Текст книги "Если небо молчит"

Автор книги: Дмитрий Герасимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Все лампы в коридоре горели, несмотря на то, что рабочий день уже закончился, а за огромными, прикрытыми легким тюлем окнами с узкими гранитными подоконниками еще маячил световой день.

Максим остановился перед неплотно закрытой дверью с надписью «Начальник отдела разработок».

Лиснянская разговаривала с кем-то по телефону.

– А что вы хотели? – доносился из кабинета ее низкий грудной голос. – Чтобы нам в глаза тыкали? Над программой трудились наши лучшие кадры! Копирайт – наш, и мы это будем доказывать в суде! Мы живем в демократическом государстве, дорогой мой! По-вашему, украсть батон хлеба в супермаркете – плохо, а увести чужую идею – в порядке вещей?

Танкован хмыкнул. Кажется, он догадывался, о чем речь. Несколько программистов, уволенных Лиснянской в прошлом году, по видимости, утащили с собой свои же собственные разработки и предложили их конкурентам.

– Ничего подобного! – кипятилась начальница. – У нас остался оригинал программы и черновики с набросками. Вряд ли вам что-то светит в суде. Предлагаю решить проблему полюбовно в досудебном порядке. При чем здесь шантаж? Я действую в правовых рамках! Ну, как угодно… На нет и суда нет. Точнее, суд-то как раз непременно будет! – И она бросила трубку.

«Неумело блефуешь, – подумал Танкован. – Ничего ты не докажешь в суде. Играть надо с умом!»

Он распахнул дверь и быстро вошел в кабинет как человек, который пару минут назад отлучился покурить и теперь вернулся.

Лиснянская сидела в углу комнаты за фигурным металлическим столом в стиле «хайтек», приобретенном на ежегодной выставке офисной мебели в Экспоцентре. Кроме модного жидкокристаллического монитора, ее рабочее место украшали искусно собранный стальной макет Эйфелевой башни размером с настольную лампу и элегантная статуэтка нимфы. На столе – ни бумаг, ни документов. Только глянцевый специализированный журнал «Компьютерные технологии», раскрытый и небрежно отодвинутый в сторону. По левую руку от Лиснянской высился металлический шкаф с темными стеклами, за которыми угадывался ряд массивных папок со скоросшивателями. Рядом со шкафом – изящная напольная вешалка. Центр комнаты пустовал. Последний месяц хозяйка кабинета каким-то чудом обходилась без привычного стола для совещаний. Вместо него у стены под окном, завешанным дымчатыми жалюзи, появился серый кожаный диван с кожаными же подушечками, раскиданными по углам. Перед диваном стоял журнальный столик с толстой металлической ножкой. На столике – электрочайник, две прозрачные кружки, банка растворимого кофе и вазочка с шоколадными конфетами.

Анна Ильинична подняла голову и удивленно воззрилась на вошедшего. Включенный монитор отбрасывал голубоватый свет на ее лицо, от чего оно казалось еще более надменным и холодным.

Максим закрыл за собой дверь, вытер ноги о половичок и деловито пристроил на полке барсетку с кофром.

– Что это значит? – грозно спросила Лиснянская. – Ты не ошибся кабинетом, Танкован? И вообще – зданием?

Тот стремительно проследовал к дивану, сел на него, раскинув руки на спинке и заложив ногу за ногу.

– Я пришел поговорить с вами, Анна Ильинична, – торжественно объявил он. – Как умный человек с умным человеком.

– И с этой целью ты ворвался в мой кабинет без приглашения? – Начальница зло прищурилась.

– Мне бы долго пришлось ждать от вас следующего приглашения, – пожал плечами Максим. – И мы оба знаем – почему.

– Что за фамильярность? Ты не забываешься, Танкован?

– Потому что, – невозмутимо продолжал тот, – я имел неосторожность и глупость отвергнуть предыдущее.

Лиснянская посмотрела на него с нескрываемым злорадством.

– Значит, ты признаешь, что глуп? – ухмыльнулась она. – Секунду назад ты величал себя умным человеком!

– Я глуп, Анна Ильинична, – послушно кивнул Максим. – Но умею исправлять свои ошибки. И я просил вас не увольнять меня, не дав мне шанса…

– Ты оскорбил меня, Танкован. – Лиснянская встала, закрыла глянцевый журнал и зачем-то передвинула его в центр стола. – Кроме того, ты злостно нарушил трудовую дисциплину. Прогул – это…

– Вам хорошо известно, что я был в больнице. – Он выразительно обвел рукой вокруг лица. – Автомобильная авария. И медицинская справка у меня есть, разумеется.

– Ну разумеется, – усмехнулась начальница. Она подошла к шкафу, распахнула дверцы и наугад вытащила первую попавшуюся папку. – Только не забывай, что ты у нас на испытательном сроке. Опоздание или тем паче прогул даже при наличии справки – верный шанс потерять работу. Ты сам дал мне повод.

– Именно – повод! – Максим выразительно поднял указательный палец. – А причина кроется в ином. В том, что вы называете оскорблением.

– А по-твоему, это несущественно? – Лиснянская раскрыла папку и принялась рассеянно листать страницы. На ней была узкая кремовая блуза с коротким рукавом, обтягивавшая пышную грудь, длинная юбка стрейч, скрывавшая полные ноги, и туфли на высоком каблуке.

– Иными словами, вы готовы уволить высококлассного специалиста, незаменимого работника только за то, что он по каким-то причинам отказался пообедать с вами?

– Не передергивай! – Начальница поморщилась и захлопнула папку. – Тебя послушать – я просто монстр, феодал-самодур!

«В самую точку!» – мысленно подтвердил Максим.

– К тому же, – продолжала она, – мне еще неизвестно, насколько ты хорош. Пока я лишь постоянно слышу, как ты сам себя нахваливаешь…

– Я просил дать мне шанс, – напомнил Танкован.

– И сколько тебе нужно времени? – криво улыбнулась Лиснянская. – Месяц? Полгода? Год?

«Смотря на что», – резонно заметил он про себя, а вслух спросил:

– А сколько времени вы дали двум моим предшественникам, прежде чем их уволить?

Женщина внимательно на него посмотрела, поставила папку на место, закрыла дверцы шкафа и небрежно поправила прическу:

– Продолжай.

– Я хотел спросить, чем провинились перед вами два молодых программиста? – выпалил Максим. – Почти месяц изучая сделанное ими, я могу судить об этих ребятах как о талантливых специалистах.

Лиснянская презрительно скривилась:

– Бездари и воры! Ничтожества!

Танкован едва заметно улыбнулся.

– Сдается мне, что эта ярость таит совсем иное что-то… [6]6
  Строка из пьесы «Собака на сене» Лопе де Вега.


[Закрыть]

– Что? – Начальница нахмурилась.

– Да бог с ними! – Он беззаботно махнул рукой. – Речь не о них, а обо мне. Знаете, чем я отличаюсь от остальных?

– Гениальностью? – Лиснянская насмешливо хмыкнула.

– И этим – тоже, – невозмутимо подтвердил Максим. – Но главное: вы мне по-настоящему нравитесь.

Анна Ильинична изобразила на лице изумление.

– Что с тобой, Танкован? Ты не заболел? – Она взяла со столика банку кофе и села рядом с ним на диван. – Может быть, травма головы оказалась слишком сильной? – Начальница старалась держаться спокойно и даже насмешливо, но в голосе ее сквозило едва уловимое волнение.

– Я действительно пострадал в аварии, – жарко зашептал тот. – У меня сотрясение мозга, вы правы… Но, вероятно, именно поэтому я говорю вам то, в чем никогда бы не признался, находясь в здравом уме.

Он убрал руки со спинки дивана и смиренно сложил их на коленях. Щеки его пылали.

Лиснянская избегала смотреть ему в глаза. Она медленно открыла банку и зачерпнула ложечкой кофейные гранулы. Ее рука чуть заметно дрогнула, и Максим краем глаза это заметил. Он в упор, жадно рассматривал профиль своей начальницы. Тонкие волосы зачесаны наверх, один из выскользнувших локонов прикрыл ухо с крохотной золотой сережкой. На носу уточкой виден слой тонального крема. Второй подбородок заметно круглится под скулами. Шея – гладкая, ухоженная, с крупной коричневой родинкой, а руки – белые, полные, с едва заметным пушком. Необъятные груди теснятся в глубоком вырезе блузки. Кажется, между ними можно просунуть ладонь, и она утонет в жаркой расселине. От Анны Ильиничны исходил приторный запах туалетной воды «Кензо».

– Но не волнуйтесь, я нормален, – продолжал шептать Максим. – Когда б я был безумен, я каждый час искал бы пустяшный, глупый повод увидеть вас, перекинуться словом, побыть наедине, пользуясь придуманной необходимостью подписать бумажку или уточнить и без того понятное задание. Когда б я был безумен, я б неумело старался коснуться вас, буквально кончиками пальцев, дотронуться до края одежды, а если повезет, до этой кожи, такой манящей… – Он погладил ее по руке и почувствовал, что она покрывается мурашками. Женщина замерла с не донесенной до стакана ложкой кофе.

– Ты порешь чушь, Танкован, – хрипло сказала она. – Прибереги словоизлияния для безмозглых девочек…

– Когда б я был безумен, – продолжал тот срывающимся голосом, – я бы немел от одной только мысли, что между мной и этой умной, красивой, волшебной женщиной может быть расстояние величиной с ладонь. – Он положил руку ей на колено, прикрытое натянутой, грозящей лопнуть по швам юбкой.

Лиснянская бросила ложку в стакан и наконец повернула к нему лицо. В ее зеленых глазах, подведенных аляповатыми стрелками, отражалась мучительная борьба. Она не верила этому смазливому, пахнущему дорогим одеколоном, честолюбивому мальчику с подвешенным языком.

– Почему же ты в таком случае пренебрег обедом с этой… волшебной женщиной? – Она убрала его руку со своих колен.

– Как раз потому, что я в здравом уме, – пожал плечами Максим, не сводя с нее глаз. – А еще потому… – Он замялся. То, что ему пришло в голову сейчас брякнуть – действительно полный бред. Но как любил хохмить один из его приятелей, «Машу Сашей не испортишь», здесь все средства хороши, даже самые невероятные. Чем бредовее мысль, тем легче ей верят, особенно если она приукрашена полуправдой. – А еще потому, что я встречался с вашими обидчиками.

– С кем? – не поняла Лиснянская. В зеленых глазах мелькнули недоумение и очевидное любопытство.

– С уволенными программистами Сосновым и Визякиным, – нахально заявил Максим. – Они сказали мне, что вы их домогались, пытались затащить в постель… – Он блефовал, чувствуя восторг от того, что ходит по краю.

– Это ложь! – На щеках начальницы выступили пунцовые пятна. – Они сами… то есть я никогда…

– А когда те отказались, вы, мол, их за это уволили, – закончил Максим и невинно поморгал.

– Неправда! Я уволила этих бездельников за то, что они бездари и ничтожества! – Лиснянская, волнуясь, схватила его за руку.

«Шах! – ликуя, констатировал про себя Танкован. Блеф сработал. Значит, он опять попал в точку. – Вот что значит умелый расчет! Остался последний ход, и король ляжет на спину. – Он усмехнулся. – В данном случае – королева…»

– Я им так и ответил, – с грустью сказал Максим. – И влепил пощечину одному из наглецов. Но их было двое, силы неравные… – Он ткнул пальцем в синяк под глазом.

– Это правда? – растерянно пробормотала Анна Ильинична.

Танкован со вздохом кивнул.

– В больнице я сказал, что попал в аварию…

– Зачем? – Ее глаза повлажнели. – Нужно было заявить в милицию.

– Тогда мне пришлось бы рассказывать о причине ссоры. А вмешивать в это дело женщину мне не хотелось… Это было бы подло.

Лиснянская посмотрела на него совсем другим взглядом. Куда-то испарились надменность и ироничная снисходительность. Им на смену пришла неподдельная нежность.

– А я, дура, разозлилась на тебя… – прошептала она и виновато улыбнулась.

– А я хотел сказать вам… – Максим обнял женщину за талию, бугрящуюся жировыми складками, – чтобы вы не спешили меня увольнять… Потому что я люблю вас… – Финальная фраза получилась настолько убедительной – с придыханием, с дрожью в голосе, что он решил запомнить интонацию. В будущем пригодится.

Лиснянская закрыла глаза. Максим увидел небрежно наложенные тени на веках, подрагивающие ресницы с микроскопическими кусочками туши, приоткрытый в волнении рот.

Не раздумывая, он поймал губами ее влажные губы, оказавшиеся на редкость теплыми и сладкими, и мгновенно юркнул руками под блузку. Женщина слабо застонала.

Натренированным движением Максим расстегнул крючки на бюстгальтере, удивляясь их количеству, провел ладонями по спине, согнул руки в локтях, подхватывая тяжелые горячие груди, и потащил блузку вверх, через голову.

– Запри… дверь… – прохрипела Лиснянская.

Он вскочил с дивана, на ходу расстегивая рубашку и брючный ремень, в два прыжка очутился у двери, повернул в замке ключ и так же стремительно вернулся обратно. Женщина успела освободиться от блузки и спутавшегося розового лифчика. Она легла на спину, сунув под голову одну из кожаных подушек. Белые груди с большими расплывшимися сосками свисали с обеих сторон оголившегося жирного торса. Стащив с себя рубашку, Максим бросился сверху на свою начальницу и, осыпая поцелуями ее губы, шею и дрожащую грудь, запустил руки под юбку. Отбросив трусики в сторону, Танкован неуклюже стащил с себя брюки до колен. Задранная юбка стрейч сейчас опоясывала широкую талию Анны Ильиничны.

Полные ноги ходили ходуном и дрожали от возбуждения. Мысленно чертыхаясь, Максим взобрался на начальницу и принялся усердно двигать бедрами.

– Да!.. – стонала женщина, царапая ему спину. – Да… Да…

– Я прощен? – поинтересовался он, застегивая ремень и пытаясь отдышаться.

– Еще не до конца, – игриво ответила Лиснянская, шаря руками по полу в поисках лифчика. – Окончательное прощение и полную индульгенцию получишь у меня дома. – Она хитро улыбнулась. – Приглашаю тебя на бокал хорошего красного вина.

«Тебе все мало, жирная стерва! – неприязненно подумал Максим. – Меня чуть не вырвало, когда я тонул в твоих потных складках! Чтобы тебя удовлетворить, нужен взвод десантников или сборная Аргентины по футболу!»

Он заправил рубашку в брюки, поправил прическу перед зеркалом, вполглаза наблюдая, как растрепанная, раскрасневшаяся женщина застегивает на груди бюстгальтер, переворачивает его и по очереди впихивает рассыпчатые груди в розовые чашечки, и с сожалением вздохнул:

– Звучит заманчиво, но мне нужно бежать.

– Бежать? – Лиснянская подняла на него укоризненный взгляд.

– На уколы, – пояснил Максим. – Мне осталось сделать еще две внутримышечные инъекции. – Он сокрушенно покачал головой. – Эти гады здорово меня отделали.

– Милый… – сочувственно протянула Анна Ильинична. – Мой рыцарь…

– Завтра рыцарь полностью в твоем распоряжении, – заверил он.

– Ловлю тебя на слове, – проворковала начальница. – Не забудь о своем намерении!

«Полагаю, завтра ты быстрее забудешь о своем», – мысленно пообещал Максим.

– Поцелуй меня! – капризно потребовала Лиснянская, застыв посреди комнаты с блузкой в руках. – И беги на свои уколы.

Танкован шагнул к ней, обхватил ладонями ее круглое лицо и впился губами в ставшие вдруг сухими и совсем не сладкими губы начальницы.

– Ты меня опять заводишь, – призналась она, мечтательно закрыв глаза.

– Ты меня тоже, – промычал он.

– Может, все-таки поедем ко мне?..

– Не могу. Уколы – прежде всего. Я ведь нужен тебе здоровым и сильным, правда?

– Ты любишь меня?..

– Конечно.

Лиснянская вздохнула.

– Ну иди, милый… Завтра в девять – на работу. Без опозданий.

Максим воспользовался мгновением, когда она натягивала через голову блузку, быстро подошел к полке, выключил камеру с торчащим из кофра объективом, и застегнул «молнию».

Шах и мат.

11

У Маргариты потемнело в глазах. На ее двери непостижимым образом появилась зловещая метка печально известной банды «псов»!

Что это? Предупреждение? Угроза? Чего добиваются негодяи? Чего хотят? Ограбить? Что может быть нелепее! Ведь с нее нечего взять. В их маленькой семье нет ни денег, ни ценностей! Откуда здесь этот жуткий рисунок? Не из той же ли он цепочки загадок, что и запертая процедурная, отключенный аппарат, разбитая фотография?..

– Доброго здоровья!

Маргарита вздрогнула так, что чуть не упала с лестницы.

У самого крыльца, смущенно покашливая, топтался Антиох.

– Я, кажется, вас напугал. Уж простите меня великодушно.

Бородач был одет в грубо вязанный шерстяной свитер с высоким воротом и серую ветровку, заправленную в широкие холщовые штаны. Седые космы скрывала все та же черная бандана, что была на нем вчера вечером.

– У меня на двери – «пес», – зачем-то пожаловалась Маргарита. – Ума не приложу, кто это сделал и, главное, зачем. – Она расстроенно ткнула пальцем в гуталиновое пятно.

– Хорошая собака, – добродушно оценил Антиох. – Тело пропорциональное, только пасть великовата. – Он медленно опустился на нижнюю ступеньку и отер колени. – Один мой знакомый художник, впоследствии ставший иконописцем, рассказывал мне, что труднее всего рисовать лошадей. Собак, наверное, тоже нелегко.

– Это знак, Антиох! – Маргарита, казалось, просила у этого полоумного бродяги защиты или хотя бы сочувствия. – Это угроза! Неужели ты не слышал о бандитах, которые оставляют такие рисунки на домах своих жертв?

– Знак? – задумчиво переспросил тот. – Если собачка вас напугала, значит, художник свою задачу выполнил.

– Что ты хочешь сказать?

– А я уже говорил вам, – улыбнулся Антиох. – Многие грибочки, птицы и даже букашки имеют боевую раскраску, а сами при том – безобидные и даже никчемные.

– Что же, по-твоему, мне «пса» на двери нарисовала безобидная букашка? – Маргарита недоверчиво хмыкнула.

– Я не говорил, что собачку нарисовала букашка, – возразил бородач. – Я лишь сказал, что по раскраске не судят о ядовитости.

Маргарита бросила взгляд на рисунок.

– Кто бы он ни был, этот букашка-художник, он просто негодяй, – решительно заявила она.

Антиох нагнулся, сорвал с земли стебелек, очистил его от пушистых семян и сунул в рот.

– А ты как здесь оказался? – вдруг спохватилась Маргарита. – Опять по грибы ходил?

– Не-а, – покачал головой тот. – По ягоды. Знаете, чем хороши грибы да ягоды?

– Догадываюсь, – буркнула она. – Они хороши в тарелке.

– Не догадываетесь, – хитро возразил бородач. – Грибы да ягоды – девственны. Они родились поутру, а к вечеру уже у кого-нибудь в лукошке. Они не успевают набраться тайн. Другое дело – дуб или вяз. Стоят десятилетиями, а то и веками. Представляете, сколько они всего навидаются, сколько разной мерзости человеческой насмотрятся? Господь сделал природу безмолвной – и правильно. Мы бы оглохли от стонов, будь у леса язык.

– У природы – свой язык, особый, – возразила Маргарита. – Кто понимает его, тот внемлет и стенаниям и жалобам.

– Умница. – Антиох расплылся в улыбке. – Это язык жестов. Как азбука глухонемых. Земля, деревья, ручьи умеют подать знак. Не такой, конечно, – он кивнул на гуталиновый рисунок, – но все равно вполне понятный. – Он вынул изо рта стебелек, задумчиво покрутил его между пальцами и вздохнул: – Мне сегодня земля выдала одну из своих тайн.

– Ты нашел грибницу? – с грустной улыбкой поинтересовалась Маргарита.

– Я нашел гробницу, – спокойно ответил бородач.

У Маргариты смыло улыбку с лица.

– Гробницу? В лесу?

– Ага. Время и дожди сделали свое дело – размыли могилку. Видать, она была неглубока. – Антиох опять засунул стебелек в рот. – И земля показала мне то, что хранила много лет.

– Ты нашел труп? – ахнула Маргарита.

– Скелет. Когда-то это была женщина. Я пытался представить ее себе. Как она двигалась, как говорила, как смеялась, когда была жива.

– Какая печальная участь, – вздохнула Маргарита. – Умереть и быть похороненной в лесу.

– Ее убили. – Антиох выплюнул стебелек. – У нее проломлен череп. Она долго пролежала в своей могиле, а об этом преступлении так никто и не узнал по сегодняшний день. Земля сама решает, когда выдавать свои тайны.

– Какой ужас! – Маргарита всплеснула руками. – Жила себе женщина, наверное, была молода и красива, и вдруг…

– Не думаю, что она была молода и красива, – перебил Антиох. – У нее, к сожалению, был серьезный изъян.

– Какой же?

– Она была горбата.

Порыв ветра ударил в оконные ставни, прошуршал по крыше и хлопнул пододеяльником, сохнущим на бельевой веревке.

– Я ее похоронил опять. – Антиох скорбно покачал головой. – На сей раз – как следует. Чтобы ни звери, ни птицы не надругались над останками. А сегодня вечером на службе поставлю свечку за упокой безымянной души.

– Может, надо было сообщить в милицию? – неуверенно спросила Маргарита.

Бородач тяжело поднялся со ступеньки.

– Спина ноет второй день, – пожаловался он. – Видать, просквозило где-то. Может, даже в больничке. Вот уж напасть. Схожу на пасеку к Нилычу, пусть пчелками меня подлечит. Оно, конечно, болюче, но очень действенно.

– А кто мне собачку на двери нарисовал, как думаешь?

Антиох медленно взобрался на крыльцо, наклонился к дверной ручке, понюхал ее, внимательно осмотрел рисунок и даже колупнул ногтем щепу.

– Пальцем рисовали, – констатировал он. – А краской такой у нас на подворье храма одно время балясины покрывали. Она густая, как смола, и отмывается плохо. Я вот ею испачкал себе ладонь, так потом два дня пемзой оттирал. Ядреная краска. Жалко дверь вашу. Соскабливать надо до стружки.

– Это все, Пинкертон? – слабо улыбнулась Маргарита.

– Теперь здоровайтесь с друзьями, знакомыми – да примечайте. Палец не спрячешь. Улика.

– Буду примечать, – полушутя пообещала Маргарита. – Только из моих друзей вряд ли кто-то на такое способен. Похоже, Антиох, у меня имеется тайный недоброжелатель…

– И не один, – пробормотал под нос бородач.

Дом Танкованов находился в дачном районе на окраине города в непосредственной близости от неработающей ветряной мельницы – местной отреставрированной достопримечательности. Сюда водили редких экскурсантов и почетных гостей Сырого Яра и неизменно рассказывали им одну и ту же бесхитростную легенду про то, как давным-давно, когда и города-то еще не было в помине, хуторяне мололи муку на этой мельнице, пока в один ужасный день некий сапожник не смолол на ней свою неверную жену. Ревнивца отправили на каторгу, а останки несчастной женщины похоронили неподалеку, под корабельной сосной. Дерево украсили металлической табличкой, призывающей всех мужей вынимать сначала бревно из своего глаза, прежде чем замечать сучок в глазу жены.

С тех пор мельницу закрыли. Хуторяне брезговали молоть на ней хлеб. А в скором времени и молоть стало нечего – грянула коллективизация, национализация, у середняков-хуторян зерно отобрали и увезли молоть за тридевять земель – ближе к столице.

Отец Максима – Семен Романович Танкован – еще в конце восьмидесятых построил дом – добротный, из огнеупорного кирпича, просторный, но невысокий. На одном-единственном этаже уместилось шесть больших комнат, одна из которых служила гостиной. В ней было двенадцать окон, не считая эркера со стеклянной дверью, потолок из плетеной лозы и дубовый отциклеванный пол. Все остальные комнаты считались спальнями. Зачем понадобилось столько спален семье, состоящей из трех человек, – хозяин и сам не знал. Но именно эти жилищные излишества и натолкнули его на мысль превратить свой дом в частную, уютную гостиницу.

Десять лет Танкован-старший трудился не покладая рук, надстраивая над своим домом еще два этажа. Он понемногу приобретал материал, сам месил раствор, сам клал кирпич, сам штукатурил, сам ладил кровлю.

В результате его многолетних усилий вырос грузный, как гигантский комод, грязно-белый трехэтажный монстр, трапециевидной формы с плоской крышей из металлочерепицы и толстыми, как питоны, водостоками. После того как Семен Романович на последние сбережения пристроил к дому крохотную кухню и приладил к фасаду световой короб с незатейливым названием «Отель «УЮТ», новая гостиница была готова принять первых постояльцев.

– УЮТ – это со смыслом, – хвастался Танкован соседям. – В названии зашифрованы инициалы моей жены, Ульяны Юрьевны.

Соседи посмеивались. Старик явно перестарался. Командировочный люд для Сырого Яра – явление нечастое, а уж туристы – и подавно. Кого селить на трех бескрайних этажах – Семен Романович не знал, так же, как в свое время не знал, зачем ему пять спален.

Гостиничный бизнес Танкованов стал чахнуть, едва родившись. Раз в год в УЮТе останавливались участники конференции «Пчеловодство», которых Семен Романович в свое время «подцепил» прямо на вокзале, да еще приезжали гостить дальние родственники здешнего раввина. Всех прочих немногочисленных постояльцев приносила сюда либо нелепая случайность, либо чудесное стечение обстоятельств.

Зато у кого действительно был спрос на услуги УЮТа, так это у горожан, желающих «поселиться на час». Каждый день, чаще всего именно в обеденный перерыв, к парадному входу гостиницы подкатывали разновозрастные парочки, требующие «номерочек с двуспальной кроватью». Поначалу Танкован сдавал комнаты всем желающим, но потом, сообразив, что «потворствует разврату», раз и навсегда закрыл сюда дорогу похотливым землякам. Надежды, возлагаемые стариком на УЮТ, как на курочку, несущую золотые яйца, растаяли окончательно. Гостиница стала убыточной.

Родители Максима жили на пенсию, не жалуясь на судьбу, и все их чаяния и надежды были связаны только с сыном, которым они гордились необычайно.

Маргарита, успевшая все-таки переодеться в синий твидовый костюм, вышла на автобусной остановке «Старая мельница» без четверти четыре. Небольшое стеклянное кафе на другой стороне дороги было переполнено. Редкие авто, запаркованные вдоль тротуара, потрескивали остывающими моторами. Веселой гурьбой мимо остановки прошагала группа подростков, окатив окружающих стучащей, грохочущей музыкой из огромного, как чемодан, магнитофона.

Маргарита не спеша прошла вниз по улице несколько десятков метров и остановилась возле невысокого бетонного заборчика, опоясывающего грязно-белую громаду УЮТа.

Через пять минут, взвизгнув протекторами на повороте, к гостинице подкатила «Ауди» Коржа.

– Спасибо, что пришла, – кивнул он, вылезая из машины. – Долго ждешь?

Маргарита пожала плечами:

– Несколько минут.

Сашка был одет в светло-синие джинсы и легкий, в серую клетку, джемпер с небольшим вырезом на груди, в котором поблескивала массивная золотая цепочка.

Он протянул ей руку для приветствия. Маргарита машинально опустила глаза и похолодела: указательный палец Коржа был плотно забинтован и смахивал на созревший кокон.

– Что у тебя с рукой? – беззаботно спросила она. – Бандитская пуля?

– Ах, это… – Сашка убрал руку в карман. – Сегодня утром возился с мотоциклом, натягивал тросик сцепления и поранился. Чепуха. Плевая царапина.

– А забинтовал так, словно до кости разодрано, – заметила Маргарита.

– Говорю же – ерунда. – Корж поморщился. – Не стоит внимания. – Он потянулся к звонку на железной, местами поржавевшей калитке. – Давай нанесем визит гостиничным магнатам.

– Подожди! – Маргарита ухватила его за рукав. – Мне нужно тебе кое-что сказать.

Корж удивленно опустил руку.

– Что еще? Ты передумала насчет Свирского? Он тебе померещился?

– Мне звонили утром из милиции, – сообщила Маргарита то, о чем Сашка и так знал. – Я полагала, началось расследование преступления. Но потом выяснила, что никто ничего не расследует и никого не ищет. В больнице произошло убийство, а твои оперативники заполнили кучу ненужных бумаг и убрались подобру-поздорову.

– Глупая, – усмехнулся Корж. – Это их работа, понимаешь? Отписаться для галочки. Заполнят бумажки, соберут объяснения, и на этом – все. Поверь: в смерти пациента, скончавшегося в палате интенсивной терапии, очень трудно найти состав преступления. Никакой доказухи. Даже косвенных улик нет. Ни один следак за такое дело не возьмется. А если и возьмется, до суда не дотащит. Любой адвокат принесет ему десять авторитетных заключений различных экспертов, что этот ваш аппарат искусственного дыхания мог спокойно отключиться сам.

– Но ведь его все-таки кто-то отключил, Саша, – тихо возразила Маргарита.

– Сомневаюсь.

– Тебе просто хочется верить, что преступления не было, правда?

– Мне хочется верить, что у моей… – Корж запнулся, подыскивая правильное слово, – …хорошей знакомой отныне не будет проблем на работе.

– Ты считаешь, что решил их? – возмутилась девушка. – Тем, что накричал на заведующую? Тем, что подыскал мне опекуна?

Сашка криво улыбнулся:

– Уже раскудахтались, эскулапы? То-то. Теперь будут знать, что ты под надежной защитой. – Он взял ее за локоть. – Пойми, Марго, если у тебя есть недруги или завистники на работе, они отныне десять раз подумают, прежде чем причинить тебе зло.

– Мне – возможно, – кивнула она. – Хоть и сильно сомневаюсь. А – другим?

– На других мне наплевать! – отрезал Корж.

– Среди моих, как ты говоришь, недругов, один как минимум – убийца, – заметила Маргарита. – Меня он запер в процедурной, а другого человека – Струковского – лишил жизни…

– На колу – мочало, – Сашка страдальчески закатил глаза, – начинаем сказку сначала.

– Он разбил мою фотографию, – продолжала девушка, – а другому человеку… – Она на мгновение замерла, словно осененная внезапной догадкой. – Саша! Я уверена, что и Битюцкий умер не своей смертью!

– Битюцкий? – Корж заморгал, наморщив лоб. – Это твой старичок-спаситель?.. Скончался прошлым вечером в ПИТе от острой коронарной недостаточности. Какие проблемы?

– Помнишь, я говорила тебе: он заранее знал, что его хотят убить! Он видел преступника в лицо и за это поплатился. Уверена, с ним расправились так же, как и со Струковским! Второе убийство, Саша!

– Знаешь, – хмыкнул тот, – а с тобой не соскучишься.

– Очень странные совпадения, – настаивала Маргарита. – Надо тщательнейшим образом все проверить!

– Ты не слишком злоупотребляешь детективами, Марго? – Он сокрушенно покачал головой. – Слишком много всего для одной больницы, пусть даже районной. Сдается мне, будет нелишним выбросить к чертовой матери всю Устинову из твоей библиотеки и запретить тебе смотреть на ночь канал НТВ.

– Возможно, ты прав, – с горькой усмешкой согласилась она. – И запертая дверь, и отключенный аппарат, и разбитая фотография – всего лишь плод больного воображения… Но нарисованный «пес» на моей двери – вполне осязаем.

– Что? – У Коржа округлились глаза. – Какой пес?

– Мне оставили метку. Точь-в-точь как на том рисунке, который публиковали в газетах, когда писали про банду.

– Это чушь! – Сашка наклонился к самому ее лицу. – Нонсенс! Тебе не могли оставить такую метку!

– Опять – чушь? – усмехнулась Маргарита. – Галлюцинация? Поедем ко мне домой, и ты убедишься, что мы оба бредим.

– «Пес» на твоей двери? – ошеломленно пробормотал Корж. – Это невозможно!

– Почему?

– Потому что… – Он, казалось, запнулся. – Потому что ни ты, ни твоя семья этим ублюдкам не интересны. Они грабят только обеспеченных горожан. К тому же, у них в привычке оставлять рисунок послерасправы, а не до нее. «Псы» еще ни разу не использовали свой «фирменный знак» в качестве устрашения или предупреждения.

– Все когда-то бывает в первый раз, – пожала плечами Маргарита.

– Тогда – зачем? – воскликнул Сашка. – Зачем им понадобилось пугать тебя?

– А если это не «псы»? – предположила она. – Если это…