Текст книги "Месть валькирий"

Автор книги: Дмитрий Емец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– И что, правда, спасешь девчонке жизнь? – усомнился Мефодий. Он слишком хорошо знал, что комиссионеры платят за эйдосы в лучшем случае иллюзиями.

– Нет-с. Зачем мне утруждаться? Задаром эйдос получу. Девчонки-то в списках у Мамзелькиной нетути... Через три недельки она и без меня поправится!

Рассказывая, комиссионер внимательно всматривался Мефу в лицо в поисках признаков жалости. Порядочному стражу мрака сочувствовать смертным никак не полагалось. В ручках нетерпеливо дрожал обкусанный карандашик, нацеленный в блокнот.

Мефодий чувствовал, что вся очередь, как один человек, с нездоровым, затихшим вниманием следит за ним, ловя всякое, даже незначительное движение бровей, губ. Это было внимание шакалов, которые пустили вперед самого смелого, а сами зорко наблюдают за результатом.

Ласково улыбнувшись, Мефодий встал и приветливо похлопал комиссионера по рыхлому плечу.

– Орел! Хвалю!.. Так тебе печать нужна? Мигом сделаем!

Без суеты, но очень цепко он поймал комиссионера за вертлявый нос и подтащил его к столу, где кроме пергаментов и всякой канцелярской дребедени лежали два увесистых фолианта – «Азбука хамства» и «Всемирный справочник гнуси». Их не читали, но при случае охотно использовали в качестве метательного оружия. Комиссионер щурился и шипел, как нашкодивший кот, которому тычут в нос испорченным ботинком. Очередь затаила дыхание. Оттянув комиссионеру уши, Мефодий ловко прилепил их к фолиантам, чтобы он не дергался, затем приник круглой печатью к штемпельной подушке и, от души сделав замах, поставил типчику оттиск под правый глаз.

– Неровно получилось. Несимметрично, – сказал Меф, созерцая результат.

Снова быстрый замах – и еще одна печать вмяла комиссионеру левую скулу.

– Две печати! Ты теперь прямо как государственное письмо! Опечатанный весь – аж жуть! – умилился Меф, отлично знавший, что печать мрака не сотрется и за тысячу лет.

– Что вы наделали, наследник? Я же теперь в лопухоидном мире вовек не покажусь! Моя сделка сорвана! Я буду жаловаться! – в ужасе пискнул комиссионер.

– Жалуйся! Только на что, родной? Я обязан продлить тебе регистрацию на пребывание во внешнем мире? Обязан. Вот я ее и продлил. А где именно продлить – на лбу, на спине, на пергаменте, – закон Умалчивает. Может, у тебя пергамент был замусоленный? – и Меф, схватив комиссионера за ухо, пинком вышвырнул его за дверь.

Очередь притихла. Шакальи огоньки в глазках погасли. Нет, львенок силен. Взял да и изгнал одного из них из внешнего мира! С таким лучше не связываться – себе дороже выйдет. Кто-то из пристроившихся в конец очереди комиссионеров хихикнул было, но тотчас, перетрусив, впал в ничтожество и рассеялся в воздухе.

***

Из кабинета донесся рык Арея. Он предпочитал орать, а не пользоваться кнопкой коммутатора.

– Меф!

Буслаев заглянул в кабинет. Мечник мрака размашисто подписывал бумаги, изредка окуная перо в чернильницу. Лицо его было веселым, однако Мефодий чувствовал, что известие, которое привез курьер, не из приятных. Более того – известие это имеет самое непосредственное отношение к самому Мефодию. В этом он убедился, заметив внезапно, что Арей, водя пером, одновременно разглядывает его лицо, отраженное в одной из граней чернильницы.

Улита стояла за спиной Арея, забирая подписанные бумаги и подкладывая новые. Человек-письмо куда-то сгинул. Мефодий принюхался. Ноздри его щекотал смутно знакомый, в целом приятный запах. Наконец он вспомнил, что так пахнут крашеные двери игрушечных железных машин в ту первую, сладкую минуту, когда только достаешь их из картонного заточения.

– А где?.. – начал Меф, высматривая плоского посланца Тартара.

– Насильственная телепортация безрунным способом. Проще говоря: пинок под зад в астрал, – мельком пояснила Улита.

Меф погрозил ей кулаком, чтобы не подзеркаливала. Перечеркнув очередной пергамент (явный комиссионерский навет, написанный тем идеально-безликим, округлым почерком, каким умеют писать только учителя начальных классов, в пальцах которых вкусно крошится мокрый мел), Арей отложил перо.

– Ну что, Чай Кофич? Явились? За ушами не запылились? – спросил он без иронии в голосе.

Прозвище Чай Кофич (оно же Кофф Чаич) он дал Мефодию недели две назад, после того как во время ритуальной церемонии (новый посол вампиров вручал верительную грамоту) Мефодий отказался пить кровь из чаши и сказал послу: «А чайку там или кофейку нельзя?»

– Воюешь, наследничек? Комиссионеров калечишь? – продолжал Арей с иронией.

– Воспитываю обнаглевшие кадры, – сообщил Меф, с гордостью демонстрируя массивную печать. Арей не разделил его восторга.

– В лучшем случае твоя бравада будет стоить нам доноса. Даже двух. На тебя, что слишком много позволяешь себе, и на меня, что покрываю, – сказал он, невесело пожимая плечами.

– Ив чем Лигул меня обвинит? В доброте? – серьезно спросил Мефодий.

В глазах Канцелярии это было очень серьезное обвинение. Почти роковое. Однако Арей почему-то не считал, что Мефа можно обвинить в доброте.

– Кто тебе сказал, что ты добрый? Ты сентиментальный. Недостаток регулярной сердечности ты компенсируешь сиюминутными порывами, которые мало чего стоят. Можешь передать это своей подружке Дафне, если она питает какие-то иллюзии, – зевнул он.

Мефодий растерянно молчал.

– И знаешь, в чем разница? – продолжал жалить его Арей. – Добрые люди добры и великодушны всегда, сентиментальные же пускают сопли лишь в тех случаях, когда не затрагиваются их собственные интересы. К тому же сентиментальные люди безнадежно пошлы и ненаблюдательны. Такой будет раздражаться, что нищая бабка в магазине два часа считает копейки, отнимая его драгоценное время. Зато бросит сотню фальшивому нищему с гитарой и огромным, взятым напрокат псом. Так что для мрака ты пока не потерян, дружок. Отнюдь нет.

Подумав, что Арей, должно быть, прав, Мефодий ощутил неприятный укол.

– Что было в письме? – спросил он, вспоминая многоразового курьера.

– Йора убита! – сказал мечник и быстро, проницательно взглянул на Мефодия.

Тот на всякий случай изобразил на лице скорбь, хотя на деле ровным счетом ничего не испытал. Ну убита и убита. Хотя имя царапнуло слух чем-то знакомым.

– Тебе ничего не говорит имя Йора? – допытывался Арей.

– Нет.

Взгляд мечника мрака потемнел. Так всегда случалось, когда он сталкивался с нелепой, необоснованной ложью.

– И ты ничего не брал ни у кого по имени Йора? – настаивал он.

– Нет, – сказал Меф с дурным предчувствием.

– Тогда почему она назначила тебя своим мстителем? – поинтересовался Арей хмуро.

Пытаясь вспомнить, Меф сунул руку в карман, и холод пузырька, о котором он уже забыл, обжег ему ладонь.

– Куча тряпья... Подвал! Старуха! Да, точно: она говорила, что ее зовут Йора! – воскликнул он.

– Ну наконец!.. Повторяю вопрос: ты что-то брал у нее? – настойчиво повторил Арей.

– Ну да... Она сунула мне одну вещь... Вот! – Мефодий разжал ладонь.

Глава русского отдела без особого интереса взглянул на пузырек

– Поздравляю. Страж мрака, получивший последний дар от полуночной ведьмы, обязан отомстить ее убийце, – сказал он.

– Но это всего лишь стекляшка!

– Да хоть бы горсть земли! Этот закон существует шесть тысяч лет, и я не помню случая, чтобы он нарушался, – отрезал Арей.

– Точно. Вот я осел! Она же про звезду сказала и что умрет этой ночью! – вспомнил Мефодий. Брови мечника мрака недоверчиво изогнулись.

– Ты слышал это от нее и не вернул ей дар немедленно? Даже мне ничего не сказал? О мрак, ты не перестаешь удивлять меня глубинами человеческой глупости!

– Но почему?

– Потому что ты по доброй воле унаследовал врага и связал себя обязательством мести. К слову сказать, в городе объявилась валькирия.

– Дева-воительница? – уточнил Мефодий, вспоминая расширенный курс мифологии.

– Довольно странная, из молодых да ранних. Ее терпели, пока она сидела смирно, но совсем недавно у нее случилась стычка с полуночной ведьмой. С той самой Йорой. Обстоятельства битвы неизвестны, но ведьма мертва. Кроме того, пострадали двое ввязавшихся в драку комиссионеров и был отбит захваченный мраком эйдос. Разумеется, спускать такое Тартар не намерен. С валькирией надо немедленно разобраться. При других обстоятельствах я сделал бы это и сам, но не теперь, когда у Йоры есть официальный мститель.

– Я?

– Да, ты. И Лигул, кстати сказать, в курсе. Он настаивает, что валькирия должна стать твоим первым серьезным испытанием. Видел письмо?

Меф потрогал языком сколотый зуб. Его кромка все еще была острой, хотя он и старательно зализывал ее вот уже сколько времени.

– Ну...

– А раз видел – так пойди и останови валькирию, пока она не перебила у нас всех комиссионеров! После ее копья они, кстати сказать, не восстанавливаются.

– Остановить? Как? – тихо спросил Мефодий. Арей, ухмыльнувшись, молча провел ногтем большого пальца от уха до уха.

– Если есть другие варианты – они тоже приветствуются. Но самый эффективный способ – отсечь голову. Простого укола мечом может оказаться недостаточно.

Меф сердито взглянул на ерзающий в тесной раме портрет Лигула. Он отлично понимал, от кого исходит инициатива.

– Я не хочу никого убивать! – сказал он упрямо.

Буслаев смутно ожидал от Арея поддержки, хотя бы сочувственного взгляда, но не получил их. Напротив, мечник мрака посмотрел на него с недоумением.

– Я не могу поднять руку на девушку! – продолжил Мефодий.

Взяв со стола ненужный пергамент, Арей сунул его край в рот мраморной жабе, наблюдая, как она затягивает бумагу.

– С лексической точки зрения, гарпия, ехидна и мегера тоже принадлежат к женскому полу. Стыдно сражаться с бледными школьницами и торговками с базара. Валькирии же – это совсем другое, поверь. Они не беззащитны.

– Все равно не буду, – упрямо сказал Мефодий.

– Что ж... Организация у нас хоть и принудительная, но ценящая добровольность. Не хочешь – не надо. Тем хуже для тебя, – устало сказал Арей.

– Почему хуже? – растерялся Мефодий.

– Потому что валькирия считает себя оскорбленной. Поверь, валькирии не церемонятся со стражами мрака и всякими там наследниками Кводнона. Если ты схлопочешь в грудь разящее копье, а эти девочки знают, за какой конец его взять, – тебя не спасут ни витаминки, ни рунная кольчуга.

– А почему валькирия считает себя оскорбленной? – спросил Меф.

– Если еще не считает, то будет считать. Поблагодари Лигула. Как раз в эти минуты он посылает вызов от твоего имени. Вызов настолько оскорбительный, что о нем сразу будет известно свету. Валькирия просто не может его не принять.

– Почему?

– Потому что не только у нас, стражей, существуют правила. У валькирий тоже есть свой кодекс. Валькирия, не принявшая вызова от слуги мрака, считается опозоренной. А вместе с ней опозорены и остальные валькирии. Понимаешь? Вызов любой из тринадцати – обида всем. Учитывая же нрав этих милых особ, ей этого не простят. Так что вызов будет принят, а ты, дружок, если станешь распускать сентиментальные сопли, получишь в грудь огненный дрот.

– А как проходят поединки валькирий и стражей? – спросил Мефодий.

Арей заинтересованно поднял голову. Такие разговоры он любил.

– Наконец-то хоть один дельный вопрос! Стражи мрака и света дерутся по определенному ритуалу. Он довольно длинный. Однако когда совсем уж не терпится выпустить кишки, его сводят до ускоренного «На шесть и по хлопку».

– И с валькириями на «Шесть и по хлопку»? Мечник мрака расхохотался. За сточенными зубами открылось жерло глотки, глубокой, как Тартар.

– С валькириями особо не нахлопаешься. Валькирии – это спецназ света и, как спецназ, не признают условностей, а лишь эффективность. Они нападают тогда, когда им это удобно, и совсем необязательно, что ты в этот момент будешь стоять с мечом в руках. Более вероятно, что огненный дрот пронзит тебя, когда ты будешь ковыряться в ухе или размышлять на философскую тему: одну или две сосиски тебе съесть на завтрак. Ты понял?

– Да, – помедлив, ответил Мефодий.

– Вот и чудно. Тогда почему бы тебе не вернуться к работе? Разберись с комиссионерами, а после мы возьмем мечи и потренируемся. И запомни: отныне будь предельно осторожен, но особенно не трясись. Ожидание боя изматывает больше, чем сам бой. Ступай! – сказал Арей.

Последнее слово прозвучало как приказ. Буслаев поклонился – коротко, одной головой, держа спину прямой, как это было принято по этикету мрака, – и вышел. Внутри у него все одеревенело.

Арей терпеливо выждал, пока за ним закроется дверь и печать гулко стукнет по очередному договору – это означало, что Мефодий сел за секретарский стол, – а затем, больше не сдерживаясь, скинул всю стопку пергаментов на пол.

Собирая пергаменты, Улита осторожно взглянула на лицо начальника русского отдела. Ей редко приходилось видеть его в таком гневе. Ноздри расширились, щеки и лоб пошли красными пятнами.

– Ненавижу... Ловкий, скользкий, жалкий комбинатор! Ты все предусмотрел, не так ли? – сдавленно крикнул он, глядя на портрет Лигула.

Начальник канцелярии на картине вежливо улыбнулся.

– Ты играешь краплеными картами! Ты поставил парня в обстоятельства, когда он должен либо быть убитым, либо убить. Убьет – навек перечеркнет себе путь к свету.

Горбун закивал, округлил глаза, надул щеки в театральном ужасе. Арей, мол, мечник мрака, а говорит такую кощунственную вещь! Какой путь к свету? Вах-вах!

– Однако ты больше надеешься на первый вариант. Что в бою падет Меф, не так ли? Если валькирия прикончила ведьму, то расправиться с учеником стража, пусть даже это сам Мефодий Буслаев, ей вполне по силам, – продолжал Арей.

Лигул закатил глазки. Как, мол, не стыдно так думать! Да я Мефодию отец родной, а заодно мама, тетя и бабушка! Арей шагнул было к портрету, томясь от желания расправиться с ним, однако вовремя сообразил, что портрет – это еще не сам Лигул. Стоит ли уподобляться собаке, которая, боясь укусить бьющего ее хозяина, вцепляется зубами в его висящие на стуле брюки? Взяв портрет за края рамы (не зная, что Арей собирается делать, горбун трусливо присел), он аккуратно повернул его лицом к стене.

– Детка, ты поставлен в угол! Сопи носом в стенку и думай над своим поведением! – сказала Улита.

– Перестань! Да ну его совсем... – поморщился Арей.

– А помочь Мефу мы не можем? Ну, скажем, сами заколем эту валькирию? Нет валькирии – нет проблемы, – предложила ведьма.

Арей беспомощно сжал и разжал огромную руку.

– Это невозможно! Никто не просил Мефодия принимать от ведьмы этот проклятый дар! Теперь мститель он, хоть ты тресни. Мы сможем разобраться с валькирией только в том случае, когда она уже убьет Мефодия... Иначе опозорим его и нарушим все кодексы... А тут еще вызов! Лигул отрезал нам все возможности к отступлению!

Глава седьмая.
БЕЛЫЙ КЛОУН, ТЕМНЫЙ МАГ

Нередко случается, что человек, оказавшийся в объятиях мрака, узнает об этом последним, когда для других это давно очевидно.

Инструкция стражей света № XII

– Утром я вешала шторы. На то место, которым я вчера ударилась о дверь, сегодня я уронила карниз. Ну не подлость, а? – спросила Зозо.

– Подлость, – печально согласилась Даф.

С Зозо вечно происходило что-нибудь подобное. Двери маршруток хлопали ее по пальцам, а голуби нарочно садились на козырек подъезда и поджидали, чтобы капнуть ей на новый жакет. Факты есть факты. Мать Мефодия была с окружающим миром в прочной и долговременной ссоре.

Они сидели на кухне вдвоем. Зозо и Дафна, заглянувшая, чтобы захватить свой рюкзачок Эдя и его загадочная невеста уехали еще утром, таинственные, как два недобитых шпиона. Закончив разглядывать синяк, Зозо переключилась на свои пальцы.

– Вот, Даша, что я хочу тебе сказать! – заявила она, с удовольствием созерцая их. – Запомни один раз и со ссылкой на меня. О том, насколько хорошо природа потрудилась над женщиной, можно судить только по пальцам ног и по форме ногтей. Если пальцы не проработаны или ногти неизящны – природа схалтурила.

Даф запомнила. Как у всех стражей света, память у нее была уникальная. Если хорошо постараться, она смогла бы даже сказать, чем пах ветер 14 августа 1291 года, или с закрытыми глазами воспроизвести страницу газеты, которую читал старик в троллейбусе и на которую она лишь однажды искоса посмотрела.

– Ах, Дашенька! Я думаю сходить к гадалке. Не снимет ли она с меня венец безбрачия? – продолжала щебетать Зозо.

Даф опешила.

– Какой-какой венец?

– Безбрачия.

– Чушь какая-то! – честно сказала Даф. Все же она прищурилась, проверяя, нет ли над Зозо ауры невезения. Да нет, как будто все в порядке. Значит, неприятности Зозо иного сорта.

– Ты еще маленькая, чтобы обсуждать с тобой такие важные вещи, как венец безбрачия! Вот лет через... э-э... двадцать, если хочешь, вернемся к этому разговору... – надулась Зозо.

– Хорошо, – согласилась Даф и честно сделала себе пометку в мысленном блокноте: «Вернуться к такому-то разговору через семь тысяч дней». Считать лопухоидное время в днях было гораздо удобнее.

– Но вы же были замужем за отцом Мефодия? Какой же венец безбрачия? – спросила она.

– Это было не замужество. Это была трагическая случайность, – с пафосом произнесла Зозо.

– Зато у вас есть Мефодий! – сказала Даф, думая, выиграла ли она лично от того, что Мефодий существует, или нет. Жила бы себе в Эдеме. Летала бы каждый день. Не жизнь, а малина.

Но поразмыслить об этом ей не удалось. Зозо внезапно выдала знаменательную фразу, вошедшую впоследствии во все юмористические книги света:

– А вообще мне всегда хотелось, чтобы Мефоч-ка был девочкой. Хоть бы поболтать с ним можно было по-человечески. А то что толку в этих мужиках? Забегает раз в сто лет и на все материнские вопросы только невнятно мычит.

Даф попыталась представить себе Мефа девочкой, но тотчас воображение ее зашло в тупик. Девочка из него выходила больно уж нескладна.

Зозо тем временем отвлеклась и почти забыла, что у нее есть собеседница. Руки ее порхали, мысль перепрыгивала с предмета на предмет, а жизнь была полна радостных удивлений. На глаза ей попалась проросшая луковица. Зозо стало жаль луковицу, и, повинуясь настроению, она сунула ее в горшок к кактусу, попутно затопив бедолагу водой из-под крана. Затем Зозо нашла на подоконнике ручку и стала водить по бумаге. Обычная история для человека, который, рисуя шаржи, познает людей. На бумаге возникло круглое туловище. Животик рюкзачком, как у французского босса Буонапарте. Черный пиджак, белая жилетка. На шее бабочка хлопает полинявшими крыльями.

– Кто это? – спросила Даф с любопытством. – Папа Мефа?

– Нет. Это Тесов. Поэт, переводчик, лектор... и так далее, – сказала Зозо. Видно было, что она сама не знает, что скрывается за «так далее».

– Вы его любите? – спросила Даф и тотчас усомнилась, что, рисуя человека в таком потешном виде, можно его любить.

Зозо пожала плечами.

– Он забавный, – сказала она.

– И все? Это же так мало! – удивилась Даф.

– Напротив, детка, это очень много! Это только в пятнадцать лет кажется, что мир огромный. Еще через пятнадцать лет понимаешь, что он маленький и тесный. Если прежде у тебя был выбор из миллионов комбинаций, то теперь раз-два, и по порядку номеров становись! – назидательно сказала Зозо.

– И вы бы вышли за него замуж? – не поверила Дафна.

В крови у нее все еще бурлил эдемский идеализм. Ее ужасало, что можно выходить замуж без любви.

– Ох, не знаю! Мужчины после тридцати ужасно не хотят жениться. А те, которые хотят, от этих лучше держаться подальше. Что-то с ними наверняка не так, – сказала Буслаева со знанием дела.

Решив, что пора прощаться, Даф встала, заглянула под стол, где мирно дрых Депресняк – состояние почти невероятное для этого беспокойного создания и заметила у ножки стула расческу из темного дерева с длинной закругленной ручкой.

– Вы уронили! – сказала она, протягивая ее Зозо.

Буслаева посмотрела.

– Это не моя. Эта – этой, – ответила она высокомерно.

– Этой – кого?

– Невесты Эдькиной.

– У него есть невеста? – удивилась Даф.

– Угу, ага... Лучше бы у него была квартира или работа.

– Она вам не нравится?

Зозо честно задумалась, двигая в раскисшей земле луковицу.

– Не знаю... Наверное, не нравится. Она какая-то ненастоящая, – заметила она.

– Как это?

Буслаева пошевелила пальцами, точно старалась ощупать некий трудноосязаемый предмет.

– Ну слишком идеальная. Таких людей не бывает. Она не ссорится со мной, не забывает в ванной на раковине свои шампуни и не грызет Эдьку, что у него нет ни копейки денег. Даже кариеса у нее нет. По мне лучше бы она курила и стряхивала пепел во все блюдца. Или на оптовом рынке работала. Или Даже в кошельке бы у меня рылась – все какая-то человеческая черта! – сказала она.

– Я ее ни разу не видела, – сказала Даф виновато.

– И правильно. Нечего там видеть! Она хоть и спокойная, но словно ждет чего-то. В глазах у нее напряжение, понимаешь? И Эдька тоже такой становится. И вообще – влюбленные, они не такие. Они орут друг на друга, кастрюлями швыряются. А эти спокойные, как крокодилы, – сказала Зозо.

– Кастрюлями не швыряются, а расчески роняют? – задумчиво спросила Даф.

– Получается, что да, – согласилась Зозо.

Дафна бездумно вертела в пальцах гребень. Случайно она коснулась его мелких резных узоров. В то же мгновение в сознание ее ворвалась тьма и заполнила его до краев. Даф сошла бы с ума, если бы не выработанный еще в Эдеме рефлекс. Не сопротивляясь тьме, она сделала сознание прозрачным и, позволив волне мрака прокатиться сквозь него, быстро захлопнула его границы. Брезгливо отброшенный гребень шевелился на полу, как живой. Депресняк кинулся на него и вцепился зубами, на несколько секунд загородив гребень от Даф худой мускулистой спиной. Дафна увидела лишь, как кот что-то встряхнул, ударил лапой и сразу отбросил. На полу у батареи лежала мертвая бугристая ящерица – одно из тех мерзких созданий, которыми мрак когда-то населил Среднее Подземье. Даф вспомнила, как называли эти создания в Эдеме: «Aere et aqua interdicti» (Отлученные от воздуха и воды. Парафраза римской юр. формулы.). Существа эти обладали врожденным даром мимикрии и активно шпионили для мрака в Верхнем Мире. Погибшая ящерица быстро исчезала. Твари Среднего Подземья даже после смерти умеют хранить свои тайны.

Голова у Даф продолжала кружиться. Слишком внезапным и коварным было нападение. Рассмотрев свой палец, Даф обнаружила след укуса. Значит, яд Aereetaquainterdicti у нее в крови. Нет, она не умрет, но защита ее нарушена. Несколько дней, пока кровь не очистится, ей следует быть осторожной. Она стала уязвимее, чем прежде.

– Я еще вернусь! – сказала Даф, наспех прощаясь.

Зозо благожелательно улыбнулась и съела бублик. Она ничего не заметила.

***

Через день после схватки Ирки с полуночной ведьмой вернулся Антигон. Вид у него был угнетенно-запойный, как всегда случалось после сладкого омерзения. В рыжих бакенбардах запуталась солома. На голове лихо сидело мексиканское сомбреро. Шея была замотана рваным женским чулком.

– Ты где был? – накинулась на него юная валькирия.

– Не помню. Я куда-то телепортировал и... – Антигон безнадежно махнул рукой.

– Ничего не помнишь?

– Как не помню? Я – и не помню? Это... ить... не бывает так, чтоб совсем ничего... – забормотал Антигон.

Нос у него удрученно мерцал, меняя цвета. Сиреневый. Фиолетовый. Снова сиреневый. Ого, сизый, да еще с фиалковым отливом!

– А... знаю! Там были эти... кактусы, – наконец с усилием припомнил Антигон.

– И забродившее варенье, – подсказала Ирка. Антигон пригорюнился.

– Гадкий монстр виноват. Он бросил хозяйку в радости и удрал в Мексику. Он должен быть сурово наказан... Хозяйка не пнет меня, нет? Или я найду пруд и утоплюсь, а? – с надеждой предложил он.

– Кикимор утопится? Сказки будешь рассказывать братьям Гримм! – фыркнула Ирка.

– Так не будете наказывать? – разочаровался Антигон.

– Обойдешься... – заявила валькирия.

Заметив, как вытянулось лицо Антигона, этого сторонника жесткой руки, Ирка покорно вздохнула. Она поняла, что увильнуть ей не удастся.

– Ну хорошо. Так и быть, я тебя накажу! Повтори двести раз: «Всех скороговорок не перескороговоришь, не пересковыговоришь, не перескоговоришь...»

Антигон послушно отошел в сторону и принялся повторять. До Иркиного слуха доносилось:

– ...переско... тьфу... перескоковыговогого... тьфу... а-а-а!.. переско...

После получаса мучений Антигон вернулся к Ирке. На глазах у него были слезы умиления.

– Это была настоящая свирепая пытка, хозяйка! Даже когда вы прокручивали меня в стиральной машине, я так не мучился! – сказал он в полном восторге.

– Так тебе и надо! В следующий раз, как явишься с глазами в кучку, дам тебе старый комп и будешь у меня материнскую плату в отцовскую переделывать! – сказала Ирка, входя в назидательную роль.

Антигон толком не понял, о чем речь, но на всякий случай все равно устрашился.

Вскоре Ирка забыла об Антигоне и помимо своей воли стала думать о Матвее. Где он? Что он? Возможно, если бы сейчас Багров явился с повинной головой, она бы его простила. Каждой девушке в глубине души хочется кого-нибудь простить. И самое возмутительное, когда тот, кого решили простить, и не думает являться за прощением.

Неожиданно Антигон встревожился. Его оттопыренные уши, точно локаторы, повернулись к кустарнику. В руках возникла массивная булава. В двух шагах от Ирки появился юркий комиссионер. Ерзая ножкой, он наскоро выяснил степень опасности для себя лично и, определив ее как невысокую, мгновенно обнаглел. Расхлябанно ступая, он подошел к Ирке и, протягивая ладошку дощечкой, заявил:

– Позвольте представиться! Тухломон! А вот называть меня «Охламон» не надо. Обижусь до глубины душевного настроения-с.

Избегая пожатия, Ирка спрятала руки за спину.

– А вот вы... вы... вы, уважаемый! Вам говорят! Палкой не надо размахивать! Увольте меня от этого! Я по дельцу-с! – продолжал Тухломон, пальцем отводя в сторону булаву Антигона.

Заметно было, что эта парочка друг другу сильно не нравится.

– По какому такому делу? – подозрительно спросил домовой кикимор, которому не терпелось припечатать комиссионера.

– По какому такому делу? – очень похоже пере-Дразнил Тухломон. – Нам стало известно, что вы, молодая валькирия, убили полуночную ведьму и забрали себе ее перстень. Не так ли?

– Перстень я не забирала. Он исчез, когда я коснулась его копьем, – сказала Ирка. Тухломон хихикнул.

– Стало быть, предъявить перстенечек не желаете?

– Не желаю.

– И мы должны верить вам на слово?

– Именно так. Это ваше слово недорого стоит! – вспылила Ирка.

Тухломон равнодушно захлюпал носиком, всем своим видом подчеркивая, что о его личном слове и речи не идет.

– Кроме того, вы уничтожили двух комиссионеров и освободили эйдос, который, да будет вам известно, являлся законным имуществом мрака. Эйдос вернуть нам вы тоже не можете, не так ли?

– Не могу. Да и не собираюсь, – сказала Ирка. Пластилиновый гадик кивнул с глубочайшим удовлетворением.

– В таком разе у меня для вас послание, валькирия. От моего хозяина! – сообщил он и жестом фокусника извлек из кармана резиновую хозяйственную перчатку.

Пока удивленная Ирка соображала, что он собирается делать, Тухломон быстро ударил ее перчаткой по щеке и бросил перчатку на землю. Вспыхнув. Ирка шагнула к комиссионеру. В руке ее возник сияющий дрот. Тухломон, пискнув, подпрыгнул, исчез и появился в метре за ее спиной.

– Протестую! Я тут ни при чем! Я только передал то, о чем меня просили! – крикнул он.

– Кто просил? – спросила Ирка гневно. Копье она, однако, опустила. Тухломон с облегчением вытер со лба липкий пот.

– Мой хозяин. Он бросает вам вызов, валькирия. Один из вас должен умереть!

– Прекрасно! Тогда не будем откладывать! Кто твой хозяин? – спросила Ирка.

Тухломон, крайне довольный, ехидно скуксился.

– О, предупреждаю, у вас опасный противник! Юноша, получивший все силы, всю мощь повелителя мрака!

Сердце у Ирки упало с огромной высоты и не разбилось потому лишь, что у пропасти не было дна.

– Мефодий? – спросила она.

– Именно-с. Его мерзость Мефодий Буслаев! А что, госпожа валькирия о нем уже слышали? Где, если не секрет? – кривляясь, закончил Тухломон.

Ирка не ответила. Физиономия у гадика стала задумчивой. Он ничего не разнюхал еще, но что-то явно подозревал. Не решаясь узнать в лоб, он рыскал вокруг и около. Ирка ничего не замечала. У нее было чувство, что она идет по тесному ущелью, а ее Догоняет огромная волна, от которой нет спасения. Только что она получила пощечину. И не важно, что Нанесена она была пластилиновой рукой. От этого оскорбление было втрое тяжелее.

– Протухломон! Или как там тебя! – сказала как можно спокойнее.

– Да-с! Весь к вашим услугам! – заерзал комиссионер.

– Посмотри мне в глаза и предупреди мое желание!

Тухломон заглянул ей в глаза и тотчас сгинул с коротким возгласом. У него хватило ума, чтобы понять: еще три секунды – и его не спасет даже то, что он пластилиновый.

После исчезновения посланца Ирка долго смотрела в пустоту. Время для нее остановилось. Щека горела от пощечины, которую передали ей от того, кого, как ей казалось, она любила и кто значил для нее так много. Надо было ненавидеть его и убить, а она не могла.

Кто-то коснулся ее руки. Она повернула голову. Рядом с ней стоял Антигон и протягивал ей абордажную саблю самого зловещего вида.

– Что это? Зачем? – спросила Ирка. Домовой кикимор очень удивился.

– Как зачем? Разве зверская хозяйка не будет убивать. Мефодия Буслаева прямо сейчас? Кромсать! Рубить в капусту! Мерзкий монстр будет вам помогать! Вдруг он выбьет у вас копье? Тогда этим тесаком вы его чик-чик! Это очень хороший тесачок! Если, к примеру, на него подуть... – Антигон усердно подул. – Смотрите, хозяйка, он стал маленький, как заколка! Можно спрятать его за ухом или в волосах... А можно иначе. Подуть, подбросить, подумать о Буслаеве – и тогда тесачок полетит, как пакостная пчелка и... чюк... вонзится ему прямо в сердце.

Ирка посмотрела на абордажную саблю. Ее зазубрины непрерывно скользили по лезвию, как зубцы бензопилы.

– И это артефакт света? Ты ничего не перепутал? – усомнилась она.

Уклонившись от прямого ответа, Антигон сделал застенчивое движение плечиком.

– Ну что, тошнотская хозяйка, расправимся с Буслаевым прямо сейчас, а? Война объявлена, так чего тянуть? – спросил кикимор нетерпеливо.

Ирка взяла саблю и, повертев, брезгливо отбросила. Она не сумеет поднять руку на того, кто ей дорог. Буслаев представления не имеет, что валькирия – это она, Ирка. И никогда не узнает в валькирии свою подругу с инвалидного кресла. Таковы древние чары. И сказать ему Ирка не сможет. Никогда. Иначе тайна защитит сама себя.

В сущности, все, что ей нужно сделать для победы, – внезапно появиться перед Мефом и, пока он не выхватил меч, лениво сказать: «Привет! Узнал? Я – Ирка!» – и всё. Не нужно будет никакого копья и абордажной сабли. В следующее мгновение файл по имени «Мефодий Буслаев» будет стерт без сохранения резервной копии.