Текст книги "Имперский сыщик. Аховмедская святыня (СИ)"
Автор книги: Дмитрий Билик
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– И долго этот эксперимент... проистекать будет?
– Примерно минуту, – зачем-то задрал голову Меркулов, смотря вверх. Улыбнулся, хлопнул орчука по плечу, – солнце сегодня шпарит, а?
– Шпарит, – согласился Мих, – сладу с ним нет. Хоть бы туча какая набежала.
– Это как раз то, что нам нужно, – он подождал еще минуту и поднял клочок. – Потрогай, липнет к рукам?
– Нет, только раскалился, незнамо как. А должен липнуть?
– Плащи подобного покроя обычно делаются из натурального каучука. Распространены там же, где и придуманы, в Великогоблинарии. Очень хорошо приспособлены для дождливой погоды. Однако есть одно но...
– Какое?
– В условиях Славии эти плащи оказались бесполезны. В жару они становились липкими, а в холод ломкими. Пока один замечательный ученый, дай Бог памяти, Гудьир, кажется...
– Гоблинарец? – Догадался орчук по диковинной фамилии.
– Наполовину человек, хотя да, живет там. Так вот, он экспериментировал, соединяя каучук с серой на открытом пламени, и заметил, что каучук не плавится, как обычно. Смекаешь?
– Серу обычно дьявольские отродья используют, – буркнул полукровка.
– Да ну тебя, Мих. В общем, этот процесс назвали вулканизацией, в честь древнего эльфарийского бога. Самое же важное другое – магазинов подобных новых плащей из вулканизированного каучука совсем немного. Например, в Моршане всего один.
– Откуда вы все знаете, господин?
Вместо ответа Меркулов махнул рукой горланящему невдалеке перемазанному мальчугану с огроменной стопкой под рукой. Тот подбежал, еле вытащил свернутую газету и, сунув мелкую деньгу в карман, вернулся на свое место. Витольд Львович открыл ее не как обычно, а с последней страницы, побегал глазами, и, найдя необходимое, стал читать.
– Партнерство "Гудьир и сыновья". Плащи из вулканизированного каучука модели "Макинтош". Высокая прочность, удивительная эластичность, хорошая защита от дождя. Истринская 43, рядом с бакалейной лавкой.
– Высокая прочность, – хмыкнул орчук, – а эльфиец у него кусок оттяпал.
– Ну не против же оружия. Еще неизвестно, каков там нож был, тоже надо будет посмотреть.
– А откуда вы знали, что в этой газете весть о них будет?
– Внимательнее надо быть, Мих. Ты вот за мной газеты читаешь?
– Читаю, – напрягся полукровка, чувствуя, что его согласие в данном вопросе не приведет ни к чему замечательному.
– А меж тем "Гудьир и сыновья" уже с месяц в каждом номере объявление дают. Называется рекламная кампания.
Мих сурово насупился, но чего тут ответишь? Прав Витольд Львович. Сам орчук постоянно читал только любопытное, что по нраву ему. А Меркулов вон, не для собственного удовольствия каждое утро вдоль строк рыщет, все запоминает, светлая голова.
– Тогда прямо сейчас мы отправимся на Истринскую. Благо, в центре.
Хозяин взмахнул рукой, но вопреки ожиданиям к ним подкатил одноместный кабриолет с закрытой крышей. Орчук не знал, какой надо обладать задницей, чтобы поместиться на таких крохотных козлах, но у возницы, вроде, получалось. Кстати, о последнем. Слишком уж хорошо одет для наемного ваньки, да и лошадь у него добрая, с толстыми бокам, вся лоснится. Тем паче, на подобном экипаже много не заработаешь, сейчас все больше компаниями ездят, а не в одиночку.
Все-таки служба в ведомстве оставила свой след на рассуждениях. Прав оказался Мих, видит Господь, прав. Высунулась сначала румяная и знакомая физиономия полицмейстера, а следом заторопился появиться и он сам.
– Витольд Львович, хорошо, что застал, – блеснули на солнце очки Петра Андреевича, – боялся опоздаю. В учреждении поговорить с вами не удалось, а очень хотелось. Сами понимаете.
– Конечно, Ваше высокородие, что вам угодно? – спросил Меркулов, а правую руку, с клочком плаща, тихонько так в карман засунул.
– Давайте не на бегу, не люблю так, вон ресторация, можем посидеть, спокойно все обсудить, – кивнул он на злосчастный "Серебряный якорь".
– Видите ли, Ваше высокородие...
– Я плачу, – круглолицый полицмейстер проявил неожиданную твердость, – и не спорьте, не спорьте. Пойдемте. Арсенька, экипаж на другую сторону поставь. Михайло, вы не отставайте.
Последней фразой Петр Андреевич неожиданно вырос в глазах орчука так сильно, что встал в один ряд с немногословным Константином Никифоровичем. Все же их, полукровок, да еще и с ордынской кровью тут мало кто жаловал. Более того, Его высокородие предложил отобедать (на Меркулова в этом отношении надежды совсем никакой, готов с пустым брюхом весь день скакать), и пусть к заведению этому после того случая Мих симпатий не питал, однако не мог не отметить, что кормят тут отлично.
Заняли они два столика, точнее господа сели за один, а Мих придвинул к ним второй. Заметил, что намного расторопнее стали халдеи. Только им слабого вина принесли для аперитиву, тут же следом подали легкие закуски: язык говяжий, ветчину, пирожки разностные. Меж едой и разговор спокойнее пошел.
– Под Александром Александровичем кресло шатается, если вы понимаете, Витольд Львович, о чем я, – отпил вина полицмейстер, оттопырив мизинец, – великий князь гневается, расследование все никуда не приводит. Конечно, благодаря вашей находке, мы вновь проверим Аристовых, более подробно, но думается мне, выпутаются. Не такого малого ума Павел Мстиславович, чтобы подставиться. Если так, то дело об ограблении зайдет в тупик.
– Я все спросить хотел, Ваше высокородие...
– Полно, Витольд Львович, – прервал его собеседник, – можно просто Петр Андреевич, одному делу служим, по одному ведомству проходим.
– Так вот, Петр Андреевич, я все спросить хотел, что за ограбление? Чего похитили ценного?
– Да в том вся и странность, что преступники попались хм... своеобразные. Будто шальные по музею пробежались, а ведь там богатств хватает. Взять тот же скипетр первого из рода славийских царей или тиару императрицы Елизаветы. А ведь все там же, в соседних залах. Конечно, попадалось порой что ценное, то же Перо-вольница, но в основном так, – Петр Андреевич махнул пухленькой ручкой.
– Действительно странно.
– Это лишь начало. Сразу же после описи пропавшего, пожаловал в полицмейстерство сам великий князь и наказал найти и вернуть все в ближайшее время. Грозил, что в случае чего, передаст дело жандармерии. Хотя какой интерес у третьего отделения к ограблению? А потом этот пожар... К слову, там и оставалось всего ничего, украденное почти полностью уже перенесли к нам на склад.
– Но как я понимаю, после пожара великий князь не перестал гневаться.
– Более того, у меня сложилось впечатление, что даже найди мы виновных, это не улучшило бы общего настроения великого князя. Понимаете, к чему я веду?
– Из Императорского музея похитили нечто ценное, возможно, даже не в материальном плане – нахмурился Витольд Львович, – а после, когда обнаружили украденные вещи, преступники имитировали пожар.
– Иными словами, замели следы, – кивнул Петр Андреевич.
– Будто бы та самая вещь была уничтожена в пожаре.
Мих, к тому моменту начавший слушать так внимательно, что позабыл о пирожках, вдруг забылся, увлекаемый запахом заливного поросенка. И смог вернуться в разговор двух господ только после того, как ему положили сие великолепие на тарелку.
– Я высказывал свои мысли Его превосходительству и коллегам, но особого успеха не имел, – грустно вздохнул Петр Андреевич, пробуя поросенка, – тем более, думается мне, не все в ведомстве заинтересованы в успехе раскрытия ограбления.
Он замолчал, немного закусив, а после, поняв, что Витольд Львович не намеревается задавать вопросов, продолжил.
– Именно, по этому поводу я и хотел с вами поговорить. Знаю, что вы много общались с Константином Никифоровичем, он любимец Его превосходительства... – полицмейстер выждал паузу, отерев уголки рта салфеткой, и вновь потерпел поражение. Спокойствию и терпению Витольда Львовича можно было позавидовать, – но вряд ли вы знаете, что он частый гость в доме Аристовых.
– Знаю, Павел Мстиславович об этом недавно обмолвился. Рассказал историю, которую ему поведал полицмейстер из Сундыри. Право, не знаю, оттуда ли перевели Его высокородие, но предположил что...
– Правильно предположили, – перебил собеседник, – его Александр Александрович из Сундыри вытащил, к себе приблизил. А этот провинциал себе на уме. Раньше-то в любимцах Николай Соломонович ходил, – Миху вдруг почудилось, что Петр Андреевич слишком увлекся аперитивом, прежде, чем принесли закуски, – еще бы, дворянин древней фамилии, герой войны с ордынцами.
– И давно Константин Никифорович с Аристовыми дружит? – Прервал его Витольд Львович, пока захмелевший полицмейстер не ушел совсем далеко.
– Уж года два как.
– Вместе с тем Аристов не сказал ему о моем визите.
– Простите? – Появилась морщина на круглом лбе полицмейстера.
– Я наведался давеча к Павлу Мстиславовичу, имел с ним интересный разговор. Рассказал о пере.
– Зачем?
– Хотел развеять подозрения. Думал, что Его превосходительство вызывает меня именно по этому поводу, ожидал неприятной беседы, но Аристов не поделился итогами нашего разговора. А это наводит на размышления.
– Что он виновен, – заключил Петр Андреевич.
Мих совсем не каждую мысль успевал ухватывать, а тут еще вкусности такие перед ним (только-только принесли знаменитый страсбургский или "нетленный" пирог, которого никогда в жизни пробовать не доводилось). Но все же начинало складываться у него ощущение, что эти двое друг друга очень хорошо разумеют, как говорят в народе, с полуслова. Один начинает, другой подхватывает. Оно и понятно. Витольд Львович умнейший человек, Петр Андреевич тоже не дурак, чурбаны даже по протекции высокой в полицмейстеры не выбиваются.
– Очень все странно, – подпер кулаком Меркулов щеку, – Павел Мстиславович выглядел слишком уверенным в своей правоте. А стушевался лишь, когда я о пере ему рассказал и продемонстрировал его.
– Действительно непонятно, – отложил вилку Его высокородие.
Миху бы тоже оторваться, господа сидят, смотрят друг на друга, точно без слов толкуют, один орчук ест. Но не мог полукровка остановиться. Чувствовал, как живот пухнет, тяжело под сердцем становится, но продолжал чудный пирог есть.
– Прошу прощения, Петр Андреевич, нам ехать надо, – поднялся на ноги Меркулов, кланяясь.
– Полноте, Витольд Львович, вы же почти ничего не ели.
– Нам пора, надо еще много чего сегодня успеть.
– Ну что ж, тогда не смею задерживать, – едва склонил голову Петр Андреевич, – в случае чего, можете быть уверены в моей поддержке.
– Шпашибо, Ваше вышокородие, – с набитым ртом проговорил Мих.
– Всего доброго, – усмехнулся полицмейстер.
Выбрался из ресторации орчук неторопливо, как инвалид с войны пришедший. Натертые ноги болят, набитый живот к земле тянет, в голове неразбериха полная. Ковыляет, сам пирог дожевывает, а Витольд Львович (магию родную применил, что ли?) бричку уже поймал и рассказывает, куда ехать надо. Пришлось поспешать.
– Мих, не толкайся.
Сели, орчук в самом благодушном настроении, Меркулов напротив, подобен грозовой туче: брови сдвинуты, губы сжаты, лоб нахмурен. И буркнул даже, вроде как, неодобрительно.
– В последнее время все ко мне в друзья набиваются.
– Разве то плохо? Добрый друг лучше ста родственников.
– Если это и вправду друзья, – ответил Витольд Львович, – пока же все больше видимость. К примеру, тот же самый Петр Андреевич.
– Согласен, хоть человек учтивый да самых расприятных манер, но промеж него у меня опасение существует, – сказал Мих медленно, еле дыша от всего съеденного.
– Аристов свои услуги предложил, великий князь товарищество практически навязал, теперь этот Петр Андреевич. Все время мне кажется, что я маленькая муха, находящаяся в большой паутине. И идет игра на жизнь, а я единственный, кто правил ее не знает.
– А что вы, господин, про Аристова говорили. Будто проверить его хотели?
– Я подозревал, что у Аристова существует определенная сила в нашем ведомстве, а он нечаянно проговорился о Константине Никифоровиче, сам того не подозревая. Вот и сделал ход. По моему разумению, он должен был рассказать все своему другу, а уже полицмейстер поведать все Его превосходительству. Так бы я выяснил про связь Павла Мстиславовича и Константина Никифоровича.
– Как мудрено, черт ногу сломит в ваших думах, – восхитился Мих, хотя по причине забитости живота сделал это не вполне чувствительно.
– Но вышло все совсем по-другому. Аристов не сказал.
– Значит, не друзья они вовсе.
– Или дальше надобно смотреть. Не сказал, потому что чувствует за собой прегрешение. Перо – доказательство вины его лично или семьи, не важно. Но оно сработало. Он испугался.
– Глупо. Вы же все равно сказали бы Его превосходительству.
– Аристов это понимал. Единственное, что он мог выиграть, это время.
– Все равно глупо. Если по разумению вашему идти, то следует, – поднял палец вверх орчук, – как только такое произошло, сразу же рассказать своему другу в полицмейстерстве. Рука руку моет.
– Верно мыслишь, Мих, а вот тут начинаются предположения. Если мы все додумали правильно, то почему Аристов так не сделал?
– Потому что глупец.
– Павел Мстиславович кто угодно, но уж точно не глупец. Давай думать вместе. Он не говорит первому полицмейстеру, потому что, – тут Витольд Львович поднял указательный палец, – ни такие уж они и хорошие товарищи, как нам все говорят. Но это версия так себе. Либо, – к указательному персту присоединился средний, – дело касается семьи. Нет, не так, дело касается Дара семьи. Куда даже ближайшему другу входа нет. Ну или, – поднял Меркулов безымянный палец, – тут имеется в виду, что произошедшее не проступок, а серьезное преступление. Против царя, членов его семьи или Славии. Не зря же за делом пристально наблюдает великий князь.
– Эй, аккуратнее ты там, шельма, не поленья везешь! – Крикнул орчук извозчику после очередного крутого поворота. – Думается мне, влипли мы, господин, по самые уши.
– Я примерно такого же мнения. Но теперь ничего не попишешь, придется расхлебывать.
Остаток пути проехали молча. Витольд Львович занятый думами и встревоженный разностными загадками. Мих, обуреваемый всеми несчастиями своего грузного тела, начиная с натертых ног, заканчивая набитым животом, старался устроиться поудобнее. Он хоть и понимал всю тяжесть их всеобщего положения, в данный момент был занят более насущными проблемами.
Истринская, как и приличествует центральным улицам, встретила их чинно: редкой, но дорогой публикой, высокими чугунными фонарями, чистыми стеклами лавок, украшенных разноцветьем вывесок, и хорошо выметенной мостовой. Дорого в таких местах жить, не каждый себе может позволить. И магазинчик, даже самый крохотный, открыть тоже больших денег стоит. А такой, как у "Гудьира и сыновей" вовсе немыслимого состояния: в два этажа, стоявший отдельным зданием, с огромными прозрачными витринами, отмытыми до такого состояния, что было видно собственное отражение.
Миху даже робко стало заходить туда, благо Витольд Львович никаких сомнений не чувствовал. Он расплатился с извозчиком и лишь мельком глянул на все великолепие (хотя, как думалось орчуку, сразу подметил все детали) и направился к двери. Тренькнул колокольчик, пахнуло прохладой, и они вошли внутрь.
– Добрый день, – приветствовал их человек в дорогом костюме-тройке.
Низенький, плотный, точно из теста дрожжевого сбитый, с лысой макушкой и короткими волосами по бокам, широким носом, щеткой усов и большими губами. Позади него еще двое подчиненных. Их тщательнее разглядывать смысла не было, но самое престранное для себя Мих заметил – все люди. А уж он-то ожидал встретить гоблинарцев.
– Здравствуйте, меня зовут Витольд Львович, я исполняющий обязанности пристава следственных дел по особым поручениям сыскного управления при Моршанском обер-полицмейстерстве.
– Если вы не против... – Омрачилось приветливое лицо толстяка этой нерадостной новостью.
– Конечно, – достал Витольд Львович гербовую бумагу и отдал на минутное изучение.
– Прижницкий Карл Дмитриевич, управляющий магазина, – поклонился толстяк. – Чем обязан? Неужто кто из моих оболтусов...
– Ну что вы, что вы, – поспешил успокоить его Меркулов, – мы хотим лишь поговорить. Посмотрите, – он вытащил клочок плаща, – может, существует какой-нибудь способ опознать плащ по его остаткам?
– Позвольте, – протянул ручку Карл Дмитриевич, – мы, конечно, не всесильны, но кое-что рассказать могу. Плащ "макинтош", с острова, старой модели. Ему не меньше года-двух.
– Жаль, я думал, что, может, его приобрели в этом магазине и вы могли бы мне рассказать кое-что о покупателе.
– Нет, смотрите вот на эти бороздки, здесь и здесь, – показал он что-то Меркулову, – так уже не делают. Старая модель. Нашему магазину всего несколько месяцев и производство у нас по новой технологии, сами понимаете.
– Тогда надежда только на то, что он придет чинить плащ к вам, – сделался Витольд Львович мрачнее тучи.
– Сделаем все в лучшем виде, – заверил его Карл Дмитриевич, – возьмем плащ к себе и сразу вам сообщим. А вы уж, когда злоумышленник забирать придет, тут как тут. Мы честные люди, Ваше благородие, имперцы, за Славию.
– Что ж вы тогда на гоблинарцев работаете?
– А жить как-то надо. Мы же не против своего государства. Напротив, хорошим и качественным товаром своих же соотечественников снабжаем. Конечно, дворян в основном и богатых особ. Они нашу продукцию для охоты и прочего развлечения берут.
– Почему у вас тут одни люди работают, ни одного гоблинца? – Встрял Мих.
– Менталитет, – поднял палец вверх управляющий. – У нашего брата товар берут с большой охотой, нежели чем у гоблинарцев. Хотя есть у нас... – глаза Карла Дмитриевича вдруг приобрели испуганно-удивленное выражение, он хлопнул себя по лбу и тихо забормотал. – Да что же это я, голова дырявая. Чуть не отпустил вас, а самое важное не сообщил, – он повернулся к одному из помощников, – Игорь, за Яриком сбегай. Пусть сюда сию же минуту поднимается, – и тут же принялся объяснять Витольду Львовичу, – Исключительной полезности человек, – при последнем слове он смутился, но ненадолго, – почти человек.
– Почти? – Изогнул бровь Витольд Львович.
– Полукровка он, из гоблинарцев. По отцу, знамо дело. Прельстил коварный черт служанку одну тут, и ищи ветра в поле. Она родила, Ярославом нарекла. Потом у нас с женой прислуживать стала. Баба хорошая, хоть и глупая, какая еще на ласки гоблинарца согласится? Ну теперь делать нечего, ребенок какой есть, а ее. Да и парень неплохой, рукастый, все может, умеет. Может, и вправду у них это как передается по крови. Взял его к себе, чинит, латает, вот эту вот оказию, – показал он на клочок плаща, – в миг бы починил, даже не заметит сторонний человек потом, что порвано было. Ко всему прочему глазастый...
Послышался звук шагов, и в магазин с заднего входа вошли двое – давешний прислужник и полукровка. Редко, но видел Мих полулюдей-полугоблинцев, и этот почти ничем от них не отличался. Уши вытянуты, но не вверх, как у эльфийцев, а вбок и более широки, нос крючком, хотя не такой длинный, как у сородичей, цвет кожи бледно-зеленый, будто хворь одолела, и пальцы морщинисты. Но в целом, лицом больше в мать похож – глаза лучистые, человеческие, разве что немного испуганные.
– Ярослав, тут Его благородие из обер-полицмейстерства по одному делу к нам зашел. И, возможно, будет ему интересно послушать о том человеке, которого ты видел у Мглинского вокзала.
Полукровка глубоко вздохнул, поди уж накрутил себе всякого ужаса, пока шел сюда, но и теперь страх не сразу его отпустил. Начал, чуть запинаясь.
– А я ничего не делал. Домой просто шел. Я всегда домой хожу. В смысле, дорогой той...
– Не волнуйся, – улыбнулся Витольд Львович, – какой дорогой?
– По Краснокаменке. Мимо Мглинского вокзала. Ну знаете, это не сам вокзал, не заходя, но его видно.
– Знаю, – кивнул Меркулов.
– Ну вот, – ободрился полукровка заверением титулярного советника. – Шел домой, а впереди он. Вот так...
– Кто он?
– Человек в плаще, – вмешался управляющий.
– Не человек он вовсе, Карл Дмитриевич.
– Так, всем молчать! – Выставил руки перед собой Меркулов. – Никому не перебивать, а ты рассказывай, все подробно. Почему не человек?
– Сам он небольшой, с меня. Хотя для гоблинарцев рост редкий, они ниже. И походка у него презабавная, как у кузнечика.
– Будто подпрыгивает? – Спросил Меркулов.
– Ага, – кивнул Ярик.
– А с чего решил, что гоблинарец?
– Так по плащу, Ваше благородие, – полукровка уже совсем перестал робеть и начал активно жестикулировать, помогая этим своему рассказу, – плащ у него наш. То есть, не нашего магазину, а фирмы нашей, вот. Только такие уже не делают, модель устаревшая. А подобный только в Великогоблинарии купить можно было. Потому и заинтересовался.
– Хорошо, хорошо, а может, ты видел, в какой дом этот субъект зашел?
– Так никуда не зашел. Он дальше, по Краснокаменке отправился, а я на Нижесовскую свернул.
– И давно было?
– Четвертый день пошел, Ваше благородие.
– Спасибо, Ярослав. Ты нам очень помог, – пожал десницу удивленному полукровке Витольд Львович, – и вам, Карл Дмитриевич, спасибо.
– Можете на нас положиться, – энергично затряс протянутую руку тот. – Ежели явится этот супчик, мы сразу к вам посыльного отправим. Я разглядеть не успел. Вы по фамилии, Витольд Львович, будете...
– Меркулов, – ответил титулярный советник, и все в магазине затихли, будто название рода следственного пристава обладало неведомой силой.
Мих даже спросить хотел, чего это они так удивились? Может, тоже слухи об опальном дворянине знали? Но не успел. Закричала баба с улицы так, как могут лишь голосить простые славийские бабы, раздался чудовищный грохот, послышался звук битого стекла. Орчук с Меркуловым лишь переглянулись и, не сговариваясь, выбежали наружу.
Уж сколько всего Мих перед жизнью видел и ко всему был готов (по крайней мере, ранее так ему казалось), но увидеть такое – либо горькой перебрать надо, либо с ума сойти. Однако ж глаза не врали. Пока думал, как поступить, Витольд Львович уже с места сорвался, да помчался вперед, как только он умел, а орчуку что делать? Хоть и страшно, но грех господина бросать, пришлось следом срываться.
Глава 10, в который Мих испытывает страх, потом звериную ярость, но заканчивается
все самым благополучным образом
Много ходило разговоров о кровавом и варварском нраве аховмедцев. Будто козлоногие кровь убитых в бою врагов пьют, провинившимся рабам сердце вырывают и заставляют других слуг его есть сырым в назидание, а между собой, на дуэлях, лбы до кости разбивают. Болтали люди, чай язык без костей, но орчук ко всему относился пренебрежительно, любят у нас мужики не меньше баб брехать. Порой и такие попадаются, что дня не проживут, если не соврут.
И о следующем выдумки хватало балаболить. Дескать, существуют аховмедцы больше обычных. Тоже считалось, что пустозвонство. Хотя вон, глаза не врут. Стоит, бешено очами вращает, крушит все, что под руку попадает. Больше обычного, росту сажени два, не меньше. Мих против него овца беззащитная, одними копытами козлоногий затоптать может. Витольд Львович и вовсе комарик. Крутится подле, тростью угощает, так разве огроменному аховмедцу есть вред от подобного битья? Благо, прыть у господина удалая, а то бы раздавил постыдный козлоногий. Почему постыдный? Так голый весь, лишь клочья одежды на нем висят растянутые и порванные, будто в один миг рубаха мала стала, стоит, ирод, срам даже прикрыть не думает.
Все то Мих на бегу обдумывал и подмечал, но чем ближе, тем туманнее в голове. Вот окажется сейчас рядом, делать что? Бросить бы чего в козлоногого, да под рукой ничего путного. Так ударить? Не почувствует даже. Головой влететь со всего маху в грудь? А что, башка у Миха крепкая, хоть молотом кузнечным по ней бей, авось и опрокинется копытный.
Сказано, сделано. Пара последних шагов получилась размашистыми, ладными, да и сам Мих не пушинка, полетел лучше пушечного ядра. Ударил так, что любой другой, будь даже орк, наземь опрокинулся бы без чувств, да в себя потом не один день приходил, а этот лишь отступил назад немного. Тут же орчука за ногу схватил, да отбросил в сторону, припечатав в стену дома.
Лежит Мих в потрескавшиеся камни запрокинутый, голова шумит, но вроде живой и понимает все. Витольд Львович меж тем уразумел, что дело принимает серьезный оборот, револьвер вытащил да направил в ногу аховмедцу-переростку. Бах-бах-бах. Хорошо Миху, непугливо, звук точно из воды до орчука доходит, а то бы зажмурился от страха. Три раза успел Меркулов выстрелить, но и козлоногий исхитрился, ловко толкнул копытом. Да еще не туда, где господин находился, а в то место, где оказался. Так тревожно Витольд Львович вскрикнул, что у орчука внутри все оборвалось.
Смотрит на аховмедца и не видит уже гиганта опасного, лишь обидчика своего хозяина, своего друга. Заклокотала внутри Миха злость, захрустели пальцы, в кулаки складывающиеся, забурлила кровь кочевничья. Сам не знал, как рык звериный вырвался, но спустя время понял, не лежит он уже опрокинутый, а на ноги поднялся и орет нечто невразумительное. Аховмедец даже внимание на него обратил, огромный шаг вперед сделал, потом второй. А Мих уже сам с места сорвался и в бой ринулся.
Козлоногий усмехнулся, и ничего хорошего эта кривая гримаса не сулила. Даже наклонился и руку вперед выставил, намереваясь орчука, как клопа мелкого, схватить и раздавить. Только Мих уже и не Мих вовсе был, а ордынец настоящий, уверенный, сильный, ловкий, тот самый, которого так долго отец в нем душил. Под самыми пальцами завалился орчук на задницу, проскользил на ней и тут же вскочил. Сжал запястье аховмедца, который только-только руку начал поднимать, да со всей злостью рванул на себя, на месте крутнувшись.
Охнул козлоногий, оступившись, ртом воздух хватанул – единственное за что мог уцепиться – и полетел. Правильно говорят, чем больше шкап (причем, ежели еще высокий, из добротного дерева да с тремя полками), тем громче падает. И тут так вышло. Откуда силы в руках столько взялось? Непонятно. Но полетел аховмедец. Не воспарил, разумеется, а скорее как жирный гусь, в испуге растопырил конечности и плюхнулся на мостовую.
Хрустнула спина, о булыжники приложившись, вырвался стон из могучей груди. А Мих уже рядом. Выписал оглашенному на орехи, ладонью пощечину простую отвесив, что рука заболела. Да и звук получился сильный, сочный, будто меч с размаху щит поцеловал. Хотел еще добавить, да аховмедец тут же глаза закатил, забился в судорогах и убывать телом стал, по чуть-чуть, пока обычное состояние не принял.
Лежит голый козлоногий в лохмотьях, нога подранена, только следы от пуль крохотны, точно прутом стальным плоть потыкали. Рядом фонарь почти полностью вывороченный, осколки от стекол побитых, пара стен домов в самом удручающем состоянии и мостовая вокруг разбитая – знатно потоптался тут своими копытами. А Мих разгоряченный, кровь так и бурлит, мышцы буграми вздулись, сила выхода наружу просит. Тут как раз за плечо его тронули.
Уже разворачиваться для удара начал, но голос услышал. Мало того, что знакомый, так еще говоривший на смутно знакомом языке.
– Дииш ара.
И вся злость с орчука ушла, будто листьями по осени на землю опала. Руки тяжестью свинцовой налились, все лишние мысли в голову вернулись, и вдруг понял он, что теснота сапог никуда не делась. Поворотился на месте, так и есть, стоит перед ним титулярный советник, взгляд встревоженный. Точнее был, пока глазами с ним не встретился, тут он выдохнул облегченно.
– Не говорили вы, господин, что на ордынском речуете.
– Не сильно трудный язык. Иноземцы говорят, Славийский намного сложнее.
– В ссылке выучили? – Догадался Мих.
Меркулов вместо ответа кивнул. А потом внимательно посмотрел на орчука и молвил.
– А ты не говорил, что берсеркер.
– Да что вы, какой берсеркер, – заволновался орчук, – по маменькиной линии да, были у нас берсеркеры. Но через женщину то не передается.
– Доводилось мне, Мих, берсеркеров видеть. Не самое приятное зрелище, безумные воины. Их даже сами ордынцы боятся. Сам же знаешь, далеко не каждый орк берсеркером становится. Предрасположенность к тому должна быть. Но ты берсеркер, в этом сомнений нет. Видел, как ты аховмедца перебросил, точно пушинка он стал. Сила, ярость, быстрота. Но вместе с тем не было в тебе жестокости, не набросился на него, разрывая на части.
– В детстве случались у меня припадки, – признался орчук, – тогда папенька и научил с ними справляться, пережидать, о приятном думая, спокойном. А после и вовсе на нет сошли, благодаря смирению.
– Хм, первый случай применения концентрации берсеркера, – задумчиво пробормотал Меркулов, – мы обязательно обо всем это поговорим подробно, но не сейчас. Пока же об орчьем даре никому, ясно?
Орчук кивнул. Говорить уж не стал ничего, тем более люди набежали: пара городовых, точно из-под земли выросших, толпа зевак, одетых прилично, явно из местных жителей; лавочники, приказчики и сами купцы, до того благоразумно бурю пережидавшие. Все стоят, галдят, благо совсем близко не подходят, опасаются.
– Любезнейший, – обратился к ближайшему городовому Меркулов. – Как вас величать?
– Тарас, Ваше благородие, – отозвался кряжистый пожилой усач.
– Так вот Тарас, меня зовут Витольд Львович, я...
– Да знаем мы кто вы, – глянул тот на второго городового, и последний утвердительно кивнул, – по орке вашей поняли. У нас в ведомстве один вы только такой.
– Тем лучше. Поднимайте этого молодца и давайте до Столешникова переулка. В арестантскую определите, доложитесь кому надо. Пусть уж решают, что с ним делать.
– Ваше благородие, не ровен час он опять, того этого... взбухнет. Мы ведь рядом были, когда этот... ну того... Точно на дрожжах расти начал, одежа на нем порвалась, потом буянить пошел.
– Нет, аховмедцы магию крови не могут часто использовать. Теперь несколько дней точно без сил будет. Тащите его без опаски.
После слов титулярного советника городовые осмелели, подхватив козлоногого, который стал только-только приходить в себя, и поволокли прочь. Их сопровождали одобрительные окрики честного люда, мол "покажите, голубчику" или "всыпьте ему там, по первое число", и вовсе даже уничижительные по отношению к аховмедцу. Витольд Львович не стал любоваться зрелищем, в отличие от того же орчука, напротив, потянул последнего за рукав, указав в один из проулков, предлагая тем самым удалиться.
– Нам еще на Краснокаменку наведаться.
– Да Бог с вами, господин. Тут такое творится, а вы, знай, все о Черном печетесь. Посреди бела дня аховмедец магию крови применил. Я, к слову, даже думать не думал, что они подобное могут.
