Текст книги "Стрекоза второго шанса"

Автор книги: Дмитрий Емец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 12
Квартирка на парковых улицах

Странно. Девяноста пяти процентам людей я не могу сказать правду, потому что они ее не поймут или обидятся. И девяносто пять процентов людей никогда не говорят правды мне, потому что обижусь я. И сам себе я в десяти случаях из ста не могу сказать правду, потому что мне будет страшно.

Статистика Дани

Чтобы арбуз вырос арбузом, а не горошиной, нужно столько-то света и столько-то литров воды. Чтобы человек вырос человеком, а не обиженной на жизнь обезьянкой, нужно вкачать в него сколько-то любви. В Рину любви вкачали в свое время с избытком. Так много, что любовь в ней давно не помещалась, и вот теперь Рина бегала и вопила:

– А-а-а-а-аа! Люди! Мне так радостно, что хочется наполнить собой весь мир!

В пегасню, скусывая с усов лед, вошел Меркурий. Его окружало облако пара. Только что он «пролечивал» мозг Дане. Даня поленился вычистить Бинта и позволил грязи затвердеть, так что шерсть мерина звенела, когда по сосулькам щелкали ногтем.

– Чего. Она орет, – спросил Меркурий как всегда утвердительно.

– Ей хочется наполнить собой весь мир, – наябедничал Кирюша.

Рина замахнулась на него ведром.

– Не связывайся со мной! Я буду пинаццо! Лягаццо! – предупредила она.

Рина была, конечно, девушка, но при этом отчасти и полумальчик. Иначе не пристегивала бы с таким увлечением нож к ноге.

В деннике напротив кто-то хрюкнул от смеха. Макар, как всегда, пропадал у своего жеребенка. Отчасти даже злоупотреблял этим, потому что чистить небольшого стригунка, конечно, гораздо приятнее, чем Лану, Миниха или Цезаря, которые были «всехние» и оттого ничьи.

– Нича не знаю! Отвалите от меня! Поныряйте сперва с мое, а пока выгребайте навоз! – хладнокровно отражал Макар все наезды.

После успешного нырка он стал таким крутым, что уже давал авторитетные советы Улу, Максу и Афанасию, как правильно работать саперкой и как проходить болото. Ул с Максом отнеслись к его советам без большого пиетета, зато Афанасий неожиданно заинтересовался и попросил записать в тетрадку, чтобы он случайно не забыл. Яра улыбалась, наблюдая за Макаром. Ей вспоминалась история, как несколько лет назад, когда средние шныры зазнались (а она тоже была тогда средним шныром), в столовую, где они праздновали свое «вошнырение», кто-то бросил дымовую шашку. Столовая заполнилась удушающим дымом, раздирающим легкие. Ничего было не рассмотреть. Кто-то заорал: «Пожар!» Только двое стали вытаскивать товарищей, остальные попытались спастись сами, но дверь была закрыта, и они налетали на стены. Когда дым рассеялся, в дверях увидели Кавалерию и Меркурия. В руках у Меркурия была вторая дымовая шашка. Он не стал ее бросать, убедившись, что хватило и одной.

– Видели. Внутри каждого из нас. Живет трус. Тряпка. Паникер. До поры до времени он. Прячется. Но едва возникнут подходящие обстоятельства. Наносит удар. Потом снова. Прячется. Так что даже не понимаешь. Откуда все. Прилетело.

Это было незадолго до того, как Меркурий с Вадюшей угодили в телепортационную ловушку и попали на остров.

Макар о таких сложных вещах не задумывался. Уже не первый вечер он ходил таинственный и, как женщина младенца, вынашивал некий план. Наличие плана не мешало ему доставать всех в комнате назойливыми шуточками, вроде обкручивания спящих скотчем или привинчивания обуви шурупами к полу. Пожалуй, единственным, кого он до сих пор не довел до белого каления, был Сашка. Тот до сих пор терпеливо ожидал, пока Макар перебесится и станет нормальным парнем, а к фокусам относился терпеливо, с мужским пониманием. Но время шло, а Макар нормальным все не становился. Порой Сашка начинал сомневаться, что это когда-либо произойдет. В сущности, все, что от человека требуется, – это сформировать привычку. Остальное она сделает сама.

«Человек избрал себе роль дегенерата и играет ее так увлеченно, что скоро будет пить одеколон», – говорил Сашкин папа про одного своего знакомого, который жил себе и жил, а потом непонятно с какой радости за год спился так, что даже уличные пьянчужки не принимали его к себе в компанию.

– Скоро я устрою всем большой хавчик! Колбаса там, красная рыба, пирожные, винца легкого – пару бутылок. И чтобы подарки мне были! А ча? Натурально! – сказал вчера вечером Макар, забираясь под одеяло.

– У тебя что, деньги завелись? А кто мне долг три месяца не вернет? – спросил Влад Ганич, всегда очень внимательный к чужим финансам.

– Какие деньги, брат? Один раз живем! Не можешь сказать ничего умного – лежи и сопи! – презрительно отозвался Макар.

Влад Ганич лежал и сопел. А ночью встал и перепрятал свой бумажник, часы и телефон. Макара он терпеть не мог, да и тот платил ему тем же.

– Ганичу надо темную устроить. Ты посмотри на его рожу! Типичный барабанщик! – заявил как-то Макар Сашке.

Сашка никогда не слышал об увлечении Ганича музыкой.

– Правда, что ли? На барабанах играет?

– Ага, щаз! Нужны они ему! Стучит преподам!

Сашка нахмурился. Обвинение было серьезное.

– Ты это точно знаешь?

– Знал бы – убил бы. А так мне одной рожи хватает!

Следующим, кого Кавалерия планировала послать в нырок, была Фреда. Кавалерия надеялась, что с нырком Фреда справится, вот только ей не нравилось, как Фреда держится в седле. Одной силы характера мало. Это не гарантирует, что ветром тебя не выбьет из седла.

– Надо еще подождать! – озабоченно говорила она Меркурию.

– Ждать полезно. Всегда, – соглашался тот и подбирал Фреде жеребцов поноровистее.

У Меркурия была теория, что на спокойных пегах летать не научишься, а научишься только расслабляться. Фреда летала на жеребцах, которые и в грош ее не ставили, а по ночам злилась, шипела, как кошка, и кусала подушку.

При всем том нагрузки ей нравились. Нравилось ощущать, что она нужна и на нее возлагают надежды. Фреда могла кричать, психовать, кипеть, но при этом втайне осознавала, что для нее это своего рода творческий антураж – искры от горящего внутри пламени неисчерпаемой активности. В ШНыре Фреде было лучше, чем дома.

Дома у них жилось мрачновато. Ее семья была семьей крупных трагедий. Если папа забывал купить майонез, мама не разговаривала с ним две недели. Но за эти две недели вселенную обычно успевала потрясти еще одна трагедия: например, забрасывая вещи в стиральную машинку, папа вместе с белыми вещами загружал и синие. В результате мама всегда пребывала в белом бешенстве. От черного бешенства белое отличается тем, что в черном бешенстве люди орут, а в белом ходят стеклянные, на вопросы отвечают вежливо, но с ними рядом почему-то жутко находиться.

Фреда жалела папу, но ловила себя на том, что нередко применяет мамины штучки. Впрочем, и у Яры, по слухам, была похожая семья, но она же не покатилась.

* * *

Жизнь в ШНыре шла своим обычным ходом: нырки, патрулирование города, учеба, проверка зарядных закладок, однако существовало нечто, что отравляло общее настроение. Всех беспокоил уход Родиона, уход во многом загадочный, потому что многим Родион казался одним из надежных, почти символом ШНыра.

– Одно дело, когда из воинской части крадут пододеяльник, а совсем другое, когда флаг! – рассуждал Афанасий.

В ШНыр Родион так и не вернулся. С того злополучного дня Родиона видел только его друг Макс, которому он позвонил, чтобы тот принес вещи. Макс говорил, что Родион встретился с ним у станции метро «Щелковская», взял сумку и хотел уйти, но потом вернулся и показал Максу, где он сейчас живет.

Квартира находилась на одной из Парковых улиц – однокомнатная, на вид очень старушечья, с аккуратной узкой кроваткой, пустой птичьей клеткой на столе и телевизором, прикрытым кружевной салфеткой. На застекленном балконе в банках с вареньем жила причудливой жизнью многоцветная плесень. Из разговора стало ясно, что когда-то в этой квартирке обитала бабушка Родиона, но четыре года назад она умерла. С тех пор Родион бывал здесь дважды или трижды. А теперь вот, получается, пригодилась…

На полу в прихожей валялась дорогая перламутровая накладка с ручки шнеппера. Макс наклонился и поднял ее. Такие накладки, как он знал, использовали ведьмари.

– Да заходил тут один! И как они вынюхали, что я ушел? – буркнул Родион.

Вчера вечером в дверь деликатно позвонили. На пороге обнаружился ласковый, необидчивый, гибкий и умный молодой человек, занимавшийся вербовкой в форт Тилля. Родион его помнил. Это был некий шныр Павлик, исчезнувший несколько лет назад после того, как Кавалерия не допустила его к ныркам. Павлик долго вытирал ноги, долго извинялся за беспокойство, долго снимал с рукава у Родиона соринку, путанно рассуждая о сложностях выбора жизненного пути, после чего дошел, наконец, до сути визита и очень быстро скатился по лестнице со сломанной переносицей.

– А он не в-вернется? – озабоченно спросил Макс, после того как Родион вкратце пересказал ему последовательность событий.

– Этот не вернется, – кратко ответил Родион.

Макс некоторое время соображал, потом кивнул, соглашаясь. Этотне вернется. У берсерков, как у волков, разделение труда. Одни выманивают собаку из деревни, другие ее разрывают.

– Ты это… т-того… осторожнее. А то мало ли! – сказал он.

– Само собой, – равнодушно ответил Родион.

В сумку, которую привез ему Макс, он даже не заглянул, лишь равнодушно запнул ее под кровать. Общение не клеилось. Все чаще возникали томительные паузы. Дружба проваливалась в них, как в дыру между ступеньками.

– Я эт-то… в ШНыр сейчас вы… возвращаюсь, – сказал Макс.

– Ну возвращайся!

Макс замялся. Один вопрос остался невыясненным.

– А если ны-наши с-спросят? Гы…говорить про тебя, как ты и ч-что?

– Ну говори! – пожал плечами Родион.

Уходя, Макс задержал взгляд на двери. По обивке ползла золотая пчела. Некоторое время он соображал, чья она: его или Родиона. Нет, все-таки Родиона. Его пчела сейчас в улье.

Вернувшись в ШНыр, Макс долго прогуливался по коридору рядом с кабинетом Кавалерии и набирался мужества, как собаки набираются блох. Увидев, что Рузя ест яблоко, он подошел к нему и, решительно заикнувшись, сказал: «Ды… дай откусить!» Рузя дал. Макс открыл рот, и яблоко исчезло вместе с палочкой.

Где-то внутри у Макса яблоко обратилось в требуемое мужество. Тряхнув головой, он постучал в кабинет Кавалерии. Кавалерия терпеливо выслушала рассказ Макса, процедив его через заикание.

– Что ж, будем надеяться на лучшее! Он не возвратил нерпьи куртку. И не взял закладку. Его пчела жива. Обратная дорога в ШНыр ему не закрыта, – сказала она.

– Он вы…вернется? – с надеждой спросил Макс.

Кавалерия некоторое время размышляла, потом произнесла свое обычное:

– За пророчествами – к Дионисию Белдо! – И отправила Макса заниматься с новичками.

– Как у них со стрельбой?

– Успехи х-хорошие. Парни все неплохо стреляют, кроме Кы…кирилла. У девчонок – ос…ос…ос…

Кавалерия скользнула взглядом по кабинету, точно желала увидеть этих многочисленных ос.

– Особенно, – помогла она.

Макс благодарно кивнул.

– Особенно у Лы…Лены и Алисы. Если зы…забор никуда не бежит – они в него пы…попадут! – кисло закончил он.

– А Фреда?

– Сы…стреляет без промаха. Отшибает у бы…бутылки горлышко. Н-но целится д-долго.

Кавалерия улыбнулась.

– Я так почему-то и думала, – сказала она.

Глава 13
Леска, щипцы и три полотенца

Странная штука дроби. Есть для меня в них что-то загадочное. Трудно поверить, что три первых – это много, а какая-нибудь сказочно красивая дробь вроде миллиона миллиардных – почти пустышка. Тревожит это меня. Как бы не оказаться этой самой миллион миллиардной.

Йозеф Эметс

Ночь была обычна, как сама заурядность. Артурыч с утра укатил в Курск за ватой и ватными палочками, из Курска – в Орел за кремами и шампунями, и из Орла – в Тулу и Белгород за жидким мылом и стиральным порошком. Отсутствовать он мог и три дня, и неделю – как сложится с закупками. Мамася сидела на кухне и с чувством сморкалась в полотенце. Она была простужена, но лечилась только чаем с лимоном и чесноком и все ждала, когда микробы, ошалев от чеснока, утонут в чае. Микробы-то тонули, но некоторые выплывали, и их чеснокоустойчивое потомство глумилось и хихикало в Мамасином носу.

Перед Мамасей лежал мелко выведенный текст, который ей вручили в издательстве с требованием выправить как можно скорее.

«Все люди – недоверчивые суслики, сидящие в своих норках. Чтобы суслик вылез, надо дохнуть в норку. В каждую норку отдельно», – уставшими глазами читала Мамася.

Она грызла карандаш и хмурилась. Как у редактора, у нее сразу возникала куча вопросов. К примеру, каким образом автор предполагает дышать в норку? При условии, что у норки два входа – воздух будет выдуваться в противоположный. Или зачем перед «норкой» стоит слово «своих»? Обоснованно ли такое уточнение? Какой смысл суслику сидеть в чужой норке? Он что, в гости пришел? А ходят ли суслики в гости?

Мамася хотела вообще выкинуть спорный абзац, разом покончив со всеми сусликами и норками, но тут в дверь позвонили. Мамася зевнула и отложила рукопись. Суслики были спасены.

Москвичи делятся на две большие группы. Первая закрывается на сто замков и цепочек и даже родственникам открывает после продолжительного допроса, кто такой и зачем явился. Другая не закрывает дверей вообще или открывает их кому угодно, уверенная, что ничего ужасного с ней не произойдет. Мамася относилась ко второй «ужаснонепроисходительной» группе.

Поэтому, когда в час ночи кто-то нажал на кнопку звонка, она решила, что это либо вернулся Артурыч, так и не заехавший в Тулу, либо у соседки-старушки опять подскочило давление, и она просит сделать ей укол.

Открыв замок, Мамася потянула дверь на себя и застыла в крайнем недоумении. На пороге стоял высокий мужчина, сильно кренящийся вперед и держащийся за бок, и с ним рядом девушка. От неожиданности Мамася попыталась захлопнуть дверь, но ей помешала стремительно вставленная в щель ручка зонта.

В следующую секунду мужчина не столько вшагнул, сколько ввалился в ее квартиру, втащив за собой девушку. Мамася разглядела на его одежде большое красное пятно.

– У вас кровь… Я вызову «Скорую»! – Мамася метнулась к телефону, но, едва она коснулась его, большая рука легла поверх ее руки, прижимая трубку к рычажкам.

– Не надо никуда звонить!

Мамася заметалась. У нее в прихожей человек истекал кровью и не хотел, чтобы ему помогали.

– Позвольте, я хотя бы посмотрю!..

– Нечего там смотреть! Царапина! – сухо оборвал ее Долбушин. – Лучше покажите, где у вас ванная!

Мамася машинально оглянулась на вторую дверь от кухни. Долбушин толкнул ее и исчез внутри. Зонт он захватил с собой. Мамася не без иронии подумала, что, вероятно, для того, чтобы веселее было стоять под душем. Щелкнула задвижка. Мамася стояла, ощущая глупость положения. Что ей делать? Звонить в полицию? «Ко мне ворвался непонятно кто!» – «Он на вас напал?» – «Нет, но он заперся на шпингалет! Не пускает меня в мою ванную!»

Внезапно Мамася спохватилась, что начисто забыла про девушку. Вдруг пока один мошенник сидит в ванной, отвлекая внимание хозяев, его сообщница набивает вещами сумки? Мамася метнулась в коридор, готовая защищать свое имущество. Однако девушка, пришедшая вместе с высоким любителем зонтиков, вела себя странно. Сидела на корточках и разглядывала что-то на полу.

– Муравейсик! – сообщила она Мамасе, показывая на ползущее насекомое.

– Моя дочь запрещает их травить. Совсем перегрелась! – объяснила Мамася, скрывая, что сама вчера капала в муравьиную норку меда, чтобы малыши не голодали. – Как тебя зовут?

– Я Эля-девочка! – ответственно сказала любительница муравейчиков и подняла на Мамасю глаза.

В лице у нее было что-то младенческое – что-то такое, что невозможно подделать. Мамася успокоилась, окончательно убедившись, что грабить ее не будут, но не факт, что это хорошо, потому что, кажется, она влипла в одну из тех «помогательных» историй, в которые влипала всю свою жизнь.

Девушка казалась ей мучительно знакомой. Одноклассница Рины? Дочь кого-то из знакомых? Чем дольше Мамася об этом размышляла, тем сильнее у нее болела голова. Боль сосредотачивалась в висках, а оттуда уже переползала к глазам. Веки наливались тяжестью, и Мамася понимала, что любое движение зрачков просверливает ей голову.

– Мы где-то виделись? Ты раньше жила в нашем подъезде? – спросила Мамася с усилием.

Еще один прозрачный взгляд без капли памяти. Вся душа девушки, все ее внимание сейчас там, на полу.

– Муравейсик убезал! У него лапка болит! – сказала Эля.

– Загипсуем, – успокоила ее Мамася.

Она сдалась, закрыла глаза, перестала вспоминать, где видела девушку, и боль сразу ушла.

Дверь ванной открылась. Выглянул Долбушин.

– У вас есть водка? – хрипло спросил он.

– Что у меня есть? – переспросила Мамася напряженным голосом человека, который получил ответ на больше вопросов, чем задавал.

– Водка! Но сойдет и джин. Еще мне понадобятся три чистых сухих кухонных полотенца, пинцет, небольшие щипцы, ножницы, игла и новая рыболовная леска!

– Лески нет.

– Плохо. Тогда нить для чистки зубов!

Мамася вздохнула. Ей вспомнилось, что среди прочих хищных увлечений ее дочери было и покушение на жизнь бедных рыбок, виновных лишь в том, что они поверили в бескорыстие человека, угощающего их червячком.

– Я не чищу зубов нитками. Лучше я поищу леску! – пообещала она.

Пока Долбушин, получивший то, о чем просил, возился в ванной, Мамася отвела Элю на кухню и накормила ее. «Эля-девочка» ела с хорошим взрослым аппетитом. Робкие попытки Мамаси узнать хоть что-то, ни к чему не привели. Эля-девочка сообщила, что они ехали на машинке и что «дядя пит» и «ляля пит».

– Это-то как раз неудивительно! Уже глубокая ночь! – трагически произнесла Мамася.

Она пыталась задавать дополнительные вопросы, например где спит дядя и как зовут лялю, однако Эля-девочка этого или не знала, или ей не хотелось зацикливаться на таких мелочах. Она вспомнила, что вроде был еще один дядя, который «бил-бил-бил».

– Правда? – оживилась Мамася. – А где он, этот дядя?

– Он тоже пит! – важно сказала Эля и, подтверждая, что спать должны все, заснула сама, положив голову на стол.

Через четверть часа из ванной появился Долбушин. Халат Артурыча был ему велик и одновременно коротковат. Он с трудом опустился на стул, с которого Мамася недавно с огромным трудом стащила Элю.

– Спасибо! В ванную пока не заходите. То, что вы там увидите, вас не обрадует. Потом я все уберу! – Заметно было, что «спасибо» он произносит с трудом и вообще устойчивой привычки благодарить у него нет.

– У вас получилось? – спросила Мамася.

– Все в порядке. Я ее зашил.

– Зашили рану? Но это же чудовищно больно!

Высокий мужчина взглянул на зонт.

– Боль от иглы вполне терпима, – сказал он и, о чем-то вспомнив, оглянулся. – А где ваша… моя?..

– Она «пит» на моей кровати. И два дяди тоже «пят», правда, я понятия не имею где. Надо думать, под забором! И ляля «пит». И я тоже хочу «пать»! – не удержалась Мамася.

– Ложитесь, конечно! – великодушно разрешил Долбушин. – И не волнуйтесь! Через пару-тройку дней мне станет лучше, и мы уйдем!

Мамася закашлялась. Жить становилось все интереснее.

– Когда вы уйдете? Вам что, негде жить?

Долбушин задумался, как видно, впервые задаваясь этим вопросом.

– Похоже, что да.

– У меня есть муж! – торжественно сказала Мамася.

Она принадлежала к числу тех женщин, которые всякому новому человеку обязательно сообщают, что у них есть муж. Долбушин пошарил глазами по кухне, но мужа не обнаружил. Возможно, он спрятался за батареей.

– Поздравляю! А у меня вот мужа нет, – сказал Долбушин.

– Он сейчас в командировке, но он вернется и вас вышвырнет! – зачем-то добавила Мамася.

Долбушин заверил ее, что его это радует. Говорил он с усилием. Заметно было, что безумно устал и ему хочется лечь и выключить мир до момента своего пробуждения. Заметив на столе чашку с недопитым чаем, он потянулся к ней.

В Мамасе взыграл гигиенист-теоретик:

– Нет, нет и нет! Только не из этой чашки!

– Почему?

– Я из нее пила, а у меня грипп!

Долбушин мимоходом коснулся чашки ручкой своего зонта.

– Не беспокойтесь! Теперь там нет ничего живого.

Мамася подумала, что он свихнулся, но подумала мирно и без раздражения. Психов она ценила за самобытность.

– Почему вы не оставите свой зонт в коридоре?

– Не могу.

– Почему не можете?

– Я бы его оставил. Он не оставит меня, – серьезно ответили ей.

Мамася ничего не поняла, но переспрашивать не стала. Думала уже о другом.

– Простите, что я дернулась, – извинилась она.

– ?

– Тогда в ванной, когда вы попросили водки. Это слово меня пугает. Вы напомнили мне отца Рины, – сказала Мамася.

Долбушин вскинул лицо.

– Кого напомнил?

– Отца моей дочери. Он со студенческих лет искал человека, с которым можно было бы культурно спиваться. То есть не просто спиваться, а с умными разговорами, – продолжала Мамася.

Долбушин опустил голову.

– Понятно, – сказал он.

– Ничего вам непонятно! – взорвалась Мамася. – Вы не то подумали! Он не спился! Он абсолютно нормальный человек, но все эти посиделки и псевдотворческий антураж… С какой радости я вам все это рассказываю?

Долбушин промолчал. Мамася окончательно рассердилась на него и на себя.

– Как вас вообще зовут?

Долбушин сказал. Мамасе его имя не понравилось.

– Альберт? Хорошо, что мы не в книге! Для книги ваше имя слишком вычурное, нарочитое. В книге я назвала бы вас Никитой или Петром.

– Значит, Петр! – Долбушин сильно накренился вперед и поднялся, опираясь о стол. – Мне нужно отдохнуть. Никому не звоните. Если позвоните – куда угодно, хотя бы самому надежному другу! – нас вскоре найдут и застрелят.

– Нас? – тревожно переспросила Мамася.

– Про вас не знаю. Но меня и девочку точно.

Десять минут спустя Долбушин спал на кровати Артурыча и в его пижаме, даже и ночью не выпуская зонт. Во сне по его лицу прокатывались волны боли – и непонятно было, что служит ее источником: рана, зонт или что-то другое, никак с ними не связанное.

Мамася сидела на соседней кровати, на которую незадолго перед тем перетащила Элю. Девушка лежала, уткнувшись лицом в подушку. «Такая же, как Рина, и с такой же длинной, решительно-худой спиной!» – подумала Мамася. На всякий случай она провела рукой по ее голени, проверяя, нет ли пристегнутых ножен.

Был тот ночной час, когда восприятие мира сдвигается, а вещи кажутся такими, какие они есть, во всей своей истине. Понимаешь, например, что носок – это тряпочка, обмотанная вокруг ноги, а деньги – нарисованные бумажки. Мамася смотрела на Элю и не понимала, кто это. Рина или не Рина? Ее дочь или не ее дочь?

«Все мои дочери! А я безумно устала!» – беспомощно подумала Мамася, уступая своей усталости. Она сходила на кухню погасить свет, потом легла рядом с Элей и, положив голову ей на ноги, уснула.

Суслики тихо дышали в своих норках.