Текст книги "У входа нет выхода"

Автор книги: Дмитрий Емец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Заваливает! – завопил Вовчик еще надсаднее. – Держи потолок! Все погибнем!

Макар бросился на спину и в ужасе уперся в простыню ногами.

– Молодец! Хорошо держишь! На тебя вся надежда! Руками помогай, руками! – горланил Вовчик.

Макар стал помогать руками. Вовчик дернул за планки реечного дна. Они разъехались, и Макар обрушился на Влада Ганича. Пришитый к матрасу Влад скатился с кровати и теперь вместе с матрасом полз по полу, похожий на гигантского слизня. Даня, пропиленный до середины колбасы, конвульсивно вздрагивал. В груди у него торчала пила.

Внезапно вспыхнул свет, на несколько секунд ослепивший всех – и старичков, и шныров нового набора. В дверях застыл заспанный Кузепыч, по пояс голый, шерстяной как орангутанг, в длинных шортах ниже колена. Он был босиком, и красные растопыренные пальцы его ног казались такими же клешнями, как и пальцы на руках.

– Я же предупреждал: закрывайте двери! – сказал он, вопросительно разглядывая Кирилла, продолжавшего «велосипедить» ногами, хотя бумажки между пальцами давно погасли.

Макар, моргая, недоверчиво разглядывал потолок. Чувствовалось: он с трудом понимает, каким образом тот ухитрился прилипнуть обратно.

– Мы… ну это… зашли чисто пообщаться… – забормотал Вовчик.

Слушать оправдания Кузепычу было скучно. Он подошел к Дане, выдернул у него из груди пилу и критически провел по зубьям большим пальцем. Зубья были забиты шерстью и колбасой.

– Инструмент изгадили!.. Лучше б циркуляркой!.. Одеяло зашить! Обувь открутить! Шуроповерт в хозчасть! Всем по двести отжиманий и марш по комнатам! – приказал он.

– И мне отжиматься? – вкрадчиво спросил Вовчик. – У меня рука недавно была сломана!

– Уговорил. Тебе сто приседаний… – разрешил Кузепыч и, дождавшись пока Вовчик торжествующе ухмыльнется, жестко добавил: —… на каждой ноге!

Последствия ночного штурма ликвидировали часа через два.

«Перепиленный» Даня так и не сумел больше уснуть, хотя привязанную к нему колбасу доел вечно голодный Макар. Именно Макар успокоился быстрее всех, хотя до этого громче всех орал. «Вот она – здоровая психика здорового психа!» – завистливо пробормотал Кирюша.

Дожевав остатки колбасы, Макар разулся, и, ковыряя в зубах мизинцем, полез в кровать. Наверху он стянул майку и оказался бел, безволос и крепок, с синей сеточкой жил под тонкой кожей. Через правый сосок у него проходил длинный шрам.

Даня жалобно заморгал. Как многие умняшки, он был невероятно впечатлителен.

– Ножевой? – спросил Даня.

– Да не!.. какое? Перелезал тут через одно дело – за колючку зацепился, – небрежно сказал Макар.

– А где бывают такие колючки? – как классический вундеркинд, в ряде бытовых вещей Даня проявлял зашкаливающую наивность.

Макар объяснять ничего не стал.

– А все-таки ты меня бойся, длинный! И эти, которые нас развели, тоже пусть боятся! – сказал он и, с клацаньем челюстей зевнув, мгновенно уснул.

Дане не спалось. Он вышел на улицу и стал бродить вокруг ШНыра. Посыпанная песком дорожка в лунном свете казалась голубоватой. На поворотах громоздились темные горбатые камни. Если бы на одном из них сидел белый волк и выл на луну, Даня не удивился бы. Он находился в том предутреннем состоянии, когда человек вообще ничему не удивляется.

Неожиданно Даня ощутил тревогу. Он быстро отступил в тень и присел на корточки. Несколько секунд спустя его ослепило острой вспышкой. Даня по неопытности не знал, что на чужую телепортацию лучше не смотреть, особенно в темноте. Когда он вновь обрел способность видеть, то обнаружил, что по песчаной дорожке в его направлении движется фигура в шныровской куртке. Человек ежился от холода, сутулился и прятал руки в карманы. Лицо скрывал высоко поднятый воротник.

Даню он не видел. Тот сидел в тени, а озиравшегося человека заливала луна. Когда он оказался совсем близко, Даня заметил, что он пошатывается и стучит зубами. И сразу же понял причину. Человек был насквозь мокрый. С его куртки стекала вода. Она хлюпала и в ботинках.

Неизвестный подошел к крыльцу ШНыра, открыл дверь и скрылся внутри. Даня некоторое время выждал и отправился следом. Ему было интересно, кто это. Поначалу мокрые следы хорошо различались, но потом стали менее четкими. Видимо, человек разулся. Все же Даня сумел разобраться, что неизвестный поднялся на второй этаж, к жилым комнатам. Здесь следы затерялись среди множества других влажных следов, потому что пол в душевой был вечно сырой, и куча шныров растаскивала воду на шлепках.

Даня вздохнул и вернулся в комнату. Ручка провернулась легко, но дверь открылась только на пять сантиметров и уткнулась в преграду. Даня сообразил, что с той стороны залегли спать, для безопасности придвинув к двери кровать.

Даня некоторое время робко покричал: «Ау! Господа, это я! Если вас не затруднит, пустите меня, пожалуйста!», но господа просыпаться не собирались.

– Как это ни печально, они мне не внимают! – сказал себе Даня.

Он так слился со своей особенной интонацией, что без нее не воспринимался. Если бы Даня стал вдруг обычным, все забили бы тревогу.

Потоптавшись в задумчивости, Даня попытался улечься на стол для настольного тенниса, но тот был хотя и большой, но жесткий. Рядом со столом лежал старый громоздкий арбалет без тетивы. В жеребячьем порыве Даня схватил его и принялся целиться в разные стороны. Потом прилег на скамейку для жима и, надеясь, что утром не треснется о штангу с блинами, погрузился в сон.

Глава 9
ПРАКТИЧЕСКИЙ ПЕНДАЛЬГОГ

Не жалеть себя! Все, что я жалею, рано или поздно отправится на корм червям. А то, что вечно, рождается именно там, где заканчивается саможаление. Чтобы я стал лучше, меня надо непрерывно пинать, не забивая при этом насмерть.

Из дневника невернувшегося шныра

Рина опустила молоток. Только что она прибила ботинок Алисы к спинке кровати. Может, хоть так она научится, вваливаясь в комнату, не швырять обувь где придется? Слов Алиса все равно не понимает. Она гуманитарий, а у гуманитариев слова обесценены.

При всей своей созерцательности Рина была человеком мгновенного действия. Если читать, то сутками, пока глаза не станут красными, как у вампира. Если обидеться на Артурыча, то выкинуть в окно все его вещи. Если ломать стену, чтобы сделать в своей комнате арку, то так, чтобы сосед сверху прибежал в ужасе, взвизгивая, что обрушивается дом. «И где ты кувалду взяла в четыре часа утра?» – стонала Мамася.

Закончив с Алисиным ботинком, Рина распахнула раму и спрыгнула на газон. Мимо ее окна Яра тащила куда-то строевое седло. Русалка на ее нерпибыла погасшей.

– Подарок Улу! Только не спрашивай, где я взяла. В Музее Вооруженных Сил оно все равно без надобности. Только указками в него тыкают, – сказала Яра.

Седло было богатое, из отличной кожи и совершенно новое. Обычная история. Какой-нибудь толстый маршал пару раз принял на нем парад. Потом маршал перекочевал под Кремлевскую стену и украсился памятником, а новый заявил, что не собирается сидеть на том, чего касались штаны его предшественника.

– Вопрос можно? – спросила Рина.

Яра показала пальцами, насколько маленький должен быть вопрос.

– Ты за что любишь Ула?

Яра остановилась и бросила седло на траву.

– Ул – это который? С животиком и все время лыбится?

– ЯРА!

– Ну не знаю. Он настоящий. Не дутый. Не крутой. Не придуманный. Такой, какой есть. И еще он сам себя не замечает. Меня это первое время ошарашивало.

– Кого не замечает? – не поняла Рина.

– Ну всегда в глаза бросается, когда мужик сам с собой носится. Как он перед зеркалом глаза скашивает, как смеется, как на фотографии свои смотрит. А Ул, он в своем теле как в троллейбусе едет. Новый он, старый – какая разница, если все равно выходить.

Яра засмеялась и указательным пальцем ткнула Рину в нос.

– Пык! А ты в кого-нибудь влюблена? Хотя не отвечай. Знаю, что нет.

– Откуда?

– Ну ты по сторонам много головой вертишь. А когда человек влюблен, он как в танке. Видит метр поля в смотровую щель, и – все.

Рина фыркнула. Она не собиралась сидеть в танке и видеть один метр.

Яра пошла в пегасню, а Рина к Гавру. Она сама не понимала, что привлекает ее в гиеле. Порой ей казалось, что она любит ее даже больше пегов. Точнее так: пегов она любит всех, не выделяя для себя никого конкретного, Гавра же любит адресно.

Гавр бросился к ней, обнюхивая руки. Присев на корточки, Рина поцеловала зверя в морду, предварительно протерев гигиенической салфеткой участок около носа.

К поцелую Гавр отнесся спокойно, а вот салфетку, обнюхав, сожрал, долго и вымученно глотая.

Когда Рина вернулась в ШНыр, там стучали ложки. Из кухни доносились дружелюбные проклятия Суповны. Ближе к концу завтрака Даня заглянул в чашку:

– Я понимаю, господа, что у некоторых мое сообщение вызовет нездоровый смех, но я выпил чай с вермишелью! Никто не хочет раскаяться?

Раскаиваться никто не стал, включая Макара, лицо которого излучало зашкаливающее чистосердечие. Сашка в утешение рассказал, как однажды в байдарочном походе у них рис, мука, соль и сахар оказались в одном пакете, а все другое они попросту утопили.

Фреда презрительно заиграла бровями. Она считала Сашку спортсменом. Спортсмены же, в представлении Фреды, ужасные люди, которые «еще» пишут как «исчо», «ищу» и «хочу» – через «ю», а про остальное можно и не говорить.

Распахнулась дверь. Алиса подняла голову, что-то увидела и мокрым пальцем перестала рисовать на столе виселицу. В столовую ворвался Ул. Лицо у него было красное, мятое, застывшее. Страшное. Не заметив, бедром задел стол с горой пустой посуды. Полетели тарелки. Что-то крикнул выскочившей на грохот Суповне.

В следующий миг, срывая фартук, Суповна уже куда-то бежала. Рина с Сашкой кинулись следом.

Аза лежала в своем деннике в пегасне. Все тело было сведено, а ноги неестественно выпрямлены. Губы и ноздри – в розовой пене. Но Рина смотрела даже не на ноздри, а на ее прекрасные крылья. Забрызганные грязью, раскинутые, забитые соломой, они лежали теперь как нечто ненужное, не имевшее к лошади никакого отношения. Кто-то, не заметив, наступил ей на маховое перо. Аза судорожно вздохнула и все. Даже крылом не шевельнула.

По кобыле ползали мухи. Лезли в глаза, в уши, под хвост. Яра, сидя на корточках, прогоняла их, но мухи даже не пытались притвориться, что улетают.

– Налезли в денник! А ну геть отсюда! – крикнула Суповна, как котенка выбрасывая из денника Вовчика. Сила у Суповны была немереная. Говорили, что ее левна нерпи вообще не требует перезарядки из-за близости сокола.

Суповна с Кавалерией опустились рядом с Азой на колени.

– Прихожу к ней с утра – и вот! – жалким голосом сказал Ул.

– Успокойся! Что ела вчера? Где паслась?

– Я выводил ее к речушке. Ночью. Часа на два.

– За ШНыр? – строго спросил Кавалерия.

Ул кивнул. Речушки Зарянки не значилось ни на одной серьезной карте. Узкая как ручей, она рассекала луг с западной стороны. Трава на склоне была редкостная, в человеческий рост. Выводить пегов за территорию ШНыра запрещалось, но искушение было большое. Как старшим шнырам за это ни влетало, они все равно ночью водили туда лошадей.

Кавалерия кратко выдохнула в нос, но ничего не сказала. Ул и так наказан.

– Может, съела что? На опой не похоже, – спросила она у Суповны.

Та, мотнув головой, навалилась на Азу. Ощупала грудь, живот, пах. Что-то обнаружила на задней ноге, распутала, потянула. Аза моргнула от боли, прижала уши. В руках у Суповны был короткий, сантиметров в двадцать, обрезок колючей проволоки. Ржавый, весь в земле и глине. Качнула им перед носом у Ула.

– Не видел, что ли? Она ж должна была хромать!

Ул мотнул головой. Схватил проволоку, с досады хотел вонзить колючки себе в руку. Суповна ударила его костяшкой пальца в лоб. Больно.

– Совсем одурел? Свалиться хочешь? А за Азой кто ухаживать будет? – встала и, перешагнув через лошадиные ноги, вышла из денника.

Яра догнала Суповну у дверей, что-то спросила, волнуясь. Рина услышала, как Суповна ответила:

– Столбняк у нее… А я откуда знаю? Что я, гадалка? Кобыла молодая, чухается пока… Была бы старше, так я б и возиться не стала. Только животную мучить.

А Яра все бежала за Суповной, ловя ее за рукав и надеясь на чудо.

– Откуда она все знает про лошадей? – шепнула Рина, наклоняя к себе длинную Надю. В седле она Суповну никогда не видела. Да и в пегасне редко.

– Она же цирковая… В шатре родилась… Двадцать лет с цирком ездила, – сказала кухонная девушка Надя. В ее тоскливых глазах стояли вечные кастрюли.

Потянулись часы. Ул и Яра не выходили от Азы ни на минуту. Кобыла не умирала, но и лучше ей не становилось. Только мухи ползали по запавшим влажным бокам и путалась в крыльях грязная солома.

* * *

В конце обеда Кавалерия решительно вошла в столовую, но направилась не к своему столу, а к новичкам.

– Добрый вечер! – сказала она голосом, каким сотрудники милиции обычно говорят: «Пройдемте!» – Период адаптации закончился. Сегодня вам выдадут нерпи, куртки и шнепперы. Утром жду вас в 101-й аудитории. Ровно в девять нуль-ноль, как говорит Кузепыч. Предыдущих ста аудиторий искать не трудитесь. Их не существует. Сто первая – единственная большая аудитория на первом этаже!

– А кто тут преподает? – мгновенно отозвалась Фреда.

– В ШНыре каждый преподает то, что у него лучше получается, – холодно сказала Кавалерия. – Макс – стрельбу и рукопашный бой, Родион – разведку и выживание, Ул и Яра – верховую езду, пролетки, подготовку к ныркам. Кроме того, у вас будет еще один педагог… Сейчас его в ШНыре нет. Но об этом позже.

Фреда все никак не могла угомониться.

– А вы сами что преподаете?

– А я преподаю абстрактное ля-ля! – сказала Кавалерия и зорко огляделась, проверяя, не считает ли кто-то на самом деле, что все так и есть.

Рине это напомнило их учительницу по географии, которая обо всех континентах рассказывала с таким укоризненным и обиженным напором, точно сама открыла их в прошлую пятницу. «А теперь слушайте старую дуру, как она будет бредить!» – начинала географичка урок и заканчивала его со звонком одной и той же фразой: «Но вам, конечно, на все на это наплевать!»

Хотя думала Рина про себя, Кавалерия резко повернулась к ней.

– Я что, похожа на училку? Говори правду, чтобы мне не было обидно! – прищурилась она.

– А бывает необидная правда? – усомнила Рина.

– Не бывает, но ты все равно постарайся!

– Совсем чуть-чуть, – подражая Яре, Рина робко показала пальцами это самое «чуть-чуть».

Калерия Валерьевна улыбнулась, не разжимая губ. Она махнула рукой и, подняв над головой руку с очками, начала целеустремленно пробиваться сквозь толпу учеников, запрудивших столовую. Вскоре самой Кавалерии не стало видно – одна вскинутая рука с очками, похожая на перископ подводной лодки.

Неожиданно Влад Ганич сорвался с места и догнал Кавалерию. О чем они говорили, никто не слышал, но минуту спустя Ганич вернулся крайне довольный.

– Отпустила! – похвастался он.

– Куда?

– В город. Домой.

– Навсегда? – изумился Сашка.

Ганич мотнул головой.

– Не, на один вечер. Других не пустит. Предупредила.

Лена пересела на стул напротив Влада.

– Будешь в городе, накачай мне фильмов на флешку! Не могу без кино! – попросила она.

Ганич поправил галстук, разместив узел сразу под кадыком. Он вечно размышлял над всякой ерундой так долго, что хотелось выть волком.

– Хорошо, давай флешку!

– У меня в Киеве осталась. На твою.

Ганич моргнул.

– А моя не испортится?

– А как она испортится?

– Ну как-нибудь… Чего-нибудь там сносится, размагнитится? Это только кажется, что флешки бессмертны, на самом деле количество перезаписей не так уж велико…

– Не будь гадом! – взмолилась Лена.

– Я не гад, – сказал Влад Ганич. – Просто пойми и меня. Если я скажу «да» тебе, то завтра меня о том же попросит кто-нибудь другой, и через неделю мою флешку обязательно заиграют.

– Ну и сволочь же ты! Попроси у меня что-нибудь!

– Это совершенно исключено! Я у тебя никогда ничего не попрошу! – категорично заявил Влад.

В Москву он съездил очень лихо и к полуночи, успев на последнюю электричку, был в ШНыре. Сашку это удивило. Он был уверен, что Ганич в ШНыр не вернется.

– Как ты думаешь, почему Кавалерия его отпустила, а нас нет? – спросил Сашка у Дани. Его очень занимал этот вопрос.

– Не знаю. Наверное, потому, что он тогда хотел сбежать, – ответил Даня.

* * *

В сто первой они собрались даже не в девять «нуль-ноль», а на пятнадцать минут раньше. Даже Фреда с Алисой, и те пришли до начала. Сто первая аудитория напоминала поточные аудитории любого института. Такие же большие окна, такие же ступеньки, два входа – один с первого этажа, другой со второго. Верхний закрыт. Макар поковырялся в замке скрепкой, но без успеха.

Где-то без пяти девять в сто первую вшагнул огромный застенчивый парень. Из всех новичков его знала одна Рина.

– Всем п-привет! Я Макс! Ваш мудрый старший п-педагог! Кавалерия срочно ушла в н-нырок. Ищет для Азы траву, которая р-растет только на двушке. Меня просили подменить.

Лара заинтересованно поправила волосы.

– Вау! А можно неприличный вопрос: у тебя плечи свои или чего подкладываешь? – проворковала она.

Макс с подозрением ткнул себя пальцем в плечо.

– Вроде с-свои, – сказал он.

Макар взревновал.

– Он что, заикается? – косясь на Лару, громким шепотом спросил он.

Прицеливания никто не заметил. Яблоко, которое грыз Макар, оказалось прибитым к столу коротким, в палец, арбалетным болтом. Макс потянулся перезаряжаться. Однозарядные арбалеты висели у него на перекрещивающихся ремнях.

– Давайте н-начинать. М-можете ничего не записывать! – позволил он, обнаружив в пальцах у Фреды нетерпеливо приплясывающую ручку.

У Дани зачесался язык, но арбалет лежал у Макса под рукой, и он оставил мудрые мысли при себе. Вместо этого нейтрально поинтересовался, когда они будут стрелять? Если он не ошибается, Макс – инструктор по стрельбе и рукопашному бою?

– Практики з-захотелось? Иди с-сюда! – Макс поманил Даню пальцем.

Даня, поколебавшись, вышел. Макс оказался ниже его примерно на полголовы. Зато в ширину они соотносились как пузырь и соломинка.

– Поговорим о нерпии о л-льве. Новички часто не умеют ими пользоваться, хотя это п-просто. Чтобы использовать льва, нужно перед самим действием четко представить, чего т-ты хочешь …Видишь штырь?

Даня задрал голову. У потолка из стены торчал толстый кусок арматуры. До штыря было метра три с половиной.

– А т-теперь я представляю, как ты летишь и п-повисаешь. Уже в конечной ф-фазе, – продолжил Макс и, коснувшись льва, схватил Даню за пояс.

Секунду спустя Даня висел у потолка, болтал ногами и ухитрялся даже в таком нелепом положении сохранять философский вид.

– Можно полюбопытствовать, кто меня будет снимать?

Макс задумался. Заметно было, что этого он не продумал.

– Есть маленькая сложность. Ч-чтобы снять, надо снова тебя к-коснуться! – смущенно признался он.

В слепой попытке вскарабкаться на потолок Даня пачкал подошвами штукатурку.

– Но я высоко!

– Я в к-курсе, – сказал Макс и в поисках решения почесал шею. – Ну х-хорошо! Отпускай руки! Я тебя поймаю!

Даня осторожно посмотрел вниз. Зажмурился, громко заорал и разжал руки. Свалился он на что-то мягкое. Мягкое оказалось Максом.

Макс осторожно встал с пола, инспектируя свое тело на предмет переломов. Поспешно закруглив тему про льва, он стал рассказывать про степени защиты шныровской куртки. Рина вспомнила, как Ул, показывая, какая она прочная, подпрыгивал и бился грудью об землю. Макс же ограничился общими словами, которые звучали дежурно.

Фреда слушала Макса, чистя карандашом под ногтями. У нее была привычка чистить под ногтями всем, чем попало.

– Ну, короче, с к-курткой все ясно, – сказал Макс бодро. – Еще во… вопросы?

– Почему у вас в ШНыре столько больных? – спросил Кирюша.

– Ч-чего? Ты к-кому это сказал, э? – угрожающе надвинулся на него «мудрый старший педагог».

Кирюша вжался, трусливо следя глазами за отполированными множеством прикосновений ручками его арбалетов.

– Я не о том, – заторопился он. – Ну это… смотришь в столовке на человека, и он такой весь – ну точно побили его, бледный, глаза ввалились, ноги подволакивает – а на другой день уже ничего, как огурчик.

– А-а, – понимающе сказал Макс. – Ну так бы сразу и сказал. А то б-больной!!! Это, з-значит, он закладку вытащил и у н-него отходняк. Еще х-хорошо, к-когда за один день. Иногда бывает хуже – неприятности или другая какая-нибудь ф-фигня. (Слово «фигня» Макс произносил очень смешно «ффння!»)

– А когда без закладки возвращаешься?

– Ну тогда б-без отходняка, – сказал Макс. – Еще в-вопросы?

Кирюша торопливо замотал головой.

Вопрос оказался у Лары, причем, как всегда, в ее стиле.

– А неприличный можно? Вы женаты?

Макс смутился.

– Это и-имеет о…о…отношение к теме занятия?

– Ясно. А Ул?

Он мотнул головой.

– А Родион?

– А тебе к-какая разница?

– Ясно. А Афанасий?

– Н-нет. М-может, еще про Кузепыча сы-сы… спросишь?

Про Кузепыча Лара спрашивать не стала. Она уже выяснила все, что ей было интересно, и погрузилась в летаргический сон.

Сашка спросил, когда они будут нырять. Рина улыбнулась. А вот этому болтать не хочется. Этому хочется нырять. Если Даня теоретик, то Сашка – практик. Королев придумал ракету, а в космос запустил Гагарина. Гагарин знал меньше Королева, но космос увидел первым.

Макс ответил, что нырять они будут не скоро и вообще он понятия не имеет когда. А сейчас он может показать два способа быстрой зарядки арбалета и научить метанию пнуфовбез участия шнеппера. Тут, главное, самому не уколоться.

Лара зашевелилась.

– А вопрос можно?

– Не… неприличный? – спросил Макс.

Лара потупилась.

– Вы хотите неприличный? Нет, приличный! Пеги слушаются только тех, у кого нерпь?

Макс мотнул головой.

– При чем тут нерпь? Пеги слушаются тех, кто их лю… лю… лю…

– Ясное дело! Я бы тоже слушалась того, кто меня лю-лю! Но меня никто не лю-лю… – томно сказала Лара.

Кирюша громко заржал. Из далекой пегасни ему откликнулся Фикус, встретивший наконец брата по разуму.

По коридору прокатился дребезжащий звук. Звонок в ШНыре был своеобразный. Не сильно автоматический и не особо электрический. Когда требовалось, назначенный дежурный бил железкой по подвешенному куску рельса.

С просветлевшим лицом Макс повернулся к двери.

– О! Вот и ккк… конец урока! Обожаю, когда они зы… заканчиваются! – честно признался он и выскользнул за дверь.

Это было самое откровенное признание, которое Рина когда-либо слышала от учителя.

Аудитория почти опустела, когда Сашка нырнул под стол и показался с взлохмаченной рыжей тетрадью.

– Макс конспект забыл. Я видел, как он с этой тетрадью входил. Вернуть?

– Дай посмотреть! – Рина сунула деятельный нос в тетрадь. Почерк у Макса был детский, как у многих культуристов. Упитанные буквы плотно лежали на строке.

– Смотри: тут история ШНыра!.. Первошныры, нырки, двушка. Погоди! После вернем! – жадно сказала она.

Что-то гулко стукнуло в стекло. Заслонило солнце. Рина увидела огромную глиняную голову. Горшеня, прильнув лицом к стеклу, внимательно разглядывал ее круглыми янтарными пуговицами. Потом повернулся и ушел.

– Он на тебя глазел! – сказал Сашка.

– Может, на тебя? – буркнула Рина, зная, что Сашка не ошибся. Горшеня смотрел именно на нее.

* * *

После обеда Кузепыч отправил новичков в пегасню.

День был ветреный, влажный. Пеги дурили. Алису Икар унес в конюшню, сколько она не вопила и не колотила его пятками. Лену Бинт бросил через голову. Она слетела, но поводья не выпустила. Когда открыла глаза – Бинт навис над ней с обиженно-недоумевающим видом. Круп задран, а передние ноги подогнуты. Все железо с одной стороны рта. У Фреды, которая была на Лане, прокрутилось седло. Миних притворился, что испугался собачьего лая, и понес. Лара не придумала ничего лучше, чем, бросив повод, с визгом скатиться на траву.

Дане после третьей неудачной попытки сесть в седло вручили лопату и послали убирать навоз. Даня разглядывал лопату и страдал. Ему проще было написать десятистраничный доклад «Лопата как первый прорыв научно-технической революции», чем две минуты попыхтеть с реально существующей лопатой. Он всем мешал. Его толкали.

Из денника грузно вышел Фикус. Заржал, несколько раз с силой взмахнул крыльями так, что казалось, крышу сейчас прошибет, взлохматил всю солому и… остался на месте.

Макар неосторожно потрепал по гриве графоманского ослика Фантома и в следующий миг схватил мятый лист бумаги, огрызок карандаша и начал что-то жадно строчить. Сашка услышал, как он бормочет:

«– Ну ча, братки, я тут!

Мрачный дал длинную очередь, унесшую весь остаток магазина. Высадив прикладом стекло, ласково вкатил в окно две гранаты. Наружу выскочил только один – в зеленом мундире, сонный, мало что соображающий. Мрачный снял его ножом.

– Ча-то ты сегодня злой! Добрее надо быть! – сказал Никитос, с хрустом ломая раненому шею».

Кузепыч отнял у Макара карандаш и, чтобы тот скорее пришел в себя, окунул его головой в поилку.

– Во! – сказал он одобрительно. – Боевик! Это потому что пацан. А если б девка, я представляю, какие бы там пошли повороты сюжета… « Мрачный, ты когда-нибудь любил по-настоящему? – спросил Никитос и, накатив стакан спирта, занюхал розой».

Рина заглянула к Азе. Яра, стоя на коленях, вычесывала кобыле гриву. Потом, взяв таз, стала ее обмывать. Рина решила бы, что кобыла умерла, но та изредка моргала.

– Видела его? Натуральное чучело! Шестой нырок за два дня, – недовольно откликнулась Яра. – Думаю, он проходит болото, потому что в нем засыпает. Эльбы ему картинки показывают, а он просто вырубается.

– Кавалерия нашла траву? – спросила Рина, вспоминая слова Макса.

– Нет. Трижды впустую ныряла.

Рина кивнула и, присев на корточки, стала вычищать грязные крылья Азы:

– Мне казалось, ты терпеть не можешь Азу. Он вечно около нее пропадал.

Яра усмехнулась.

– Я и сейчас не уверена, что люблю. Это он любит, а я отражаю.

– А-а… – протянула Рина и, не удержавшись, спросила: – А про автобус это правда? Ну, поэма? Кто-то заснул у кого-то на плече?

Яра строго посмотрела на нее.

– Двадцать второй, – сказала она.

– Кто?

– Автобус. Идет от «Динамо», – сказала Яра. У нее было математическое мышление.

У Азы Рина с Сашкой просидели до позднего вечера, подменяя Яру, которая отправилась погонять немного своего пирата, как она называла Эриха. Перед Эрихом она испытывала чувство вины. Ведь это она была на нем, когда он получил рану. С Эрихом было непросто. Жеребцу все время мерещилось, что со «слепой стороны» к нему кто-то подкрадывается. Любой непонятный звук его пугал. Он вставал на дыбы, шарахался и однажды так притиснул Яру боком к бетонной стене, что она месяц проходила с трещиной в ребре.

Когда Сашка и Рина вышли из пегасни, солнце давно скрылось. Сашка дернул Рину за рукав. Горшеня сидел на земле, вытянув бесконечные ноги и смотрел… да, опять на нее.

– Давай подойдем! – решилась Рина.

– Не надо.

– Боишься?

– За тебя.

– За себя я буду сама бояться, – сказала Рина.

Они осторожно приблизились, готовые отскочить. Сашка закатал рукав, чтобы его нерпьбыла наготове. Бокс боксом, но три удара не блокируются: ломом, топором и «лапкой» Горшени.

– Привет! – окликнула Рина.

Горшеня медленно задрал голову. В янтарных пуговицах смазались звезды.

 
Мои слова – пустая пена. В молчанье – мыслей теснота, —
 

произнес он мечтательно.

Сашка с Риной переглянулись.

– Чего-чего? – переспросил Сашка.

Горшеня опустил тяжелую голову и перестал глазеть на звезды.

– Я Горшеня – голова глиняная, пузо голодное! – сказал он обычным дурковатым голосом недоделанного буратинки.

– Он просто повторяет как попугай! Вот только за кем? – шепнул Сашка.

– Попробуем узнать. Я где-то видела список, – сказала Рина.

Из внутреннего кармана ее шныровской куртки – летом она пыталась вернуть ее Яре, но та великодушно сказала: «Подарок!» – вынырнула рыжая тетрадь Макса, исписанная детским почерком.

– Мещеря Губастый!.. Гулк Ражий! Ивашка Кудреватый! – отчетливо стала читать Рина.

Горшеня слушал ее без заметного интереса. Оживлялся только несколько раз. Так, услышав «Фаддей Ногата», Горшеня, воспрянув, стал потирать живот и повторять: «Фадюша вкусный! Фадюша толстый!» Когда Рина назвала Маланью Перцеву, он попытался спрятаться за куст и жалобно забубнил: «Горшени нету! Горшеня хорошо спрятался!»

– Кто это? – шепнул Сашка.

– Тихо! Первошныры… Тит Михайлов! Сергиус Немов! Мокша Гай!

При упоминании о Мокше Гае Горшеня повел себя агрессивно. Высоко подпрыгнул и с энергией ветряной мельницы замахал руками.

Рина и Сашка нырнули за угол склада, давая Горшене успокоиться.

– Что-то ему сделал этот Мокша! – заметил Сашка.

– Не мешай! Уже мало имен осталось!.. Митяй Желтоглазый! – крикнула Рина, выглядывая.

Горшеня перестал размахивать руками.

– Горшеня идет далеко! – таинственно сообщил он и, циркулем закидывая прямые ноги, зашагал прочь. Несколько шагов – и он исчез в темноте.

Рина метнулась за Горшеней. Сашка нагнал ее. Опасаясь потерять Горшеню, они мчались по парку. Под ноги им бросались кусты. Неясная тень маятником раскачивалась между соснами. Белела скамейка. Прыгали в темноте пятна фонарей. Когда Горшеня проходил мимо ШНыра, что-то заставило Сашку оглянуться. На фоне освещенной прожектором стены он увидел скользнувшую тень. Светлое на светлом, белое на белом. Будто стеклом скользнули по бумаге.

Они домчались до конца аллеи и, влетев в молодые рябины, остановились. Лес казался монолитным. Различались только ближайшие стволы. Дальше шло что-то шепчущее, однородное, шевелящееся от ветра. Деревья касались друг друга ветками и чесались друг о друга, как дружелюбные лошади. Гроздь тяжелых ягод чиркнула Сашку по лицу. Он сорвал и машинально стал жевать. Рябина была горькая.

Рина вспомнила дуб и упавший березовый ствол.

– Кажется, я знаю, где он! – сказала она и пошла по тропинке.

Мокрые ветки, которые она задевала макушкой, брызгали в нее вчерашним дождем.

Сашка оглянулся. Ему снова показалось, что они здесь не одни, и там, в темноте, за ними крадется кто-то третий. Внимательный, зоркий, незаметный. Он остановился. Поймал Рину за плечо. Шепнул в теплое ухо, задев его носом.

– Подожди меня здесь!.. Шуми побольше! Топай, хрусти ветками! – Сашка нырнул в заросли и стал красться. Метров через двадцать, уловив неясный звук, перестал ползти и затаился.

Рина честно топала и ломала ветки. Со звуками она по неопытности перебарщивала. Казалось, будто где-то рядом сцепились два молодых лося. Тень вынырнула совсем не там, откуда Сашка ожидал. Гораздо ближе, из кустарника.

– Эй! – окликнул Сашка. – Стой!

Тень застыла от неожиданности. Луна залила светом белое лицо. Человек повернулся и ломанулся в кусты. Сашка вернулся к Рине.

– Ну? – спросила она.