью, ей по-прежнему нужно было подтверждение удачности каждой работы. И я опять кивну:

– Очень здорово. – И поцелую ее в лохматую светловолосую макушку. Она ласково потрется затылком об мое плечо и…

– Вы кого-то ищете?

Я никогда не видел здесь этого продавца. Старик с темным как мореный дуб морщинистым лицом старой черепахи и глубоко посаженными непроницаемо-черными глазами, он подкрался незаметно, словно материализовался из воздуха.

– Я хотел бы забрать оставленную на комиссию матрешку, – я протянул ему квитанцию.

Старик медленно посмотрел в бумагу, перевел взгляд на мое лицо.

– А Лилечка?..

– Она… – я с усилием проглотил комок. – Она не придет.

"Никогда", – хотел добавить я, но промолчал. Мне показалось, что старик понял меня и без слов, потому что взгляд его стал сочувствующим. Пожевав впалыми губами, он позвенел связкой ключей, отпер стеклянный шкаф и достал мою матрешку.

Расписная кукла ярким цветком встала на поверхность витрины, отразившись в зеркальной поверхности железного самоварчика. Я взял ее, ощутив привычную гладкость лакированного дерева. Зеленые глаза нахально улыбались мне.

"Никогда не крути матрешку – ломай", – говорила мне Лиля. Я взялся за края куклы, намереваясь ломающим движением разделить ее, открывая верхнюю из семейки. И был немало удивлен прикосновением морщинистой ладони, накрывшей мою руку.

– Не торопитесь, – старая черепаха покачала головой на морщинистой шее. – Это слишком легко – открыть новый… мир.

Я почувствовал себя персонажем пьесы абсурда. Старик отобрал у меня хохломушку, погладил куклу старчески скрюченными пальцами.

– Матрешка… вещь в себе. Вещь внутри себя и такая же, как она сама. Почти такая же, и чуть-чуть другая. И каждая хранит в себе свой мир. Такой же и чуть-чуть другой. А может быть, чью-то судьбу. Такую же и чуть-чуть другую. Чем глубже, тем больше непохожести. Что может быть проще, чем ее открыть? Чем открыть мир? Чем изменить судьбу?

Я испугался. Сумасшедший старик в пустом магазине моргал на меня черепашьими глазами и нес совершеннейший бред. Сам не понимаю, что остановило меня, не дало выбежать на яростное солнце к шуму улицы.

Старик медленно кивнул:

Ты понимаешь. Открыть мир легко. Нелегко его изменить. Чтобы мир стал другим, нужна жертва. Чтобы изменить одну судьбу, нужно пожертвовать другой. Чем глубже, тем больше изменений. И тем большим придется жертвовать.

Деревянная кукла звякнула о стекло витрины.

– Возьми.

И я внутренне содрогнулся почему-то, сжав в ладонях расписную матрешку.

Я засунул ее в нижний ящик письменного стола, зарыл в груду старых квитанций. Я понимал, что это чистой воды паранойя, но не мог вынести ее понимающий улыбчивый взгляд. И не стал ее открывать. Чудовищная ересь о "вещи в себе" не забывалась, заставляя меня порой задумываться о странных вещах. Например, что было бы, если бы мы не поехали на день рождения к Ромке Гущину. Или не опаздывали. Или идиотка с коляской забуксовала на обочине и не успела…

Я открыл ее через неделю.

Мир сошел с ума. Абсолют выворачивается наизнанку, пугая собственной неопределенностью. Тени несбывшегося мечутся вокруг, цепляясь за клочья сегодняшнего дня. Рвущаяся ткань реальности обнажает искореженные грани пространства. Едва удерживающееся на грани безумия, сознание успевает на миг зацепиться за бесстрастные неживые взгляды незаконченных матрешек. Шкаф, из которого на меня таращатся их глаза с бледных деревянных лиц, медленно кренится вбок. Кривится, стекая к вздыбившемуся полу, массивный деревянный карниз. А кисти в пластмассовом стаканчике начинают отплясывать безумный танец.

Миг – и нет ничего. Показалось?..

– Игорь, ты почему не торопишься? Нам выходить через четверть часа.

Я откладываю газету.

– Знаешь, Лилюш, может, ну его, день рождения этот! Позвоним Ромке, скажемся простывшими или что-нибудь еще…

– Что это ты еще придумал? – голос Лили становится сухим и холодным.

– Мы с тобой так долго не сидели дома просто так. Или вообще давай пойдем погуляем в Нескушном саду, а? Или в кино?..

И я понимаю, что ничего не выйдет, когда она поджимает старательно накрашенные губы.

– Ну знаешь! В конце концов, Гущин – не только твой сотрудник, он еще и мой однокурсник. И если ты хочешь целый вечер тупо смотреть телевизор, то я не собираюсь тебе мешать!

Хлопнула дверь. Я потерял драгоценные секунды, впрыгивая в ботинки.

– Лиля! Лиля-а!

Но грязно-голубая наша "копейка" уже выруливала со двора, взвигнув тормозами на повороте. Я бросился ловить частника.

– На Кольцевую! Я покажу.

Да, я слишком хорошо знал, куда ехать. Мужик за рулем явно принял меня за сумасшедшего, но, сложив в нагрудный карман аванс, молча рванул с места.

Я опоздал.

Милицейский фордик молча моргал сине-красным, двое в грязно-белых халатах поверх курток деловито тащили носилки с черным мешком. И рыдала всклокоченная идиотка с рыбьими глазами, цепляясь за ручку коляски, в которой, захлебываясь, орал младенец. А у меня в ушах звенел скрежет жуткого удара, когда копейка влетела в корявый ствол с дурацкой надписью "Так жизнь играет в шутки с нами". Влетела левой стороной.

Рулевая колонка насквозь пробила ей грудь.

И опять бьет в глаза сумасшедшее яростное солнце. А сосулька капает прозрачной кровью на обшарпанный карниз.

– Не казните себя. Вы не могли этому помешать, – тихая докторша кладет пухлую ладошку мне на плечо.

Не мог помешать? Не смог изменить…

Я открыл следующую матрешку, хитро подмигивающую мне синими глазами, в день похорон. И мир снова сдвинулся с привычного места.

Я поругался с Гущиным за две недели до его дня рождения.

– Крыска, ты все рисуешь? Пойдем, прогуляемся.

– До магазина и обратно?

Я потерся носом об ее плечо. Лиля недовольно дернулась, предусмотрительно отведя от работы кисточку в красной краске:

– Не подлизывайся.

– Поехали на ВДНХ?

Мы любили этот парк с его прудами, фонтанами, запущенными аллейками и неожиданно ухоженными клумбами. Я не мог помнить выставочные времена ВДНХ – в те годы мы с Лилей жили в Питере, но и пестрота мелких торговых павильончиков развлекала нас. Даже зимой, когда безлюдные заснеженные аллеи дремали под мягким серым небом.

У нас был свой ритуал. Мы выходили из электрички на платформе "Останкино", переходили широкую улицу напротив телебашни и неторопливо шли вдоль пруда, кидая крошки нахальным уткам. И дальше дворами, тропинками – до калитки у павильона метеорологии, где нынче продают мед и очки.

Лиля оживленно рассуждала насчет нашего сегодняшнего маршрута в парке, когда на светофоре загорелся зеленый. Я шагнул на мостовую и неловко споткнулся, пытаясь обойти грязную лужу. И в тот же миг в уши ворвался душераздирающий визг тормозов, а затем раздался глухой удар, от которого сердце попыталось выпрыгнуть из груди.

Первое, что я увидел, поднимая глаза, был Лилин ботинок – коричневый, на практичном каблучке, почему-то валяющийся в луже почти у самого тротуара. И только потом, уже придавленный к земле невозможной болью, смог перевести взгляд на бесформенную груду, еще мгновение назад бывшую Лилей.

Бывшую моей женой.

Я опять не успел…

И, прижимаясь лбом к холодному стеклу, за которым об выщербленный карниз мерно бились прозрачные капли, я мучительно искал выход из замкнутого круга, начинающегося с матрешки, а заканчивающегося истошным визгом тормозов.

И открывая матрешку – усмехающуюся, с глазами цвета ореха – я уже знал, что нужно изменять нечто большее.

Письмо застало меня на кафедре, где я торопливо прихлебывал чай в слишком коротком перерыве между двумя группами бестолковых студентов, возжелавших изучать физику. Или, точнее, уступивших желанию родителей и собственному нежеланию пополнять армейские ряды.

Я пробегал глазами по ровным строчкам:

"Ваше выступление на VII международном семинаре… привлекло особое внимание… тематика Вашего проекта близка… было бы полезным объединить усилия… Наш институт занимается проблемами… приглашаетесь на должность ведущего научного сотрудника с окладом… Жилищная проблема может быть решена за счет…"

Буквы электронного письма расплылись перед моими глазами. Я хорошо помнил, что сулило мне согласие на эту работу. Я бросил, наконец, опостылевшее преподавание, мы переехали в Москву, получили (действительно!) крохотную, но уютную квартиру, и жалкие кафедральные копейки превратились во вполне приличную зарплату. И Лилька, наконец, перестала шлепать по лужам мокрыми ногами в дырявых сапогах. И мы даже выбрались летом на море.

Но я слишком хорошо помнил и другое. Скрежет тормозов, жуткий звук удара и издевательскую надпись "Так жизнь играет в шутки с нами" на корявом стволе.

И знал, что не имею права ошибиться.

Я ответил на предложение вежливым отказом. И ничего не рассказал о нем дома.

Прошло два года. Лиля по-прежнему рисовала, пытаясь поддерживать наш скудный бюджет на грани "вымирания". Я исправно отчитывал по 6-9 академических часов в день. И все, что мы могли позволить себе иногда на выходных – это зайти в крошечное кафе на Мойке, возле которого несколько лет назад познакомились.

В ту среду Лиля ворвалась домой с горящими глазами.

– Меня приглашают в Москву. На выставку, – выпалила она с порога. Сердце мое мучительно сжалось в леденящем предчувствии.

– Крыска, может быть, не стоит? – начал обхаживать я ее. – В Москве полно своих художников, и работают они наверняка не хуже. Ну что тебе может светить? И потом, дорога, гостиница… Я уже понимал, что взял не тот тон: нельзя было задевать Лилькино самолюбие, тем более, что сама она уверенностью в себе не отличалась. Но я слишком ясно предчувствовал приближение трижды пережитой мной трагедии, и разум мой отказывался рассуждать здраво.

– Ты никогда меня не понимал! – закричала она. – Ты считаешь, что важнее физики твоей ненаглядной ничего нет, а жена должна стоять у плиты, пока ты разъезжаешь по своим конференциям!

– Лилюшка, погоди, ну давай подумаем…

– Мне такой возможности больше не представится, этот шанс выпадает только раз! И не смей вмешиваться в мою работу!

Такого скандала между нами еще не возникало. И она не дала мне даже проводить ее на вокзал, не говоря уже о том, чтобы сопровождать до Москвы. И в глазах ее, уходящей, блестели злые слезы.

Минуты текли талыми каплями, разбиваясь о карниз моей тревоги. И когда поздно вечером я почувствовал, что сердце мое содрогнулось и, оборвавшись, провалилось в небытие, все было уже кончено. И поздно что-либо предпринимать.

И похоронный звон телефона уже ничего не менял:

– Это Игорь Селиванов? Ваша жена…

Конечно, это был несчастный случай. Опять. Я снова раскрыл не ту судьбу.

Я сжал в пальцах последнюю оставшуюся матрешку, неожиданно серьезную. Я вглядывался в ее голубые глаза, безуспешно пытаясь найти в них ответ. Чем я мог пожертвовать во имя жизни той, которую мне раз за разом не удавалось спасти? Чем еще?

– Чтобы изменить одну судьбу, нужно пожертвовать другой. И чем глубже, тем больше жертва, – словно наяву услышал я голос странного старика.

Я отказался от вечеринки, от друзей, от работы и обеспеченной жизни. Но хранительница судьбы – вещь, таящая в себе слишком много миров, чтобы это можно было постичь разумом – лишь насмехалась надо мной, нахально наблюдая за моей жизнью нарисованными глазами с деревянного лица. Что еще я мог бросить под ноги судьбе, пытаясь найти единственно верный путь? Разве только… себя?

Я медленно раскрыл последнюю матрешку. И мир привычно сошел с ума.

На свинцово-бурой поверхности Мойки истерично бился чей-то оброненный красный шейный платок, чудом не тонущий в мутной воде. Красный платок с золотыми хохломскими цветами.

Я смотрел на воду, потому что не мог заставить себя обернуться. Потому что помнил, что должно произойти сейчас, буквально сию минуту. И знал, что я должен сделать.

Она вынырнула из-за угла: легкая, словно гонимый сырым питерским ветром лист. Светлое пальто, сапожки на практичном каблуке, тряпичная сумка с вышитым задорным щенком. Я знал, что в сумке этой – четыре матрешки, которые она с утра неудачно пыталась пристроить на столы продавцов возле Спаса-на-Крови. Потому что это была Лиля.

Лилечка.

Моя будущая жена. Или бывшая. Живая. И еще не знакомая со мной.

Лиля легко соскочила с тротуара, шагнув к мосту. Но, забыв о коварстве неремонтируемых дорог, оступилась и со всего размаху села в талую лужу, неловко подвернув ногу. Обиженно скривилось ее милое лицо.

Я подбегу к ней, подниму, помогу отряхнуться. Окажется, что ногу она все же слегка растянула и заметно хромает. Мы зайдем в безымянное крохотное кафе всего на четыре столика, где у окна стоит аквариум и готовят удивительно вкусный капуччино. Мы проболтаем до вечера, меряя шагами стылые набережные, я провожу ее до дома и, едва войдя в свою квартиру, брошусь к телефону, чтобы пожелать ей спокойной ночи.

Через несколько месяцев мы распишемся.

А еще через три года я буду стоять в залитом солнцем больничном коридоре и кроме боли чудовищной утраты ощущать невыносимое чувство вины. Потому что так и не смог ничего изменить.

И поэтому я сделаю последнее, что мне осталось.

Я не двинусь с места.

Она попыталась подняться, но замерзшая ладошка скользнула по льду, и Лиля снова плюхнулась в лужу. Она посмотрела на меня – ожидающе, но я не двигался. Я только впитывал всем существом это лицо, и этот сердитый взгляд, и щемяще-знакомый жест. Потому что мы никогда больше не встретимся.

Потому что это моя последняя жертва.

К ней подошел молодой человек в кожаной куртке, поигрывая ключами от автомобиля. Поднял, помог отряхнуться, что-то сочувственно произнес. Лиля улыбнулась – знакомо и трогательно.

А я отвернулся к темной воде, на которой упрямо и безнадежно трепетал цветастым крылом красный платок. Я сделал все, что мог.

Я знал, что буду искать на столах возле Спаса-на-Крови или в маленьких сувенирных магазинчиках матрешку, подписанную Лилей. Матрешку в красном хохломском платке с насмешливыми зелеными глазами.

И не буду ее открывать.

Галина Полынская. Чужое сердце

В моей груди бьется чужое сердце. Я поняла это сегодня утром. Мое собственное стучало спокойно, задумчиво, ведь оно было у себя дома, а это бьется робко, чуть что – готово испуганно сорваться. Кто твой хозяин, сердце? Познакомь меня с ним. Не бойся меня. Если уж ты здесь, осваивайся, осматривайся, привыкай. Конечно, можно было сделать вид, что мы с тобой не заметили подмены, но ты совсем другое, да и я, наверное, совсем не похожа на твою прежнюю владелицу. Или владельца? Интересно, мы с тобой теперь вместе навсегда или на время? В любом случае я полюблю тебя, а ты ответишь мне взаимностью? Приложив ладонь к груди, я смотрела в потолок и слушала печальный, тихий голос нового сердца. Тонко запиликал телефон. Я поискала в складках покрывала маленькую серебристую трубочку. – Да? – Приветик. – Привет, Лоя. – Не хочешь выйти погулять? Такая чудесная погода, мы с ребятами собираемся посидеть в кафе на Монмартре. – А в каком именно? – Ну, в нашем, у собора Санкре-Кер. Ты придешь? – Не знаю. У меня чужое сердце. – Да? Вот здорово! А давно? – Возможно пару дней, я только сегодня заметила. Может, надо оставаться в кровати? – Да нет, что ты, живи как обычно, никакого специального режима не требуется. – Все-таки это… необычно. Их действительно меняют незаметно, никаких следов – ничего. Просто однажды понимаешь – у тебя другое сердце. Потрясающее ощущение. – Ния, поздравляю! Честно сказать, в глубине души, я знала, что ты будешь первой из нас! Это такая честь! Ты сдала свой первый и, наверное, самый главный жизненный экзамен! У тебя все получится, даже не сомневайся! Так ты придешь в кафе? Ты должна всем об этом рассказать! – Да, пожалуй, – я мысленно подсчитала время пути от Патриарших до Монмартра. – Буду где-то часа через полтора. – Так долго? – Я еще в кровати лежу, пока оденусь, позавтракаю… – Позавтракаешь с нами! Ждем! – весело перебила Лоя и отключилась от связи. Кровать заправлять совсем не хотелось, этот ежеутренний, набивший оскомину ритуал никак не вязался с тем, что я чувствовала. Итак, покрывало небрежно отброшено в сторону, прохладная вода приятно освежила лицо, волосы стянуты в хвост и закручены в узел, из гардероба выбрано короткое легкое платье зеленого летнего цвета, на ноги белые туфли на невысоком каблуке, в белую сумку – телефон, кошелек, помаду, пудреницу и можно было отправляться. Закрыв за собою дверь, я сказала, обращаясь к едва заметной голубой панели в центре: – Все, я ухожу, возможно, меня не будет целый день, так что все сообщения перенаправляй на мой карманный телефон. Послышались тихие щелчки блокировки дверных панелей, включилась сигнализация, противопожарка, отключилось электричество и вода. – Счастливого пути, Ния, возвращайся поскорее и ни о чем не беспокойся, я за всем здесь присмотрю, – ответила моя квартира приятным голосом молодого человека. Когда я только въехала сюда, и надо было выбирать голосовое сопровождение для системы домашнего управления, я остановилась именно на этом: 7-16 «Май». Я не знаю, даже не представляю себе, какой он, этот молодой человек, чей голос каждый день желает мне доброго утра, приятного аппетита, напоминает, что в комнате слишком душно или, напротив, слишком холодно, желает счастливого пути, приветствует, когда возвращаюсь, не знаю, как его зовут на самом деле, или это настоящее его имя, но привыкла к нему, как к родному, порою даже скучаю, если долго не бываю дома. Не хватает ласкового: «Доброе утро, Ния»… Имя «Май» ему очень подходит. Чудесное имя. Я думаю – он брюнет и у него синие глаза. Солнечное яркое утро заливалось птичьими трелями из хорошо замаскированных динамиков. Птицы не жили вблизи транспортных развязок и растительность в окрестностях трасс почти вся искусственная, зато цены на аренду квартир гораздо ниже, чем в районах с натуральной зеленью и живыми птицами. Ну, что ж теперь, зато транспорт всегда рядом, а искусственные деревья даже на ощупь от живых почти не отличаются. Пешеходная лента доставила меня на платформу «Патриаршие пруды». Я частенько задумывалась, почему у этого транспортного узла такое странное название? От него веяло какой-то романтической тайной, оно совсем не подходило к одетой в стекло и металл платформе. Парижская стрела стояла полупустая. Я села в свободную кабинку и защелкнула на талии скобы безопасности. Оператор стрелы прошелся по рядам, проверяя все ли в порядке, и вскоре из динамиков зазвучал женский голос: – Мы приветствуем вас на борту пассажирской стрелы Москва-Париж, напоминаем, что стоимость проезда включена в стоимость посещения города. Не забудьте надеть маски при вхождении в зону турбулентности пространства. Экипаж желает вам приятного пути. Зазвучала легкая музыка, окна сделались непрозрачными и я, устроившись поудобнее, закрыла глаза, вслушиваясь в биение сердца. Май, я скоро вернусь… Движения стрелы, как обычно не чувствовалось, казалось, она стоит на месте. – Мы входим в зону турбулентности пространства, – сквозь музыку произнес женский голос, – наденьте, пожалуйста, маски. Не открывая глаз, я взяла из отсека кабинки маску, на ощупь расправила ее и прижала к лицу, решив не натягивать крепления на лоб и затылок. Ноздри защекотал легкий запах озона, темные веки затревожил сиреневый свет, виски на секунду сдавило. Женский голос произнес: – Экипаж стрелы желает вам приятного времени в городе-музее Париже. Я сняла маску и положила в отсек, окна стрелы светлели, становясь прозрачными. Платформа дышала летом. Пешеходная дорожка доставила нас ко входу в Париж. Расплатившись, я отказалась от гида и направилась к прозрачным воротам Оградительного Купола музея. До Монмартра решила пройтись пешком. Неужели по этим дорогам когда-то ездили машины? А в этих домах жили люди? Поверить невозможно. Кафе, магазины и сувенирные лавки создавали иллюзию живого города, но мне хотелось замереть у какого-нибудь фонтана, закрыть глаза и представить музей настоящим городом с машинами, толпами спешащих людей, птицами и запахом жареных каштанов. Говорят, здесь когда-то жарили каштаны прямо на улицах. Я однажды видела один в Лувре. Непреодолимо хотелось разбить непробиваемое стекло, взять в руку маленький коричневый кругляшок, взвесить, покатать на ладони, раскусить его панцирь, заглянуть внутрь, вдохнуть запах живого города Парижа. Вскоре показался белый купол собора Санке-Кер, у его подножья теснились магазинчики и крошечные кафе. В этот ранний утренний час посетителей было немного, ребят, занявших центральный столик, я увидела сразу. – О, а вот и наша затворница! – воскликнула Лоя. – Скорее, Ния, твой завтрак еще не остыл! – Привет, ребята, – присев за столик, я улыбнулась Лое, Скифу, Адриатике и Грабу. – Что сегодня вкусненького? В тугих листьях салата истекало желтым соусом чье-то мясо. – Это кто? – я поднесла тарелку к лицу. Пахло вкусно, остро. – Какие-то полинезийские мутанты, вроде из птиц, – отмахнулась Лоя, – ты давай, рассказывай! Да, ребята, у нас потрясающая новость! У Нии чужое сердце! – Опа-па! – воскликнул Скиф. – Поздравляю! И давно? – Не знаю, я не почувствовала, наверное, пару дней – не больше. – И как оно? – улыбчивые зеленые глаза Граба рассматривали мое лицо, словно он хотел рассмотреть во мне нечто новое. – Какое? – Спокойное. Я еще толком с ним не познакомилась. – Везет тебе, – вздохнула Адриатика, – я думала, из нашей компании мне первой дадут или Грабу. Нет, ну почему именно тебе? – Адри, – вмешался Скиф, – ну что ты, в самом деле, это же праздник, а ты… – Нет, ну почему именно она? Вы не представляете, как я готовилась к этому моменту, я все продумала, все просчитала! Ребят, вы не понимаете, я была уже готова к этому внутренне! Ну, неужели я не смогу принять и изучить чужой мир?! Ребята! Я смотрела на огненно-рыжую, смуглую, тоненькую, как эбеновая статуэтка Адриатику и молча улыбалась. Ну а что я могла поделать, с этим? Я не готовилась внутренне, ничего не делала, но отчего-то сочли, что я смогу, я созрела для принятия в себя чужого сердца. Сердце, ты бывало в Париже? Что ты чувствовало здесь? И оно вдруг отозвалось, сменило свой грустный тембр одиночества в чужой груди на едва ощутимый ритм воспоминаний. – Ния, ты где? – Лоя коснулась моей руки. – Не трогай ее, кажется, Ния разговаривает с сердцем, – Граб мягко улыбался, глядя на меня. – Ния, я прав? – Да, – моя улыбка вышла мечтательной, – оно отвечает… оно бывало здесь, ему нравится Париж. – Ох, ну надо же, – вздохнула Адриатика, – и уже отвечает… Нет, ну как так, а? Так быстро… – А что ты будешь делать? – спросил Скиф. – Поношу его по Парижу, поищу знакомые ему места, послушаю его. В общем, будем узнавать друг друга ближе. Простите меня, ребятки, я пойду? – Ну, конечно, – ободряюще кивнула Лоя. – Ты к нам не вернешься? – Боюсь, нет, у меня билет всего на три часа. Забегайте ко мне. Мы расцеловались. Чмокнув капризные губы Адриатики, я шепнула ей на ухо: – Ты будешь следующей, вот увидишь. – Хотелось бы, – вздохнула она, приобнимая меня за плечи, – я приеду к тебе сегодня вечером или завтра утром, хотелось бы поподробнее расспросить, можно? – Конечно, дорогая. – Мы все приедем, – попивая горячий сладкий напиток, Граб смотрел на меня, улыбаясь уголками губ, – ты все еще живешь в районе «Москва»? – Да, пока не собираюсь уезжать оттуда. – Ох, ну там же один транспорт, сплошные дороги, – покачала головой Адриатика, – как там можно жить? Переехала бы лучше… – Адри, прости, но у меня мало времени, – я перебросила тонкий ремешок сумки через плечо, – приезжайте и обо всем поговорим. Махнув рукой на прощанье, я пошла наугад по Монмартру и свернула в первую попавшуюся узенькую улочку старого города. Пока еще ни один турист не попался мне на глаза, и казалось что я единственный посетитель музея сегодня. Сквозь высокий, едва заметный купол било солнце, а воздух был приятно прохладным – в Париже отличная вентиляция. Когда Париж был просто городом, его площадь простиралась гораздо дальше нынешней, музейной, – я видела древние карты, – а теперь, неторопливым шагом его можно было исходить вдоль и поперек часов за 5-7. Я бродила по узким улочкам, рассматривая старинные дома: одни темные, почти черные, закрытые для туристов, слепо смотрели глухими непрозрачными окнами, другие дома светло-коричневых, желтых и даже белых цветов выглядели жилыми, к ним в окна можно было заглянуть и увидеть интерьер комнат с мебелью и утварью. Внезапно сердце взволнованно екнуло. Я остановилась. – Что? Где? Тебе тут что-то знакомо? Дорого? Я скользила взглядом по улочке, на которую только что вышла. Когда глаза остановились на трёхэтажном каменном доме, сердце затрепетало. Я подошла к дому и поискала какую-нибудь табличку. Надпись уличного указателя гласила: «rue Gabrielle», ниже – интересные исторические факты, которые в данный момент меня совсем не интересовали. Я слушала сердце. Оно хотело попасть внутрь, но дом был закрыт для посещения. – Как же мы войдем? – я подошла ближе, разглядывая высокие запертые двери, декоративные решетки на широких окнах первого этажа, узких второго и маленьких третьего под необычной треугольной крышей. – Это запрещено, да и не безопасно… Но я знала, что все равно пойду куда угодно, лишь бы побольше узнать о новом сердце, вдруг его разочарует моя неуверенность и трусость и оно надолго замолчит? Я приложила ладонь к груди и прошептала: – Если ты знаешь, как туда попасть, покажи. Сердце всколыхнулось радостью и повело меня. Мы обогнули дом, прошлись вдоль южной стены, опять свернули за угол, и я увидела, что задняя стена здания как-то странно обрезана, словно когда-то здесь впритык стоял еще один дом. Не знаю, так ли это, но теперь тут был разбит сквер. Я разглядывала искусственные деревья, скамеечки, тщательно разложенные по дорожкам листья, а сердце просило обратить внимание на дом. Я принялась разглядывать почерневшую от столетий каменную кладку. Граб рассказывал, что все памятники архитектуры городов музеев, даже подводной Венеции, обработаны специальным составом, если бы не он все давно бы разрушилось. Снимать состав нельзя было ни в коем случае, поэтому вычистить здания и увидать их первоначальный цвет уже не представлялось никакой возможности. Ведомая сердцем, я шла, рассматривая странно обрезанную стену и, если бы не нетерпеливый сердечный толчок, ни за что бы не заметила черную, в цвет кладки дверь. «Открывай же! Открывай! – торопило сердце. – Ну не бойся! Толкни ее!» Я протянула руку, но никак не могла заставить себя совершить запретного – коснуться двери и войти в этот дом. Но, сердце и теперь победило. На ощупь гладкая черная поверхность показалась жирной. Дверь подалась внутрь и бесшумно приоткрылась. В лицо ударил тяжелый кисловатый дух, в горле моментально запершило и я подумала о составе, покрывающим дом снаружи и изнутри… да так же и отравиться можно! Дом же никак не проветривается, все окна-двери закрыты герметично… теперь уже кроме одной. Стоя на пороге, я всматривалась в непроглядный затхлый сумрак, глаза постепенно привыкали, стали различимы ступени уходящей вверх лестницы. Сердце билось взволнованно, но тихо, оно не хотело нас выдавать, ведь теперь мы были соучастниками. Затаив дыхание, я шагнула внутрь, не сводя глаз с нижней ступени, запоминая ее расположение, на случай, если дверь за мной захлопнется и я останусь в кромешной темноте. Но дверь осталась приоткрытой, и тонкой, четкой линейки света вполне хватило на то, чтобы преодолеть шесть высоких ступенек и оказаться на первом пролете. Дальше лестница исчезала в густой тьме. А сердце требовало, чтобы я шла дальше. Из сумочки я достала помадный тюбик, в крышечке которого имелся яркий светлячок, благодаря ему губы можно было накрасить даже в темноте. Вспыхнувший тоненький лучик чиркнул по ступеням. Поднявшись на второй этаж, я очутилась перед дверью, и сердце подсказало: «Открывай…» Я вошла в просторную пустую комнату с высокими потолками и узкими окнами. Черными стекла были только снаружи, изнутри они оказались прозрачными и длинные прямоугольники солнечного света лежали на полу. Сердце билось спокойно и как-то задумчиво, в его ритме ощущалась какая-то светлая, легкая грусть. Я огляделась. В дверных проемах виднелись пустые комнаты. Надо же, я была уверена, что повсюду тут будет полным полно пыли, но было чисто и… скользко. Да еще этот запах… от него першило в горле и шла кругом голова. – Ну и что мы тут ищем? – спросила я у сердца и подошла к окну. Удивительное ощущение смотреть из окошка дома, которому столько тысяч лет… Я с любопытством разглядывала улицу, дома напротив с этого необычного ракурса. Надо же, когда все районы были отдельными городами и у них были какие-то страны… Я смотрела на пустынную улочку, на дома со слепыми окнами… Эти окна похожи на широко распахнутые остекленевшие глаза, будто дома что-то увидели такое, отчего их глаза разом застыли, ослепнув на века… Интересно, что за люди здесь жили? Чего хотели, кого боялись, о чем мечтали? Как они общались между собой, как понимали друг друга, не меняясь сердцами? Что они могли знать друг о друге, не имея возможности ощутить в своей груди биение чужого сердца? Чем же они занимались всю свою молодость? Вдруг сердце забилось, заволновалось, требуя внимания, а мне совсем уж тяжко дышалось. Осмотрев оконную раму, я поняла, как поднимается стекло. Глубоко, с наслаждением вдохнула прохладный воздух, в голове сразу же посветлело. – Скажи мне, сердце мое, что мы тут делаем? Оно не обиделось на то, что я назвала его «своим», а лишь часто билось, меняя ритм, будто силилось мне что-то сказать на своем сердечном языке. Порыв ветра шевельнул бумажный уголок меж оконных рам, и я заметила сложенный листочек в неровной щели. Вытащив его, развернула и прочла: «Привет, хоть и не знаю, кто ты. Я понимаю, что это против всех законов, но все же рискнул написать тебе это письмо, потому что знаю – мое сердце приведет тебя сюда. И если привело, значит, ты человек, могущий слушать чужое сердце, я хотел бы с тобой познакомиться, но я скоро умру, и у меня заберут сердце, чтобы отдать его тебе. У меня хорошее молодое сердце, у тебя не будет с ним хлопот. Да, кстати, оно еще ни разу не любило, просто не успело. Может, оно полюбит сначала тебя, а потом вы вместе полюбите кого-то? Жаль что я тебя не знаю… то есть, сердце-то все равно тебя узнает, а я… прости за неразборчивый подчерк и путаные мысли. Ну, что я могу сказать о себе и своем сердце? Нам 20, мы любим… нет, любили путешествовать и оставили тебе записки во всех пяти городах-музеях, чтобы уж точно встретиться с тобой. В этих письмецах я рассказал о нас, всегда по-разному. Если ты захочешь, мое сердце будет тебе гидом по нашему с ним миру, оно все тебе покажет и расскажет. Что мне сказать тебе сейчас, в моем первом письме? У меня есть мама и два старших брата, мы живем в небогатом, но очень красивом районе „Лондон“, может быть, ты знаешь общежитие „Вест-аббат“? Если ты, конечно, захочешь и найдешь время навестить мою семью, ниже я напишу подробный адрес. Просто скажи им, что у тебя мое сердце. Я был бы благодарен тебе за это. Ну, что еще? Наверное, пока все. Не грусти и не скучай. Май Грааске.»