Текст книги "Одиночка. Том VI (СИ)"
Автор книги: Дмитрий Лим
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)
– В-ранг, – хрипло сказал он. – Из Польши. Они реально здесь. Из нашего мира.
– Слабо, для системного, – подытожил я. – Хотя, ты тоже, вроде, С был? Или В?
– Неважно, – отрезал Воронцов. – Одно знаю точно – они с нашей планеты. И вероятно, погибли, когда только начали осваивать эту хрень. Поэтому – тут.
– Угу, – кивнул я. – Любопытно вот ещё что. После смерти здесь, где они оказываются?
Вопрос был интересным, но отвечать на него было пока некому – кроме вечно молчаливого Араниса. Мы собрали все мало-мальски полезное: воду, еду. Виктор взяд магические карабины. Видимо понимал, что в ближнем бою – ему жопа.
Странно только, что не понимал другого – он не охотник – магические стрелок, а ДД ближнего боя. Магический карабин в его руках – палка.
Шли дальше, гробовое молчание нарушали только шаги да прерывистое дыхание Виктора. Он держался из последних сил, но я видел – его свечка догорает.
Мы спустились в каньон, где черный камень сменился чем-то вроде базальта, испещренного синими, жильными прожилками. Аранис, шедший впереди, вдруг замер, подняв руку. Он не указывал на что-то конкретное, скорее, на пространство перед нами в целом.
– Земля мертвых ходит.
«Поэт, твою мать.»
И она «пошла». Не с рыком или воплем, а с противным, скрипучим шелестом, будто тысячи сухих насекомых поднимаются из-под камней. Из теней, из трещин в базальте, поползли фигуры. Не скелеты в голливудском стиле, а нечто худшее. Противники были похожи на людей, по своей форме, только были полностью черными, глянцевыми и двигались с неестественной, прерывистой резкостью. Вместо глаз – впадины с тусклым синим свечением. Их было много.
– Костяшки! – хрипло выдохнул Виктор, поднимая немецкий карабин. – Как в разломе в Питере…
Первая волна накатила почти сразу. Виктор открыл огонь короткими очередями. Магические пули, казалось, пробивали нежить, но не останавливали – только замедляли, выбивая сколы и осколки. Аранис встретил их тихо, его клинок описывал сложные траектории, и черные головы летели на землю, рассыпаясь в прах. Но на место срубленных тут же выползали новые.
Я врубил «стремительность» и «усиление» почти одновременно. Мир сплющился, замедлился.
Я ринулся не в самую гущу, а на фланг, где нежить пыталась обойти нас по стене каньона. Мой кинжал работал как гильотина. Я не рубил – я срезал, как серпом колосья. Черные тела распадались.
Оглянулся на секунду. Виктор отстреливался до последнего патрона, затем, сгорбившись, бросил карабин и взялся за свой тесак. Он отбивался, как раненый медведь, круша черные фигуры мощными, но уже тяжелыми ударами. И в этот момент из самой гущи теней выдвинулась другая фигура.
Высокая, в обрывках того, что когда-то могло быть роскошной мантией, с короной из черных кристаллов на черепе. В одной руке – посох, увенчанный синим черепом. В другой – какой-то шар, а может и огонь. Я даже понимал, кто перед нами.
Лич.
Он даже не взглянул на Араниса, режущего его пехоту, или на Воронцова. Его пустые глазницы были направлены на меня. Посох поднялся. Я успел выключить «стремительность» – она пожирала драгоценное время навыка, оставив только «усиление».
Рванул в сторону, откатываясь за глыбу базальта. Туда, где секунду назад был я, ударила синяя молния. Камень не взорвался – он просто исчез, испарился кубометр породы, оставив после себя идеально гладкую, дымящуюся впадину.
– Виктор! Отходи! – заорал я, но было поздно.
Лич махнул рукой с темным шаром в сторону Воронцова. Тот как раз добивал очередного скелета. Шар не полетел – он просто перестал быть в руке лича и возник уже перед грудью Виктора.
Ни звука, ни вспышки. Просто мгновенное, абсолютное исчезновение части материи. Воронцов замер, глядя на дыру размером с футбольный мяч в своей груди, откуда было видно черный камень позади него. Он качнулся, беззвучно шевеля губами, и рухнул. Всё. Никакого пафоса, никаких последних слов. Просто стерли с доски.
Я ничего не испытал после смерти Воронцова. Наверное, и так знал – что он мёртв. Был, мертвецом, точнее. Да и мои вкаченные характеристики, давным-давно убивали во мне человечность.
Лич повернулся ко мне. Я снова активировал «стремительность».
Нельзя было дать ему время на еще одно такое «стирание». Я побежал не прямо на него, а по стене каньона, используя «усиление», чтобы делать невозможные прыжки с уступа на уступ, меняя вектор раз за разом. Синие молнии били следом, испаряя камень, но отставая на доли секунды.
Мой план был прост: подобраться вплотную.
Его магия была дальнобойной и страшной, но в ближнем бою, с посохом и этими костлявыми пальцами, у меня был шанс. Аранис, будто прочитав мысль, сменил тактику. Он не стал прорываться ко мне через толпу – он начал методично, с безумной скоростью, редеть ряды нежити вокруг лича, отвлекая часть его внимания на защиту.
Одного прыжка хватило. Я сбил с ног скелета-телохранителя возле «босса» и оказался в трех шагах от него. Он взметнул посох, чтобы ударить, но я был уже рядом. Мой кинжал сошелся с древком посоха. Раздался звук, похожий на хрустальный гонг. Древко треснуло. Синее пламя в черепе вспыхнуло и погасло.
Лич отшатнулся.
В его движениях впервые появилось нечто, похожее на реакцию – не боль, а ярость оскорбленного божества. Его рука с когтями рванулась мне в лицо. Я уклонился и нанес ответный удар – не лезвием, а локтем с «усилением» в висок черепа. Кость треснула, корона слетела. Он зарычал как псина. Как самая настоящая псина.
И тут я совершил ошибку. Увлекся. Попытался добить. На долю секунды замешкался, выбирая точку для смертельного удара. Этого хватило. Его вторая рука, все еще сжимающая остатки темного шара, ткнулась мне не в грудь, а в живот.
В общем…
Боль была не физической. Это было ощущение, будто все клетки тела одновременно кричат от ужаса распада. Меня швырнуло на десять метров, я ударился спиной о скалу и рухнул на камни.
Здоровье, которое я отслеживал упало примерно на десять процентов. Но хуже было другое – ощущение внутренней хрупкости, трещины в самой жизненной силе. Лежать и стонать хотелось невыносимо.
Лич поднялся. Его посох был сломан, но он сам был еще далеко не побежден. Он поплыл ко мне, чтобы добить. А Аранис был слишком далеко, его снова окружили вновь поднявшиеся скелеты.
Глава 11
Умирать я не собирался.
Пока лич плыл ко мне, я вновь запустил навык стремительности. Мир, как и всегда, погрузился в сироп. Подняться я уже не успевал, но смог откатиться в сторону, в узкую расщелину, куда его тщедушная фигура вряд ли пролезла бы.
Он махнул обломком посоха, и синий разряд прошёл в сантиметре от моей головы, оплавив камень. Но это был его последний выстрел. Со стороны, откуда я уже не ждал помощи, метнулась тень.
Аранис, пожертвовав всей своей избыточной элегантностью, влетел в стену скелетов, как таран. Его клинок, описав короткую дугу, снёс голову личу.
Тело замерло, пошатнулось и рассыпалось в груду чёрного пепла, который тут же развеял сквозняк каньона. С его исчезновением остальная нежить замерла на месте, а затем начала беспорядочно валиться на камни, обращаясь в пыль.
Я выполз из расщелины, опираясь на кинжал.
«Стремительность» отключилась, и волна тошноты и пульсирующей боли в животе накатила с новой силой. Десять процентов здоровья – это, оказывается, очень много, когда тебя тронула магия стирания. Аранис, подойдя, смотрел на то место, где был Воронцов. Там лежал только его тесак да пятно пепла.
– Помер дважды, – произнёс я, больше для констатации факта.
– Теперь – навсегда, – холодно отозвался эльф. Он осматривал каньон, его тонкие ноздри вздрагивали от отвращения. – Это место… оно неправильное. Скверна здесь иная. Глубже.
– Похоже на твой курорт? Скелеты, личи… обычное дело для ваших гостеприимных ледяных гор?
Он повернул ко мне своё бесстрастное лицо. В его глазах мелькнуло что-то вроде презрительного любопытства.
– Форма – подобна. Суть – нет. Там, откуда я родом, нежить порождается проклятиями, разложением маны или ритуалами некромантов. Она пахнет тленом, медленной смертью. Эта… – он мотнул головой в сторону исчезающих останков, – пахнет пустотой. Абсолютным ничто. Как высушенная и перетёртая в порошок смерть. И здесь нет неба.
Я посмотрел вверх. Он был прав. Тяжёлый купол «неба» нависал над каньоном, бездонный и безликий. Ни просветов, ни намёка на светило. Просто бесконечная твердь. То алая, то серая.
– У вас, значит, с небом всё в порядке? Солнышко, облачка барашками?
– Небо моей родины никогда не бывает пустым, – произнёс он с надменной, почти обидной уверенностью, как будто говорил о чём-то само собой разумеющемся. – Оно живёт. В нём есть течение магических потоков, отсветы Великих Сфер. Облака – это дыхание мира. Здесь его нет. Здесь нет дыхания. Только каменный саркофаг.
Я усмехнулся, хотя смеяться было больно.
– Понял. У вас небо – с пафосом и спецэффектами. А здесь – бюджетный антураж для уровня «промежуточная локация». Может, это и есть твой мир, просто очень неудачный его уголок? Где-то на задворках, где даже облака сэкономили?
Он не удостоил мою иронию ответом, лишь отвернулся, продолжая изучать стены каньона с синими прожилками.
– Нет. Это не мой мир. И не ваш. Это… иное. Свалка. Сюда стекаются обрывки реальностей, которые не смогли удержаться в своих потоках. Осколки. Как те охотники с их карточками. Как лич, чья магия отдаёт древним ужасом моих гор, но суть её чужая. Как я. И как ты.
– Значит, свалка, – кивнул я, с трудом разгибаясь. Боль в животе медленно отступала, оставляя после себя тупую ломоту и странную пустоту, будто внутри что-то проржавело. – Логично. Куда ещё девать весь этот брак мироздания? Некондиционные личи, орки, охотники с просроченными карточками… И я, видимо, тоже в эту же категорию попадаю. Приятно сознавать, что твоё существование – это космический производственный брак.
Аранис бросил на меня взгляд, в котором читалось холодное презрение ко всему сущему, и в особенности – к моей способности шутить в подобной ситуации.
– Твоя способность видеть повсюду дешёвый фарс лишь подтверждает мою теорию, – произнёс он, и его голос, чистый и звонкий, как удар лезвия о лёд, разрезал мёртвую тишину каньона. – Только на свалке может родиться столь плоский взгляд на вещи. В моём мире каждое явление, будь то зарождение нежити или полёт ворона, имеет глубину, историю, отзвук в песне мироздания. Здесь же всё – бутафория. Даже смерть. Она не завершает путь, она просто… стирает рисунок с уже исписанного пергамента. Это оскорбительно.
– О, прости, оскорбил твою эльфийскую эстетику, – фыркнул я, поднимая тесак Воронцова. Оружие было тяжёлым, неуклюжим и бесполезным для меня. Выбросил в сторону. – Значит, у вас там смерть – это с печальной музыкой, лебединой песней и глубоким философским смыслом? А здесь просто – бац! – и тебя нет. Никакой поэзии. Ну, знаешь, мне кажется, это даже честнее. Никакого пафоса. Просто конец. Как отключить свет в комнате.
– Это не честность. Это убожество, – отрезал Аранис, начиная медленно двигаться вниз по каньону, и мне пришлось, ковыляя, плестись следом. – В убожестве нет ни честности, ни лжи. Есть лишь отсутствие. Отсутствие вкуса, отсутствие силы, отсутствие неба. Посмотри вокруг. Камень. Пыль. Вечная, не меняющаяся твердь вместо небосвода. В моих горах небо никогда не бывает статичным. Оно дышит, переливается всполохами северного сияния, по нему плывут туманы, рождённые дыханием спящих драконов. Оно рассказывает истории. А это… – он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, – это крышка гроба. Инфернальная, бесчувственная крышка.
Мне стало искренне весело. Его надменное негодование было настолько чистым, неомрачённым даже тенью сомнения, что это напоминало возмущение аристократа, внезапно оказавшегося в деревенском нужнике.
– Погоди-ка, – сказал я, едва сдерживая хохот, который мог спровоцировать новый приступ боли. – Давай я правильно пойму твою высокую мысль. Тебя, повелителя ледяных пиков и певца драконьих туманов, больше всего бесят тут не личи, стирающие людей в порошок, не полчища скрипучей нежити, а… плохой вид из окна? Потому что небо не дышит правильным образом? Серьёзно? У нас тут парню дыру в груди проели, а ты ноешь про отсутствие эстетики в атмосферных явлениях!
Он остановился и обернулся. Его серебристые, без единой морщины, черты лица казались высеченными из того же мёртвого камня, что и стены каньона. Но в глубине холодных глаз бушевала настоящая, живая буря оскорблённого достоинства.
– Ты цепляешься за частность, потому что не способен увидеть целое, – произнёс он с ледяным спокойствием, от которого по спине пробежали мурашки. – Гибель твоего сородича – лишь частное проявление общего закона этого места. Здесь всё устроено так, чтобы отрицать саму суть жизни. Жизнь – это сложность, это поток, это история и дыхание. Смерть в моём мире – часть этого потока. Она имеет смысл и форму.
– И бла-бла-бла…
– Здесь же смерть – это просто дырка в реальности. Пустота. И небо – такое же. Оно не дышит, потому что этому миру нечем дышать. Ему нечего рассказать. Оно – воплощённое «нет». И это отвратительнее любой физической угрозы. Угроза может быть величественной. Пустота – никогда.
Я рассмеялся. Логика эльфа была похожа на то, как гурман будет плеваться от доширака, даже умирая с голоду. Не потому что невкусно, а потому что оскорбительно для самого понятия еды.
– Ладно, – сдался я, вздыхая. – Примем как факт: мы на помойке, а ты – наш штатный эксперт по духовному упадку и плохой погоде. Но вот вопрос, о великий знаток дыхания миров: если это свалка, то где её края? И есть ли здесь, среди всего этого хлама, что-то полезное? Хоть какой-нибудь выкинутый артефакт, просроченная банка тушёнки? Или только личи с дурным вкусом в архитектуре небес?
Аранис задумался, его взгляд скользнул по синим прожилкам в базальте.
– Край… – произнёс он задумчиво. – У свалки не бывает края в обычном понимании. Бывает центр. Место, куда всё стекается. Или, наоборот, откуда всё начало расползаться. Эти жилы… – он ткнул кончиком клинка в мерцающую синим трещину, – они не природного происхождения. Это шрамы.
– Типа следы от стыков разных осколков реальности?
– Верно. Они могут вести к более крупным обломкам. Возможно, к тем самым «полезным» вещам. Или к чему-то значительно худшему.
– Отлично, – пробормотал я, глядя на уходящую в темноту паутину синих трещин. – Значит, просто идём по шрамам мироздания. Надеюсь, там хоть облака барашками будут.
– Не надейся, – без тени улыбки ответил эльф и двинулся вперёд, его плащ беззвучно скользил по камням. – Но, если повезёт, мы найдём место, где эта пустота хоть немного… кривится. Даже уродство может быть информативным.
Я поплёлся за ним, держась за ноющий живот. Здоровье восстанавливалось куда медленнее обычного.
Свалка, пустота, бездыханное небо… Зато скучно не было. И это, чёрт побери, уже было хоть каким-то плюсом в этом долбаном, лишённом всякой поэзии месте. К слову, задание вассала так и не было провалено. Значит, Юля жива. Надо бы найти её и узнать, какого чёрта я здесь.
* * *
Синие прожилки, вопреки моим ожиданиям, не вели вверх. Они уходили вглубь каньона, а затем, словно решив, что горизонтальное направление для них слишком банально, принялись петлять по стенам, сходиться в узлы и расходиться, образуя причудливые, мерцающие холодным светом паутины.
Мы шли вдоль них часа два, а может, и все четыре – сказать было невозможно под этим безжизненным куполом, не знавшим смены дня и ночи. Пейзаж менялся медленно и неприятно.
Камень под ногами становился более рыхлым, зернистым, пока не превратился в серую безжизненную пыль, перемешанную с мелкими осколками того же базальта. Воздух, и без того мёртвый, приобрёл сладковато-приторный запах, напоминающий тлен, но без гнилостных нот – просто запах старой, выцветшей от времени пыли.
Это была мёртвая земля.
Равнина, усеянная обломками скал странных, неестественных форм, будто их вырвало из недр разных миров и выплюнуло сюда в момент геологического кашля. Вдалеке торчали остовы деревьев, чёрные и ломкие, как обугленные спички. И везде – та же паутина синих шрамов, теперь уже не только на камнях, но и прямо в воздухе, висящая мерцающими нитями, которые клубились и извивались, словно живые.
Аранис шёл, не снижая темпа, его лицо было напряжено. Он не говорил ни слова, но по тому, как его пальцы сжимали эфес клинка, было ясно: он чувствовал что-то, чего не чувствовал я.
Нежить напала без предупреждения. Она не поднялась из-под земли – она просто проступила из самих синих прожилок, словно сгустки сконцентрированной пустоты. Это были уже не скелеты, а нечто более цельное и оттого более жуткое: серые полупрозрачные тени с вытянутыми конечностями и безликими масками вместо лиц.
Они двигались беззвучно, плавно, и от них веяло таким леденящим холодом, что боль в моём животе тут же сменилась онемением. Я вызвал кинжал, когда Аранис уже действовал.
Его клинок, всегда казавшийся просто очень острым куском стали, вспыхнул внутренним серебристым светом. Он не рубил тени – он их рассекал, и каждое его движение оставляло в воздухе короткую жгучую дугу, которая не гасла, а продолжала вибрировать, разрывая саму ткань, из которой состояли призраки.
Аранис работал с холодной, почти математической точностью, но каждое его движение сопровождалось потоком изысканных ругательств, которые я слышал впервые.
– Проклятая вампука! – выдохнул он, рассекая очередную тень, которая пыталась обвить его плащ. – Не имеющая даже формы для дерзости! Сгусток безвкусицы и стати!
Я отскочил от вытянутой костлявой руки, ощутив, как мороз проникает прямо в кости, и ответил собственным кинжалом. Оружие пронзило тень, но не рассеяло её полностью – лишь заставило замереть на мгновение.
– Вампука? – хихикнул я, делая очередной неуклюжий выпад. – Это что, местное эльфийское «чтоб ты сдох»?
– Вампука – это существо, которое не может даже правильно раствориться в магическом потоке, – пояснил Аранис, совершая сложный пируэт и пронзая сразу две тени. – Оно застревает в реальности, как ком в горле у неопытного певца. Отвратительная косность!
Мне было весело.
– А вот эта, – указал я на тень, которая пыталась обойти его с фланга, – она что, тоже вампука? Или, скажем, «недостойная размытая гравюра»?
– Это просто бесплотная дрянь, – отрезал он, отправив её в небытие одним точным уколом. – Не обладающая даже минимальной структурой для классификации. Пустая трата пространства!
Мы продолжали движение, отбиваясь от возникающих из синих прожилок теней. Я заметил, что после каждого удара Араниса мерцающие шрамы на мгновение темнели, словно испытывали боль.
– Смотри-ка, – сказал я, пытаясь повторить его манёвр и лишь рассеивая часть тени, – они из этих синих трещин. Значит, шрамы не только показывают путь, но ещё и плодят местную живность. Или не-живность. Красота.
– Это не живность, – заявил Аранис, остановившись перед особенно густым узлом синих нитей. – Это проявления самой свалки. Истерические попытки заполнить пустоту хоть чем-то. Безвкусные, как стук пустого горшка.
Из узла начала вытекать, словно густая смола, более плотная тень, приобретающая форму. Она напоминала изуродованное деревом тело со слишком длинными руками и абсолютно круглой, без глаз и рта, головой.
– О, – произнёс Аранис с неподдельным интересом в голосе. – Формирующаяся аномалия. Попытка создать хоть какое-то подобие существа. Жалкая.
– Жалкая, но большая, – заметил я, чувствуя, как холод от этой тени начинает высасывать остатки тепла даже из воздуха вокруг. – И, кажется, не очень дружелюбная.
– Дружелюбие здесь не имеет никакого значения, – сказал он, готовясь к атаке. – Здесь имеет значение лишь степень уродства. И это уродство – вопиющее.
Тень двинулась на нас. Аранис встретил её не уколом, а сложным размашистым движением клинка, оставившим в воздухе целую сеть светящихся линий. Они не просто рассекали тень – они словно разрезали её на отдельные несовместимые части, которые начали рассыпаться с тихим недовольным шелестом.
– Видишь? – сказал он, отступая на шаг. – Она даже не может удержать форму под давлением элементарной гармонической вибрации. Полное отсутствие внутренней цельности. Как пирог, замешанный без рецепта.
– Пирог? – я рассмеялся, хотя мороз всё ещё сковывал губы. – Серьёзно? Ты сравниваешь этого… это… с кондитерским изделием?
– С плохим кондитерским изделием, – уточнил он, наблюдая, как остатки тени медленно растворяются, оставляя лишь более тёмный участок на синей прожилке. – Без структуры, без смысла, без послевкусия. Просто бесполезная масса.
Мы продолжили путь, но теперь Аранис внимательно изучал каждый крупный узёл синих нитей, предупреждающе поднимая клинок. Я следовал за ним, всё ещё хихикая внутренне. Его способ выражать презрение был слишком совершенным, слишком… эльфийским. Это напоминало не бой, а живую лекцию по философии уродства с практическими примерами прямо на поле.
– Вот, – указал он на очередное скопление, из которого уже начали проступать мелкие и быстрые тени-сплетни. – Рой мелких неприятностей. Не обладающих даже индивидуальностью для отдельного уничтожения. Как сор в неухоженном саду.
– Значит, мы сейчас занимаемся уборкой сада? – спросил я, пытаясь попасть кинжалом в одну из «сплетен». Она оказалась быстрой и ускользнула.
– Мы занимаемся оценкой качества этого сада, – ответил он, делая широкий расчищающий взмах клинка, который уничтожил сразу несколько теней. – И качество, как ты можешь видеть, ниже всяких допустимых норм.
Я окончательно рассмеялся, забыв о боли и холоде. Мой напарник был не просто воином – он был искусным критиком этого места, и его суждения были безупречны.
В целом, за полчаса мы справились, но едва успели перевести дух, как из-за гряды обломков появились новые фигуры. Они двигались куда более осознанно, чем те тени, да и к тому же строились в подобие боевого порядка.
Новыми противниками были эльфы. Но зато какие!
Их кожа была цвета пепла, волосы – выцветшее серебро, свисавшее прямыми безжизненными прядями. Одежды – простые, серые, без украшений. Лица – красивые, но абсолютно пустые, будто выточенные из того же материала, что и местные камни.
В руках они держали кривые клинки из тёмного металла. И в них я с удивлением узнал… тип. Тот самый универсальный архетип «тёмных», «падших» или «заблудших» эльфов, которых я видел во время проклятия Белого Разлома. Только здесь они выглядели не грозно, а убого, как дешёвая пародия.
Аранис, увидев их, замер. Не от страха. От чистейшего, беспримесного оскорбления. Его собственная ледяная и надменная красота, казалось, кристаллизовалась ещё сильнее на фоне этих бледных копий.
– Эльфы Скверны, – произнёс он, и его голос прозвучал так, будто он выплюнул комок грязи. – Отбросы. Тени, осмелившиеся принять подобие формы. Вы даже не достойны называться нежитью. Вы – насмешка.
Серые эльфы не ответили. Они просто атаковали, двигаясь с неприятной механической синхронностью. Их бой был молчаливым и эффективным, но лишённым чего бы то ни было: искры, ярости, даже простой злобы.
Аранис же взорвался. Это не была ярость в человеческом понимании. Это был взрыв абсолютного аристократического презрения, облечённого в форму убийственного мастерства.
Он шёл на них, и его клинок пел. Каждый удар был не просто атакой, а казнью. Он парировал их выпады с такой лёгкостью, будто отмахивался от назойливых мух, и тут же отвечал ударами, которые не оставляли шансов. Он ломал их строй, рубил их клинки, отсекал конечности. Он не просто убивал – он демонстративно стирал эту «насмешку» с лица и без того убогой реальности.
– Грязь! – шипел он, отправляя голову одного эльфа в полёт. – Подделка! – это сопровождалось ударом, распарывающим другого от ключицы до бедра.
Новые всадники появились из-за гряды чёрных, словно обугленных, скал. Их кони были такими же неестественными, как и седоки: высокие, костистые, с гривами из спутанных серых волокон, похожих на стекловату, и глазами-углями.
Движения их были резкими, судорожными, лишёнными грации живого существа. Но ехали они уверенно, окружая нас полукольцом. Их было пятеро. Четверо – такие же пепельные и пустые, с теми же дешёвыми кривыми клинками. А пятый…
Пятый сидел в седле прямо, и в его облике, при всей блеклости, угадывалась былая, теперь лишь уродливо искажённая, властность. Его плащ был почти чёрным, а в руке он держал не клинок, а длинное тонкое копье с наконечником.
– Замри, падаль, – скомандовал он, и голос его звучал как скрип камня по камню. – Твоё буйство оскверняет тишину этого места.
Аранис лишь приподнял бровь, окидывая всадника взглядом, полным такого ледяного презрения, что, казалось, даже безжизненный воздух вокруг должен был покрыться инеем.
– Тишину? – переспросил он, и в его интонации звенела ядовитая насмешка. – Здесь нет тишины. Здесь есть только шум вашего убогого, лишённого смысла существования. Вы – фоновая грязь на холсте, который даже художник бросил в печь.
Всадник, которого другие эльфы почтительно обтекали, медленно повернул к нему своё каменное лицо.
– Мы – Порядок, – проговорил он. – Мы – то, что остаётся, когда уходит свет, стираются краски и забываются мелодии. Мы – итог. А ты, осколок погибшего изящества, здесь лишний.
– Порядок? – Аранис рассмеялся коротко и сухо. – Вы – беспорядок, возведённый в абсолют. Вы – хаос, которому не хватило воображения даже на то, чтобы быть интересным. Вы не итог. Вы – пометка на полях, которую забыли стереть.
Пока они обменивались «любезностями», я оценивал обстановку. Четыре всадника медленно сдвигали кольцо, их кони нервно переступали костлявыми ногами.
Сражаться со всадником, пусть даже таким, пешком – дело гиблое. Нужно было уровнять шансы. Я вспомнил про кинжал и его способность появляться в нужном месте. Не в моей руке, а в… скажем, в горле коня. Или в шее всадника. А потом, хех, обратно в руке…
Но дистанция была слишком велика, а концентрация, необходимая для такого трюка, требовала времени и спокойствия, которых у нас не было.
– Возьми этого болтуна, – бросил мне Аранис, не отводя глаз от предводителя. – Его болтовня режет слух хуже, чем его клинок – плоть. Я займусь этим самозваным «порядком».
Он не стал ждать ответа. Его фигура дрогнула и ринулась вперёд – не на всадника, а чуть в сторону, на смыкающихся пеших эльфов. Серебристая дуга клинка вспорола воздух, и двое из них рухнули, рассыпаясь, как подгнившие статуи. Это был вызов, отвлекающий манёвр и начало боя одновременно.
Предводитель вскрикнул – звук, похожий на треск ломающегося сухого дерева, – и направил своего жуткого скакуна на Араниса. Остальные двое пеших и все четверо всадников устремились на меня.
Мир сузился до серых плащей, блеска тусклого металла и топота копыт по пыльной земле. Я откатился в сторону, под прикрытие огромного, изъеденного трещинами валуна, едва избежав удара копытом первого коня.
Кинжал в моей руке казался игрушечным против их длинных клинков. Один из всадников, проносясь мимо, занёс свою кривую саблю для удара. Я присел, почувствовав, как лезвие со свистом рассекает воздух над моей головой, и в тот же миг бросил свой клинок. Он попал прямо в подмышку всадника, в щель между пластинами его грубого доспеха, и вонзился по рукоять.
Эльф не закричал.
Он лишь странно ахнул, больше похоже на выход воздуха из порванного меха, и грузно повалился с седла. Его конь шарахнулся в сторону, сбивая с ног одного из пеших. Кинжал снова оказался у меня в ладони, тёплый и липкий от странной, почти чёрной субстанции, заменявшей этим существам кровь.
Но победа была мимолётной. Трое других всадников, не обращая внимания на павшего, окружили меня, отрезая от укрытия. Их атаки были скоординированы: один бьёт спереди, двое – с флангов, стараясь заставить подставить спину.
Я метался между ними, парируя удары, которые отдавали в руку онемением, и чувствовал, как силы начинают изменять. И что было немаловажным – каждое парирование и блок отнимали у меня процент здоровья. Это были явно S-ранговые противники.
Я отступил, споткнулся о камень и едва успел материализовать второй кинжал, чтобы принять на него удар одного из клинков. Сталь звякнула, из моих пальцев брызнули искры, и оружие вырвалось из ослабевшей хватки, отлетев в пыль.
Всадник над ним занёс оружие для последнего удара. Его пустое лицо не выражало ничего – ни торжества, ни злобы. И в этот миг я посмотрел ему в глаза – эти тусклые, как закопчённое стекло, угли. И сквозь налёт пепла и пустоты, сквозь искажение уловил что-то… знакомое.
Излом брови. Жёсткую складку у рта. Манеру высоко держать подбородок.
Воспоминание ударило как обухом по голове. Проклятие Белого Разлома.
Искажённые зеркала проклятия, плодившие кошмарные версии всего живого. Там, среди прочего ада, я видел и эльфов – тёмных, падших, жестоких. И один из них, самый яростный, самый непримиримый, ведший других на штурм последних оплотов света… Его прозвище вырвалось из памяти вместе с волной леденящего ужаса.
– Лорд Пепла, – хрипло выдохнул я, глядя в безжизненные глаза всадника. – Сука… Я помню тебя.
Рука, державшая клинок, на миг замерла.
В углях глаз будто шевельнулась искорка – не понимания, не узнавания, а чего-то иного, глубоко спрятанного, словно далёкое эхо от удара по ржавому гонгу. Он не сказал ни слова. Но его пауза дала мне тот единственный шанс, который был нужен.
Я не потянулся за своим кинжалом. Я рванулся вперёд, внутрь дистанции, где его длинный клинок был бесполезен, и вцепился ему в руку, срывая его с седла. Мы оба рухнули на землю, подняв облако едкой серой пыли. Его броня была холодной, как ледник.
Я занёс кулак, чтобы ударить по тому месту, где должно было быть лицо, но он был быстрее. Его свободная рука с силой, несоразмерной его тщедушному виду, вцепилась мне в горло. Дыхание перехватило. В глазах потемнело. Где-то рядом я слышал яростный звон стали: Аранис всё ещё сражался с их предводителем. Но его голос, полный гнева и презрения, звучал всё дальше, будто уплывая под воду.
