Текст книги "Герои Гражданской войны"

Автор книги: Дмитрий Быков

Соавторы: Теодор Гладков,Илья Дубинский-Мухадзе,Георгий Миронов,Г. Мартыненко,Виктор Савостьянов,Михаил Палант,И. Шевченко,Вадим Прокофьев,Вениамин Тихомиров,Илья Дубинский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Научно и глубоко обобщая свой собственный опыт, Примаков старается заглянуть и в будущее. Он пишет: «Мир стоит перед грандиозными социальными потрясениями и революционными войнами. В них авангарду восстававшего пролетариата – его Красной Армии, будет свойствен дух величайшей активности… Жажда борьбы, воля к победе живет в сердце каждого воина…. В эпоху механизации, связанной с громоздкими тылами, значение рейда вырастает пропорционально сложности тылов. Рейд – мощное средство в руках командования, если он связан с общим планом операции».

И нужно учесть, что писал все это Примаков, когда ему было неполных 25 лет…

После учебы до конца 1924 года Виталий Маркович командует Корпусом червонных казаков. Затем он возглавляет Высшую кавалерийскую школу в Ленинграде. В 1925 году, выполняя волю партии, Виталий Примаков с большой группой червонных казаков направляется на восток, где помогает китайским революционерам в их тяжелой борьбе против внутренней реакции и иностранного империализма. В боях за Калган Примаков лично руководит действиями конницы.

Питомец червонного казачества и земляк Примакова Иван Никулин возглавляет в Кантоне полк «революционных жандармов» и ликвидирует восстание «бумажных тигров».

Вернувшись из Китая, Примаков написал очень интересную книгу о событиях, свидетелями и участниками которых были он и его боевые друзья – червонные казаки. Называлась она «Записки лейтенанта Аллена».

Осенью 1927 года Примаков снова едет на восток, на сей раз в Кабул. Там он в качестве военного атташе Советского Союза пробыл до конца 1929 года. Он хорошо изучил далекую страну, народ которой мужественно боролся против иностранного вмешательства и реакционного мракобесия. Об этом им написана книга «Афганистан в огне».

Развернувшиеся в Кабуле события принудили Примакова с большой поспешностью закончить этот труд. Амманула-хан, свергнутый приспешниками Англии и реакционным духовенством, обратился за помощью в Москву. Он просил прислать ему Примакова. На афганской границе Примакова и его бессменного адъютанта Бориса Кузьмичева – московского рабочего-комсомольца – встретили посланцы эмира. Дали ему мандат на командование войсками.

В Мазар-и-шерифе отряд Примакова выдержал тяжелую осаду, а затем разбил банды мятежников. Победитель направился навстречу эмиру, но тот, не дождавшись сил, которые смогли бы восстановить его на троне, свернул к иранской границе и отказался от борьбы. Примаков с Кузьмичевым вернулись на родину. Здесь они вели борьбу с басмачами, за что Примаков был награжден правительством третьим орденом Красного Знамени. Второй свой орден за эти дела получил Кузьмичев.

В 1930 году Примакова посылают на пост военного атташе в Токио. В 1931 году он командует 13-м стрелковым корпусом в Свердловске. В 1933 году является заместителем командующего войсками Северо-Кавказского военного округа. Затем его переводят в Москву, в Управление боевой подготовки, где он руководит работой всех высших военно-учебных заведений Красной Армии. С 1935 года до августа 1936 года Примаков находится на работе заместителя командующего войсками Ленинградского военного округа. Он делегат XVII съезда партии, член ЦИК СССР.

6. ЖЕРТВА ПРОИЗВОЛА

Во время безжалостного и жестокого преследования ведущих кадров Красной Армии Примаков был одним из первых, на кого обрушился тяжкий сталинский удар. На очереди маршалы – Тухачевский, Егоров, Блюхер, командармы – Якир, Уборевич, Корк, Дубовой, Каширин, Алкснис, Белов.

Летом 1918 года гетман Павло Скоропадский обещал 700 тысяч карбованцев за голову партизанского вожака Примакова. И не нашлось никого, кто пошел бы на такую мерзость. Голову Примакова не обменяли на чемодан карбованцев, ее не посекли ни гайдамацкие шаблюки, ни деникинские клинки, не порубили ни махновские палаши, ни белопольские шпаги, не одолел бандитский обрез. Но чего не удалось сделать другим врагам советской власти, удалось черной руке Ежова. И слетела голова талантливого советского полководца, верного сына большевистской партии Виталия Марковича Примакова.

Но ленинская правда победила. Ленинская правда, воплощенная в решениях XX и XXII съездов партии, развеяла сталинские наветы, она установила, что все полководцы Красной Армии были достойными гражданами и честными партийцами.

Сейчас имя выдающегося сына украинского народа Виталия Примакова свято чтят трудящиеся Украины. В январе 1963 года в Харькове на улице, которой присвоено имя Виталия Примакова, собрались воины гарнизона, трудящиеся города, ветераны примаковских полков.

В столице Украины Киеве лучшему парку города у моста Патона присвоено имя Примакова, шумной улице у 4-й обувной фабрики – имя Червонного козацтва. А по Днепру вот уже два года плавают два теплохода – «Червоний козак» и «Вiталiй Примаков».

Примаков погиб незадолго до Великой Отечественной войны, в которой еще больше засиял бы блеск его полководческого таланта. Он сам не участвовал в боях с заклятым врагом – фашистскими захватчиками. Но их громили его ученики – питомцы славного червонного казачества. И маршалы, и генералы, и полковники, и рядовые бойцы. Старик – «матрос с Балтики» Афанасий Грива, послав на фронт двух сыновей, сам воевал против фашистов на бастионах Севастополя, где и был тяжело ранен. Всем защитникам Севастополя было тогда нелегко, а Афанасию Гриве в десять раз тяжелее. Ведь он все те годы носил в своем солдатском сердце горькую обиду за несправедливо казненных своих вожаков. Обида обидой, а долг гражданина был превыше всего. Верными своему гражданскому долгу остались и все питомцы червонного казачества.

Множество стариков – ветеранов 1-го Конного корпуса трудятся в колхозах, совхозах, на заводах, в шахтах. Помогая партии в ее созидательной борьбе за построение коммунизма, ведут широкую пропагандистскую работу среди молодежи.

И разве это не знаменательно? Те, кому партия и страна поручили ныне блюсти неприкосновенность советских границ и охранять труд ее граждан, прошли суровую школу политической и боевой подготовки в рядах червонного казачества – первого украинского советского регулярного боевого соединения. Это командующий войсками Киевского военного округа дважды Герой Советского Союза генерал-полковник Петр Кириллович Кошевой, его заместитель генерал-полковник Владимир Филиппович Чиж и начальник штаба округа генерал-полковник Владимир Михайлович Крамар.

И все ветераны, и те, кто трудится на полях и на фабриках, и те, кто оберегает границы страны, свято чтят память своего воспитателя – большевика Виталия Примакова.

Многие питомцы Примакова на чисто военном поприще опередили его. Но лишь тот учитель достоин носить это почетное звание, чьи ученики превзошли его.

Победами на фронтах гражданской войны червонные казаки Виталия Примакова вместе со всей Красной Армией заложили основы победы под Берлином. Лишь та победа чего-нибудь стоит, которая таит в себе зародыши грядущих побед.

И. ДУБИНСКИЙ

РОБЕРТ ЭЙДЕМАН

Знай, друг: нет покоя!

У жизни лишь вьюги

Да бури – подруги,

И грозы вокруг[2].

Как давно это было!.. Он написал эти строки, когда ему было всего шестнадцать. А сейчас уже… Нет, в сущности, он еще совсем молод. Как принято говорить – в расцвете сил. Он не чувствует своих лет, вот только заботы… Сейчас даже смешно вспоминать: надо же, шестнадцатилетний парень, а так точно предсказал собственную судьбу: «да бури – подруги и грозы вокруг». И какие грозы!

Хорошо, что в последнее время у него появилась возможность посидеть вот так часок-другой за письменным столом наедине с листом бумаги. Курсанты, конечно, думают, что начальник академии занимается вопросами высшей стратегии. А он просто пишет стихи. Как когда-то в юности. Впрочем, сегодня как раз не стихи.

Из-под зеленого конуса лампы мягкий ровный поток, не тревожа спокойную тишь темноты, освещает лишь крупную сильную руку и тетрадь. Строгие и твердые набегают друг на друга строчки, ровные, как шеренги бойцов в строю.

«В последнее время я начал все чаще думать о смерти. Может быть, потому, что время от времени меня осматривают врачи. Я очень благодарен за такое внимание… Врачи измеряют мое сердце, считают пульс, щупают печень и кишечник…

Врачи правы. По ночам я иногда чувствую, слышу свое сердце. Работает оно глухо, неровно. Что-то в нем заскакивает, как в усталых, старых часах, готовых остановиться. Сердце сладко замирает, но в мозгу пульсирует, кипит кровь. Конец! Конец!..

Умереть в кровати я не хочу. Смерть в кровати слишком торжественна. Вся церемония похорон мне противна. Противен путь в крематорий… Я не сомневаюсь, что меня, как старого партизана, проводят с музыкой. Об этом позаботятся друзья. Они торжественно будут стоять вокруг моего гроба, тихо перешептываясь, точно боясь меня разбудить.

Черт побери эту торжественную церемонию!

Поэтому я говорю: я хочу умереть так, как умер мой друг, незабвенный донецкий шахтер Нирненко, который повел за собой в революцию родную деревню Титовку и сложил под Варшавой свою горячую, светлую голову. Я хочу умереть так, как умер другой шахтер, славный командир сто тридцать шестого полка, Дзюба, или так, как умер храбрый Апатов – у него были длинные, как у священника, волосы, блестящие, черные, как та смола, которой он, мариупольский рыбак, когда-то смолил лодку. Глаза у него были голубые, той теплой голубизны, какая бывает у моря летом. Я хочу умереть в бою»*.

Рука оторвалась от бумаги… Человек встал, потянулся до хруста всем большим, сильным телом, прошелся по комнате. Был он высок, строен, широкоплеч, с крепкой шеей борца. И это завидное, бьющее в глаза здоровье отличало его от героя очерка, потерявшего под Перекопом руку и ногу… Но думали и переживали они одинаково – оба хотели умереть в бою.

Оба они были латышами. Когда мы говорим «латыш», в нашем представлении сразу возникает образ высокого человека с крутым подбородком и льняными волосами. У него должны быть глубоко посаженные светлые глаза под чуть сдвинутыми, густыми бровями. Оденьте его мысленно в форму командира Красной Армии с двумя орденами Красного Знамени на груди, не забудьте, что человек этот немногословен, нежен в своих чувствах и суров в их проявлениях. Вспомните, что в двадцать с небольшим лет он одновременно решал судьбы тысяч людей и писал стихи. Что он познал и ни с чем не сравнимую радость побед и горечь неудач, что, рожденный воспевать красоту нежной зелени майских берез, он чаще, чем окунал свое перо в чернила, обнажал оружие.

Это Роберт Эйдеман. Воин и поэт.

Были еще…

Михаил Тухачевский – воин и музыкант.

Александр Егоров – воин и артист.

Виталий Примаков – воин и журналист.

Павел Штернберг – воин и ученый.

Были еще агроном Григорий Котовский, кузнец Степан Вострецов, крестьянин Василий Чапаев, металлист Василий Блюхер. Были тысячи людей, рожденных для созидания и ставших солдатами Великой Революции. Рожденным строить, им предстояло сначала разрушить «весь мир насилья». Они это совершили. Но как мало их дожило до наших дней, когда мы видим зримые черты того мира, во имя которого они сменили перо и плуг, резец и молот, скрипку и гаечный ключ на винтовку и шашку!

Мы помним их воинами, строгими и суровыми, мужественными и решительными.

…Роберт Эйдеман – воин и поэт.

Он родился 9 мая 1895 года в тихом городке Леясциеме, в Лифляндской губернии. Кроме него, в семье было еще восемь детей, и отцу – Петерису Эйдеману, народному учителю, хватало забот, чтобы прокормить столько ртов на свое скромное жалованье. Но – не хлебом единым жив человек. Петерис Эйдеман и вся его семья жили еще и литературой. Не много свободного времени (как и денег) у народного учителя. Зато и ценит он его – до последней минуты. Минуты эти отдаются стихам. Он пишет сам и переводит. Переводит русских поэтов. Читает, чередуясь с женой, детям. И маленький Роберт одинаково жадно слушает вдохновенные строки Райниса и Лермонтова. Есть еще неисчислимый клад народных сказок и песен, которым владела и который раскрывала щедро всем желающим матушка Цауне, батрачка. И есть приволье неповторимого в своем суровом очаровании родного края… И Роберт Эйдеман пишет свои первые детские стихи:

 
Обнял яблоньку в саду
Страстный ветерок,
И стряхнул с ее ветвей
Лепестков снежок…*
 

Но запомнил он и другое. Каторжный, бездонный труд рыбаков и пахарей, лесорубов и рабочих. На помещиков и «серых баронов» – кулаков, на владельцев фабрик и лесозаводчиков. Он видел беспросветную нужду, ту самую нужду, о которой через много лет писал:

 
– Бедность!.. Что это такое,
Иногда узнать ты хочешь?
Оселок. На нем ты точишь
Гнева лезвие стальное*.
 

Потом в Латвию ворвался 1905 год. Красными флагами, выстрелами, языками пламени над помещичьими усадьбами. В рядах революционеров и народный учитель Петерис Эйдеман. А потом страшные дни царской расправы. Снова пожары, но уже полыхают крестьянские дворы, чубатые донцы порют стариков, женщин, детей. Карательные отряды расстреливают каждого заподозренного в том, что в дни восстания он держал в руках ружье или косу.

Мальчик видел и тех, кто пал в неравном бою, и тех, кто смирился под плетьми, и тех, кто не сдался и ушел в дремучие чащобы, чтобы продолжать борьбу. Их звали «лесными братьями». Виденное запомнилось на всю жизнь.

Первый сборник стихов пятнадцатилетнего реалиста Роберта Эйдемана «В потоке» вышел в 1910 году. Через два года появился второй – «Солнечной тропой». Это были лирические стихи о любви и природе, раздумья о жизни. Он пишет и рассказы о безрадостной судьбе тех, кто гнет спину с утра и до поздней ночи.

Год от году мужает талант Роберта Эйдемана. Уже всем ясно, что он станет настоящим поэтом. Но каким? Теперь мы это знаем. Знаем потому, что Эйдеман до конца сохранил верность тому поэтическому призванию, о котором сам писал:

 
– Кто ты? Отвечай, коль спросят:
Авангарда знаменосец.
Слышишь, в дали горн зовет.
Торопись, поэт, смелей вперед!*
 

…В 1914 году Роберт Эйдеман едет в Петроград – учиться в Лесной институт. Здесь, в студенческих кружках, начинается его революционная деятельность. Но долго учиться не пришлось. Студента Эйдемана призывают в армию и, как отвечающего необходимому образовательному цензу, направляют в Киевское военное училище. Потом офицерские погоны и назначение в Канск, в 16-й запасный Сибирский полк.

Само собой получилось так, что с солдатами – на занятиях ли в казарме или на полевых учениях – подпоручик Роберт Эйдеман, выходец из трудовой интеллигенции, чувствовал себя гораздо лучше, чем в офицерской среде. Он дружил лишь с некоторыми сослуживцами, такими же, как он, путями оказавшимися прапорщиками и подпоручиками, и все теснее и теснее сближался с солдатами. Сын учителя, он и сам оказался прекрасным преподавателем, хотя и не думал никогда раньше, что будет обучать других военному делу.

Назревали грозные события. Это чувствовалось не только на фронтах и в столицах, но и в глубоком тылу, в Сибири. И солдаты, быстро и безошибочно угадав в молодом офицере близкого им по духу и настроениям человека, все чаще и чаще вступали с ним в разговоры отнюдь не служебного свойства. Они доверяли ему, а он доверял им.

Еще в институте Эйдеман примкнул к эсерам-максималистам. Здесь, в полку, он неожиданно обнаружил, что некоторые солдаты из рабочих разбираются в вопросах политики куда лучше его, хотя и не имеют такого образования. Беседы с ними невольно заставляли пересматривать некоторые прежние взгляды. Когда в феврале 1917 года рухнул прогнивший за триста лет престол Романовых и открыто закипела политическая жизнь, оказалось, что эти люди – большевики.

В маленьком сибирском городе, как в капле воды, отражались события, волновавшие всю страну. Как в Петрограде и Москве, здесь шли ожесточенные споры с меньшевиками и эсерами. Так же страстно и горячо обсуждали Апрельские тезисы Ленина, так же непримиримо и энергично выступали против политики Временного правительства и продолжения кровавой империалистической бойни. Когда питерские рабочие отражали поход Корнилова, здесь разоружали контрреволюционных офицеров.

Роберт Эйдеман в гуще событий. Молодому офицеру солдаты поручают командование батальоном. Его избирают в Канский Совет рабочих и солдатских депутатов, затем – председателем Совета. В Канск приезжает эмиссар Временного правительства – агитировать за продолжение войны до победного конца. На митинге с ним схватился председатель Совета. В зале – сотни возмущенных людей. Шум, крики, кто-то стреляет в потолок. Резолюция: «Долой войну!» Лес рук. Вместе со всеми поднимает дрожащую руку и… вконец перепуганный правительственный эмиссар.

Воевать никто не желает, солдаты рвутся к домам и семьям. Но революция еще не кончилась, она только начинается, и слишком много у нее врагов. Роберт Эйдеман выступает на митингах, на заседаниях Совета, подолгу беседует с группами возбужденных солдат. Призывает, убеждает, объясняет, почему нельзя просто бросить оружие и разойтись по родным деревням.

В начале октября 1917 года Роберт Эйдеман приезжает в Иркутск. Здесь открывается 1-й Общесибирский съезд Советов. На съезде жестокая борьба между большевиками и их идейными противниками, в первую очередь правыми эсерами и меньшевиками. Демагогическая болтовня об «объединении революционной демократии», об Учредительном собрании.

Большевики и группа левых эсеров требуют: «Вся власть Советам!»

Среди левых эсеров выделяется красивый синеглазый прапорщик. Страстно и убежденно, заражая своим пылом зал, он обвиняет эсеров и меньшевиков в обмане народа, в измене его интересам. Он требует немедленного провозглашения советской власти и организации масс в ее защиту.

Так впервые встретились в далекой от их родных мест Сибири латыш Роберт Эйдеман и молдаванин Сергей Лазо.

Всего несколько недель продолжалось это содружество двух солдат революции, но навсегда сохранил Эйдеман светлую память о трагически погибшем руководителе дальневосточных партизан. Нежностью и любовью дышат строки:

«…Лазо – лирика гражданской войны, романтика, зов вперед. И сам он стройный, мускулистый. Из Бессарабии… принес Лазо в сопки свои темно-синие, огромные, мечтательные бархатные глаза. Но Сибирь провела глубокие страдальческие морщины у его рта… Тайга и сопки любят Лазо. Когда он говорит, смолкает тайга и одобрительно скрипит снег под тяжелыми сапогами партизан.

…Может быть, еще и сейчас между Антипихой и Харбином или под Владивостоком ходит тот паровоз, в топке которого пламя придушило последний вздох Лазо…

Но живет, не умирает в памяти этой суровой и прекрасной страны Лазо, большевик с бархатными спокойными глазами и вихрем страстных слов, увлекающих людей в революцию.

В пламенном дыхании всех паровозов, бешено мчащихся по этой стране необъятных пространств, приветствую твою большевистскую неукротимость, Лазо!»*

…Съезд принял большевистскую резолюцию:

«Всякое соглашательство с буржуазией должно быть решительно отвергнуто, а Всероссийскому съезду Советов взять власть в свои руки. В борьбе за переход власти Советы Сибири окажут Всероссийскому съезду действительную поддержку».

Роберта Эйдемана избирают заместителем председателя Центрального Исполнительного Комитета Советов Сибири. Это признание масс, но это и огромная ответственность перед массами.

Очень скоро Роберт Эйдеман оправдает это доверие, оправдает в бою.

Из Петрограда вихрем донеслась долгожданная весть: Временное правительство свергнуто, Зимний дворец пал, II Всероссийский съезд Советов взял власть в свои руки и создал подлинно революционное правительство рабочих и крестьян. Во главе правительства – Совета Народных Комиссаров – вождь большевиков Владимир Ильич Ульянов-Ленин.

Началось победное шествие советской власти по огромной стране. Уже к концу октября она восторжествовала и в Сибири.

Но враги революции не сдавались. И первые дни молодой республики стали первыми днями заговора против нее контрреволюцонных сил, поддерживаемых всем мировым империализмом. Здесь, на Дальнем Востоке и в Сибири, заговорщики нашли щедрую поддержку со стороны правительств двух таких, казалось бы, расходящихся в своих интересах стран, как Япония и Соединенные Штаты Америки. Ненависть к большевизму объединила традиционных соперников.

В различных городах и районах начались выступления контрреволюционеров. Попытка свергнуть советскую власть была предпринята и в Иркутске. Здесь, в фактическом центре Сибири, скопилось несколько тысяч бывших царских офицеров и юнкеров, бывших чиновников, представителей крупной буржуазии. Врагов лютых, озлобленных.

В ночь на 8 декабря они подняли вооруженный мятеж. Используя численное превосходство, захватили почти весь город. Сил иркутских красногвардейцев явно не хватало, чтобы восстановить в городе советскую власть.

На помощь двинулись спешно сформированные отряды из Красноярска, с Черемховских угольных копей и других мест.

Пришло время бывшему подпоручику Эйдеману показать, что не зря прошли для него месяцы овладения военной премудростью, что не зря избран он командиром батальона. Эйдеман возглавляет отряд в несколько сот человек, организованный из рабочих и солдат Канска.

В Иркутске разгорелись ожесточенные бои. Полем сражения стала каждая улица, каждая площадь. Мятежники отрезали от основных советских сил бывший губернаторский дворец, где отбивались от юнкеров руководители партийной организации города. Юнкера засели в церкви на Тихвинской площади, вышли к мосту через Ангару, где и натолкнулись на упорное сопротивление отряда рабочих-красноярцев под командованием Сергея Лазо.

И для Лазо и для Эйдемана подавление контрреволюционного мятежа в Иркутске стало боевым крещением. Мужество красноярцев и канцев позволило отразить самые злые и упорные атаки мятежников, удержать ключевые позиции и перейти к полному разгрому контрреволюционеров. Мятеж был подавлен. Лишь его организаторы – несколько царских полковников – укрылись от справедливого возмездия под крылышком своих хозяев и вдохновителей, в помещении одного из иностранных консульств.

Вскоре после восстановления советской власти в Иркутске Роберт Эйдеман вместе с другими посланцами Сибири едет в Петроград. Он делегат III Всероссийского съезда Советов.

Здравствуй, знакомый перрон, знакомая привокзальная площадь, такой родной Невский проспект! Петроград, город, в котором прошли его студенческие годы, где он впервые приобщился к революционному движению, город, отныне и навеки связанный с именем вождя революции – Ленина. Вместе с тысячами делегатов: питерских металлистов, ивановских текстильщиков, украинских крестьян, балтийских моряков – Роберт Эйдеман приветствовал Ильича…

Делегат Сибири, Эйдеман был рад встретиться на съезде с земляками: старейшим революционером, основателем Коммунистической партии Латвии Петром Стучкой, прославленным впоследствии героем гражданской войны Яном Фабрициусом, пламенным большевиком, будущим комиссаром по военным делам в первом Советском правительстве Латвии Карлом Петерсоном.

Имя Роберта Эйдемана было хорошо известно в Сибири. Но в скромности своей уж никак не мог он полагать, что оно известно и здесь, в Петрограде, столице советской власти. И потому был глубоко взволнован, когда на заключительном заседании съезда услышал свое имя в числе избранных съездом членов Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета.

За Уралом было тревожно. Старый мир не желал сдавать свои позиции без боя. Гражданская война разгоралась с каждым днем. По всему Дальнему Востоку и Сибири возникают вооруженные банды. Их атаманов – Дутова, Калмыкова, Семенова и других снабжает оружием, деньгами международный капитал. Белогвардейских офицеров поддерживают реакционное казачество, кулачье. Открыто выступают против советской власти меньшевики и эсеры. Наконец самый тяжелый удар – восстание белочехов. В Омске создается штаб для боевых действий против белочехов с востока и запада (по линии железной дороги) и с юга – против казаков. В составе штаба – большевики А. Окулов, А. Шлихтер, В. Косарев, Г. Усиевич и Р. Эйдеман – теперь тоже большевик.

И днем и ночью в помещении штаба многолюдно. Спешно формируются отряды для отражения опасности. Эйдеман почти не спит, его высокую фигуру можно видеть повсюду: в железнодорожных мастерских, на пристани, на фабриках и заводах. Но слишком мало времени, слишком мало сил и боеприпасов.

25 мая – первый бой с белочехами под станцией Марьяновская, в 45 километрах от Омска. Небольшой отряд рабочих-красногвардейцев – около 300 человек – был почти целиком уничтожен в неравном бою.

К 1 июня против 2 500 красных бойцов действовало свыше 5 тысяч отлично вооруженных, под командой кадровых офицеров, белочехов. Когда стало ясно, что дальнейшая борьба означает лишь гибель и без того немногочисленных красных сил, штаб принял решение – оставить город. 7 июня под прикрытием группы Эйдемана красные отряды грузились на суда и уходили по Иртышу. Уходили, чтобы разжечь в степи и тайге пламя партизанской борьбы. Уходил вместе с последними бойцами и Роберт Эйдеман, до конца выполнив свой долг.

Партизаны Западной Сибири лета восемнадцатого года… До обидного мало знаем мы сейчас о них. Грозные события последующих лет как-то заслонили их скромный ратный труд. Эти люди первыми отражали банды Дутова, белочехов, первыми встречали с оружием в руках полчища Колчака. Потом их видели в отрядах Блюхера, Азина, Вострецова. Овеянные славой новых побед, они не очень-то кичились старыми заслугами.

Когда Роберт Эйдеман стал героем Каховки, уже мало кто помнил, что его боевой путь начался где-то за Тюменью. Правда, до Тюмени был Иркутск, но одно дело – подавление мятежа юнкеров, другое – создание отряда, превращение его в настоящую воинскую часть, руководство этой частью в открытом бою.

Мы мало что знаем об этом периоде в жизни Роберта Эйдемана. Он был слишком скромен, чтобы подробно рассказывать о себе, слишком много лет самое имя его предавалось забвению, слишком мало участников событий тех далеких дней осталось в живых.

Но остались бережно сохраненные теми, кто не верил клевете, книги Роберта Эйдемана. В них – правдивые и скромные рассказы о людях, сражавшихся с ним бок о бок в бескрайних просторах Сибири.

Омские рабочие, красногвардейцы, бывшие солдаты запасных полков, матросы-речники, крестьяне окрестных деревень, группа земляков – латышских стрелков. Они стали ядром партизанской армии, действовавшей на огромной территории между Ишимом и Тюменью. Впрочем, их можно было назвать армией только условно. Предстояли еще долгие бои, успехи и неудачи, прежде чем партизанское войско могло стать дивизией Красной Армии. Много лет спустя Эйдеман вспоминал:

«…Армия была своеобразная, незнакомая с законами военной науки. Я не могу не согласиться с историками, которые теперь указывают нам наши ошибки и слабые стороны. Воевать сегодня, как тогда, было бы дерзостью, безумием. Но тогда мы не могли воевать иначе, вернее сказать, не умели. И мы воевали, как умели. Во всяком случае, это было лучше, чем, смущаясь своим неумением, покорно сложить руки. Вообще мы, большевики, – довольно дерзкий народ…

В армии были полки, батальоны, отряды… И почему бы не могло быть в полках девяносто-сто красноармейцев, если в самой армии была только тысяча? Мы шли в наступление, чтобы отступить, и отступали, чтобы перейти в наступление»*.

А недостатка в боях не было. Ожесточенные схватки каждый день, на каждой станции. Белые теснили со всех сторон. Тыла не было. Понимая, что не удержать ему давление все сжимающегося обруча, Эйдеман дал приказ: драться только лицом на восток – в сторону Омска и Ишима, закрывая белым путь на Тюмень. Бойцы рвались в бой, они готовы были драться с кем угодно, невзирая ни на численное превосходство противника, ни на отсутствие боеприпасов, ни на… тактическую целесообразность.

Нужна была железная воля, чтобы сцементировать этих людей, подчинить их революционный пыл революционной же дисциплине. Они мыслили тогда еще только крайними категориями: в осторожности видели трусость, в отходе – поражение, в неудаче – измену. Ох, какое это было тогда трудное дело для командира – завоевать беспредельный авторитет! Только беспредельный, иначе командовать было бы нельзя. Одной храбрости для этих отчаянных храбрецов было мало, без этого качества они не приняли бы в свою среду даже ездового в обоз, не то что командующего.

Требовалось внушить этим людям веру в неминуемое торжество их дела, нужно было, чтобы они поняли: партизаны не просто мстители, а бойцы за новый мир, бойцы великой армии Советов, защищающей революцию не только под Тюменью, но и под Архангельском, Петроградом, Ригой, Киевом, Царицыном, Астраханью, на Кавказе и в Крыму.

От боя к бою партизаны все лучше понимали это и творили чудеса. Они дрались как безумные, не щадя ни крови белых, ни своей жизни. И до конца дней своих помнил Роберт Эйдеман, как умер под станцией Вагай питерский металлист Вавилов – командир броневика при штабе. Белые зашли в тыл, и плохо пришлось бы, если бы не подоспел Вавилов. Целый час носился броневик вдоль путей. Когда командующий с отрядом разведчиков вбежал на станцию, то увидел черный, закоптелый броневик с двумя обгорелыми телами в нем. А вокруг станции валялось свыше полусотни трупов. Остальные белые ушли в степь…

«…Сибирская степь… Знаете ли вы этот простор моря сочной травы, волнуемой ветром? Простор такой. безбрежный, что по нему гуляет хозяином только ветер… Он проходит мимо нив, нежно гладит рукой июльские тяжелые зреющие колосья, посвистывая, уходит в синие сумерки. И тихой ночью, когда смолкают выстрелы, слышно, как нежно звенят колосья.

Этот звон сливается с металлической песней первобытной однострунной скрипки кузнечика.

Колосья тяжелые. Еще тяжелее закрома, в которых хранится прошлогодний хлеб. Но… в Москве хлеба нет…

Точно девочки, забежавшие в зеленую воду, стоят в степи березовые рощицы. У рощиц чаще всего бывают сражения. У белых ног девочек умирают от большой любви грязные, небритые люди… Умирают от любви к Москве, где есть Ленин, но нет хлеба, и от любви к мировой революции»*.

Закаляется характер бойцов, закаляется характер и командиров. Поэт Роберт Эйдеман хотел стать лесничим. Против воли сделали его офицером царской армии. Теперь волей революции и собственной волей он превращался в красного полководца.

Он сильно изменился даже внешне за эти недели и месяцы. Вытянулся еще больше, исхудал, круглое лицо заострилось. Длинные – по-студенчески – волосы сменил короткий ежик. Глаза стали строже и жестче. Как изумились бы бойцы, если бы узнали, что их суровый и требовательный командир, выглядевший старше своих двадцати трех лет, занимался когда-то таким далеким от войны делом, как сочинение стихов.