Текст книги "Отражение (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Ахметшин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

– Радио молчит. Телефоны не отвечают – нигде не отвечают! – причитала одна женщина.

– Нас спасут, – сказал Том. – Если никаких новостей нет, это не значит, что ничего не делается.

Впрочем, уверенности в голосе сильно не доставало.

Он подумал: как жалко, что Бэй приказал долго жить и попросил подкинуть его до холодильников. Городу не доставало сильного лидера, того, кто подхватил бы верёвочку улетающего в небо воздушного шарика. Он, Том, взял на себя заботу о мёртвых – о всех мёртвых, забирая с собой даже птичьи трупы. Хорошо бы нашёлся кто-нибудь, кто бы позаботился о живых.

Они вернулись за Мозесом – оставшееся в кузове место Том приберёг для него.

– Если хочешь, малыш, можешь найти тех ребят, что занимаются спортивной охотой. Уверен, они тебя не обидят, – сказал Том, когда освободился от ноши. В кузове у него нашёлся обширный тент, и сейчас руки вытряхивали из его складок капли прошедшего накануне дождя – Или вернуться в приют.

Гарри покачал головой. Губы его превратились в тонкую белую полоску.

– Я помогу вам разгрузить машину.

Дорога разбита, но пикап теперь ехал ровнее. Просел под весом. Из-за поворота, из-за чахлой дубовой рощи показалась скотобойня с холодильными камерами.

Когда всё было кончено, Том и мальчик устроились на передних сиденьях пикапа, открыв двери и спустив вниз ноги. Том пытался согреться, хлопая себя по плечам – кажется, холод склепов угнездился глубоко в порах его кожи. Гарри достал папиросу, спички, и пытался прикурить дрожащими руками. Он честно помогал Тому таскать тела, и теперь нуждался в толике тепла – пусть даже такого, искусственного.

– Интересно, будут они ещё нападать? – спросил он.

Том посмотрел в небо. Пока ещё ни единого просвета. Ни единой, даже небольшой прорехи, куда могло бы сунуть свой нос солнышко.

– Если мы ещё не поняли то, что пытались они вдолбить в голову своими клювами – конечно, будут.

– А как это понять? Вы – поняли?

Том помедлил с ответом.

– Думаю, это можно понять только коллективно. Я бессилен и глуп, пока кто-то где-то орёт и стреляет из ружья. Пока в людях осталась хоть капелька ненависти – мы ничего не поймём.

Гарри пожал плечами, посмотрел в сторону рощи, мимо которой они проезжали. Она хранила гробовое молчание. Всегда были звуки: птичьи трели, шум, когда кто-то неосторожный ронял с веток жёлуди. Их отсутствие било по ушам гораздо сильнее, чем любой, самый громкий, шум.

– Они боятся, – сказал он. – Очень страшно, когда где-то что-то идёт не так, как шло всю жизнь.

Когда горький дым наконец наполнил кабину, Гарри спросил:

– Мы оставим их здесь?

Том покачал головой.

– Мы не сможем вырыть сразу столько могил.

– А птиц?

– Я сам прослежу, чтобы их похоронили как подобает. Если кто-то будет против, сам их похороню.

«Я сам хоронил свою пташку, – сказал себе Том, думая о Вэнди. – Она умирала долго, мучительно, многочисленные процедуры, которые назначали эти языческие шаманы-врачи, только причиняли невыносимые страдания. Они возводили на пути воли Божией стены из хирургических ножей, и снова, и снова, а моя Вэнди вынуждена была ползти через них, цепляясь кровоточащими руками за лезвия… Храбрая Вэнди, неустрашимая Вэнди, отмеченная смертью, она так и не повернула назад, к жизни…»

– Интересно, какая у них религия?

– У кого? – спросил Том, очнувшись.

– Да у птиц. Вряд ли протестантизм или католичество, – Гарри даже слабо улыбнулся. – Не могу себе представить какую-нибудь гагру в митре. Вдруг мы похороним их не по тем обрядам. Может, согласно их обрядам, их тела следует сбрасывать со скал.

Том потёр ладони, посмотрел на глубокие борозды на тыльной их стороне. Сквозь дым они напоминали влажные азиатские каньоны.

– Птицы – они гораздо ближе к Богу, чем мы. Уверен, они понимают, что ничего плохого мы им не хотим. Главное, делать то, что делаешь, с чистым сердцем.

Гарри сказал задумчиво:

– Детям говорят, что Боженька живёт на небе, и они верят, потому что маленькие. Но мы-то знаем, что там вакуум, космос, планеты… до них можно даже долететь, но космонавты вряд ли станут ближе к Богу… Кто-то считает, например, что Бог может жить и где-нибудь на земле. Не обязательно в храмах, а в каких-нибудь искренних вещах. Например, в стоге сена. Вы в это не верите?

Том улыбнулся.

– В некотором роде я ортодокс. Небеса на слух воспринимаются куда как приятнее, чем стог сена.

Гарри улыбнулся в ответ, и оба поняли – это первые настоящие улыбки за целые сутки. Хорошо бы сохранить хоть крохи этого ощущения на будущее, когда придётся возвращаться за новыми телами, когда птицы вновь посыплются на головы колючим кричащим дождём… когда они научатся высаживать автомобильные стёкла и бросаться на лопасти взлетающих спасательных вертолётов – им двоим понадобятся эти искорки, может, последние на всё человечество, и будут они дороже бриллиантов.

Конец

Королевство котов

Ванюша был ребёнком с мальчиками в глазах.

Так говорила мама. Её, бывало, переспрашивали: «может, с мячиками?» Может и так – говорила мама, и смотрела мечтательно в окно. Но в следующий раз обязательно вновь повторяла – Ванюша у нас с мальчиками в глазах.

Эти мальчики веселились, кричали, кувыркались через голову и катались кругами на одноколёсных, как в цирке, велосипедах, тем самым отвлекая малыша. Он только смотрел восторженно и ни на чём не мог сосредоточиться.

В два Ванюша был неуклюжим, почти игрушечным карапузом, которому умилялись старушки. Он не мог ходить, да и ползал еле-еле, а из слов знал только загадочное «ука-гука», от которого веяло дремучим шаманизмом.

В четыре, когда многие ребята уже болтают напропалую и даже считают до десяти, Ванюша научился показывать пальцем в окно, причём с таким видом, что все, кто рядом, обязательно оборачиваются посмотреть – что же так поразило малыша? Ему поставили диагноз «задержка психического развития», и тогда Миша, старший брат Ванюши, которому к тому времени исполнилось семь, стал звать его «мистер-дуристер». Ванюша не возражал. Глядя на старшего брата, он только улыбался да тащил в рот всякую гадость.

Возможно, Мишка и был одним из тех «мальчиков», что не вылезали из своих шумных игр, хотя сам он так не считал, стараясь улизнуть от мистера-дуристера и скинуть заботу о нём на кого-нибудь другого.

Лучше всего у Ванюши получалось рисовать, а точнее – рисовать кота в четыре приёма. Номером раз была крутая дуга, будто в небо стартовала ракета, номером два – глазки и нос, три чёрточки. За номером три шли уши, а в хвосте плёлся хвост, необыкновенно красивый кошачий хвост, изгибающийся дугой, а иногда закручивающейся спиралью. Кто научил его рисовать таких котов, Ванюша не помнил. Мама считала, что это Мишка, хотя последний отрицал, утверждая, что научил бы братца играть в мяч головой, если бы у того были спортивные наклонности.

– Я бы хотел, чтобы мой брат был борцом, – говорил Мишка, вставая в шутливую стойку. – Им вон головы нужны, только чтобы уши откусить противнику.

Так или иначе, но коты в четыре приёма рисовались везде и чем угодно. На любом доступном листке бумаги, на обоях, ложкой в суповой тарелке, пальцем в пыли, палкой на песке и так далее. Ванюша обожал старшего брата и многих нарисованных котов преподносил ему, как верный рыцарь преподносит победы своему королю… в отсутствие дамы, конечно. Но Мишка не хотел удостаиваться такой чести. Он разбрасывал рисунки вокруг себя, а потом скакал кругами тряся головой и повторяя: «мистер-дуристер накакал в штанистер»! Иногда он вынимал изо рта жвачку и при помощи неё лепил один из рисунков ко лбу младшего брата. А тот знай себе улыбается!

Эта улыбка выводила Мишку из себя.

Мама работала допоздна, поэтому хочешь не хочешь, а братья были предоставлены сами себе, вернее, младший брат был предоставлен старшему, поскольку был довольно-таки несамостоятельным. До прихода Миши из школы за ним присматривала соседка, инертная молодая особа, которая целыми днями красила ногти и занималась поиском работы в специальных разделах в газетах, но никогда никуда не звонила.

Потом приходил Мишка, кидал портфель у порога, несколько раз как следует его пиная. Ему было строго-настрого запрещено оставлять малыша Ваню в одиночестве – однажды, вернувшись домой, мама обнаружила своего малыша с мальчиками в глазах хохочущего над струйкой крови, что капала с носа и щекотала подбородок. Ванюша, как примерный сын, знал, что нужно НЕМЕДЛЕННО закрыть холодильник, когда тот издаёт предупредительный писк, но – вот незадача! – про то, что сначала следует убрать оттуда голову, ему никто не сказал. Мишка же в это время преспокойно гонял с приятелями во дворе мяч.

С тех пор, куда бы ни отправился, Миша должен был брать с собой младшего брата, а тот тащил под мышкой блокнот и цветные карандаши, чтобы рисовать своих котов. В письменных принадлежностях и бумаге не было нужды – Ванюша мог рисовать котов хоть взглядом на полотне туч – но он всё равно их таскал.

Мишка и его приятели были не в восторге от перспективы нянчится с мистером-дуристером, но со временем и Ване нашлось применение. Ради брата он достойно, с торжествующей улыбкой шёл в бой с огромными дворовыми псами, бил стёкла в нежилых строениях, с доверчивым, открытым лицом говорил гадости дядечкам у пивной. Когда он надоедал дворовым ребятам, те могли оставить его на автобусной остановке с наказом – считать жёлтые машины (Ванюша старался, хоть считать умел только до четырёх) или собирать со дна лужи монетки, которые были всего лишь солнечными зайчиками, а сами делали ноги. Мишка был тугодум, но отнюдь не дурак, он исправно забирал брата перед тем как отправиться домой и рассказывал матери небылицы о их совместном времяпрепровождении, которые Ванюша слушал с открытым ртом, словно сказки.

И всё-таки основным занятием Вани было именно рисование – как заведено, коты в четыре приёма выходили один за одним, прекрасные, как звёзды.

До тех пор, пока однажды эти коты вдруг не обратились к нему с просьбой.

В этот четверг Мишка и компания обнаружили незапертый подвал во дворе соседнего дома и устроили, как водится у мальчишек, состязание – кто зайдёт дальше. Когда становилось скучно, кто-нибудь обязательно задевал висячий замок или скрипел петлями, и тогда все, кто был внутри, пихая друг друга и спотыкаясь, бежали к выходу, чтобы броситься в кучи по-сентябрьски тёплой прелой листвы.

Дальше всех зашёл Мишка. Он пропал на целых полторы минуты, не реагировал на грохот замка и даже принёс из своей одиссеи трофей – огромную ржавую гайку, которой тут же попытался короновать одного из своих дружков.

После того, как игра всем наскучила, взгляды обратились к Ванюше, который раздобыл мел и предавался своему любимому занятию, найдя чистый уголок среди граффити на стене дома под окном какой-то старушки, которая занималась разведением бегоний.

– Ванька, теперь твоя очередь, – сказал Мишка, пробив брату щелбан по затылку. – Спорим, ты описаешься уже на нижней ступеньке?

Ванюша не умел и не любил спорить. Он не понимал сути этого загадочного действа, кроме того, всегда оказывалось, что он проигрывал. Даже выигрывая (что случалось исключительно при судействе мамы), он не чувствовал радости – только раздражение, волнами накатывающее со стороны старшего брата. Он просто положил в карман мелок и пошёл, с открытым лицом встречая издевательские смешки мальчишек. Никто не предложил ему фонарик. Фонарик для любого мальчишки – большая ценность, и кто же, скажите, доверит такую вещь мистеру-дуристеру? Накинул на плечи плащ темноты и пропал, словно заезжий фокусник спрятал его под шляпой.

– Слыш, Михась, а твой брат-то не трус, – сказал долговязый Егор.

– Ещё бы, – фыркнул Мишка. – Он же дурак. Не понимает элементарно страшных вещей.

– Ещё немного, и побьёт твой рекорд, – взглянув на часы, прибавил Максим.

Этого Мишка допустить не смог. Уперев руки в колени, он спросил нарочито ласковым голосом:

– Ваня, если ты по своей дурости голову расшибёшь, мамка мне кишки выпустит.

Долго не было ответа. Мальчишки переглядывались, их взгляды становились всё более выразительными.

– Не расшибу, – наконец, раздался голос Ванюши. – Здесь, вообще-то, светло. А от чего вы бегали? Никого же нет.

– Ещё десять секунд, – сказал Максим, и твой рекорд…

Этого Мишка никак не мог допустить. Поплевав на ладони, он взялся за дверь и захлопнул её, повесив замок в петлю. Постучав раскрытой ладонью, громко сказал:

– Попался, мистер-дуристер! Ну как, теперь страшно? Ты останешься здесь навсегда, и косточки твои обглодают крысы!

Мальчишки приникли к двери, но ничего не услышали. Мишка пожал плечами.

– Айдате, пацаны, слетаем за мороженым. Через пару часов его заберём. Я сегодня при деньгах – хватит на два рожка, и сегодня я собираюсь устроить себе клюквенно-шоколадный праздник.

Он засмеялся. Ребята ушли.

Ванюша слышал, как они уходили, но не повернул назад. Он знал, что не успел бы вернуться, даже если бы вместо неуклюжих, пухлых отростков у него были нормальные ноги. Поэтому он продолжил идти вперёд, глядя по сторонам. Через зарешёченные оконца у самого потолка проникал скудный свет. Взрослому здесь пришлось бы идти, согнувшись, ребёнок мог вышагивать в полный рост, не рискуя разбить себе голову.

Он сказал «здесь никого нет» исключительно для того, чтобы братец не волновался за него. Подвал населён – в этом Ванюша был уверен так же, как и в том, что на каждой руке у него пять пальцев. Он слышал шорохи, слышал скребущий звук, будто кто-то точит когти, слышал почти человеческие вздохи и причмокивания, будто кто-то рассасывает кислую барбариску. Он замочил ноги в воде, натёкшей из-под ржавой трубы, и даже не заметил. Поворот… ещё поворот… и вот оно! Звуки стали громче.

Ведя пальцем по холодным кирпичам Ванюша вышел в огромную залу. Потолок подпрыгнул вверх и затерялся в темноте.

– Добро пожаловать в королевство котов! – сказал кто-то под самым ухом, и Ваня завертел головой. Кепка соскользнула с макушки, но мальчик не сделал попытки её поднять. Он увидел кота, нарисованного в четыре приёма, только не на стене и не на листке бумаги, а в прямом смысле сидящего на кирпичном полу. Кот стоял на страже, сжимая в правой лапе копьё из прута, к которому изолентой примотана отвёртка. Всё правильно: Ванюша никогда не рисовал копья. Только котов.

Кот продолжал говорить, глядя прямо перед собой:

– К сожалению, вам придётся покинуть владения. Видите ли: мы не принимаем ни туристов, ни беженцев. В королевстве экономический кризис. Голод свирепствует повсюду; если так дальше пойдёт, начнутся эпидемии.

Он поднял голову и вдруг ахнул:

– Ох, это же ты!

– Меня зовут Ванюша, – как воспитанный мальчик, представился Ваня.

– Я знаю, кто ты, – сказал кот и вдруг зашипел. Из ниоткуда возник топот кошачьих коготков. Казалось, камни вибрировали под ногами Вани. Он увидел десятки… нет, сотни нарисованных котов – котов в четыре приёма. Их появление сопровождал дружный мяв.

– Все мы знаем, – торжественно сказал самый первый кот, веско стукнув древком копья. – В королевстве котов каждый о тебе наслышан. Буквально каждый день приходят известия: на жёлтом листочке бумаги из маминого блокнота чёрной ручкой нарисован упитанный кот. Или – упитанный кот нарисован кровью на подушке. У тебя позавчера шла носом кровь?

Ванюша знал, что у него иногда идёт кровь из носа, а когда это было лучше скажет мама. Поэтому не счёл нужным отвечать.

– Ух ты! – воскликнул он. – А кто ваш король?

Коты переглянулись. Их жёлтые глаза бесстрастно горели в полутьме. Наконец, другой кот ответил:

– Ты, мальчик. Кроме тебя у нас нет короля. Был ещё один претендент, кот, который у тебя получился первым. Он был нарисован на страницах сборника стихов Ломоносова, и потому возгордился, но после того, как по нему проехались ластиком… – коты снова переглянулись. – В общем, на данный момент ты единственный наш король.

Ваня смущённо пошаркал ногой.

– Я не могу быть королём. Вообще-то, я довольно глупый. Так считает Миша, а мама говорит, что у меня мальчики в глазах, и они всё время меня отвлекают.

– Ничего не поделаешь, ваше величество, – строго сказал кот. У этого отсутствовал клок шерсти на боку, а один глаз закрывала широкая чёрная повязка. Как у пирата. – Государственных проблем накопилось так много, что не поместится ни в какую миску. Только взгляни на нас: разве достоин народ, который ты собственноручно привёл в этот мир, такой участи?

Только теперь Ваня обратил внимание на плачевный внешний вид своих новоявленных подданных. У кого-то было порвано ухо, у кого-то отсутствовал хвост. Кроме того, почти все были худыми – так, что торчали рёбра. Он заметил всего двух упитанных животных – ровно таких, какими он их изображал. Эти двое жались друг к другу и явно чувствовали себя неуютно среди тощих товарищей. Ванюша вдруг понял, что это за упитанные коты: он нарисовал их последними, мелком на стене дома.

– А что мне нужно делать? – застенчиво спросил Ванюша.

Нарисованные коты встали на задние лапы и трижды крикнули: «Да здравствует король!» После чего окружили мальчика и начали наперебой требовать:

– Нарисуй мышь!

– А лучше четырёх!

– Мы голодаем!

– Нарисуй нам человеков, чтобы мы могли греться у них на пузе!

– Нарисуй крылья! Какой толк в этих маленьких корявых лапках? Ими даже птицу не поймать.

– Не все сразу, пожалуйста! – Ваня закрыл руками уши. – Я же ничего не понимаю.

Коты посовещались, соприкасаясь усами, и наконец вынесли резолюцию: король должен рисовать мышей, чтобы обеспечивать своих подданных едой. После того, как первый голод будет утолён, можно подумать и о том, чтобы нести кошачью экспансию на другие континенты, то есть, в подвалы по соседству. «И может даже, на липовые деревья», – мечтательно заметил кто-то; его поддержали громогласным мявом. Ванюша не стал задумываться, отчего нарисованным котам так интересен именно этот вид растений. Он сказал:

– Я никогда не рисовал никого, кроме котов.

– Котов больше не нужно, – сказал кот-стражник. – Смотри, сколько нас! Не сочти за дерзость, мы вовсе не пытаемся тебя убедить, что быть нарисованным плохо, вовсе нет, это лучше, чем быть никем, но ты, как властитель и создатель, мог бы хотя бы придумать для нас среду обитания. Никто здесь не просит о райских кущах и кильке в томатном соусе, но ты мог бы нарисовать хотя бы по одной упитанной мышке на брата.

– Ну хорошо, – вздохнул Ванюша. – Я попробую.

Он достал из кармана мел, который к тому времени развалился на два одинаковых куска, сел на корточки, и принялся рисовать прямо на полу мышь. Конечно, в четыре приёма – по-другому он не умел. Эта мышь внушила присутствующим котам трепет своими размерами, а когда Ваня, подумав, изобразил на каждой лапке по набору внушительных когтей, животные бросились врассыпную, подвывая и путаясь друг у друга в хвостах.

На взгляд Ванюши, мышь была вполне сносная, разве что, чересчур толстым вышел хвост и чересчур треугольными уши. Но так даже лучше. Можно пририсовать дырочек, чтобы было похоже на сыр, но…

– Мяу, – сказала «мышь» басом. – Кто-то здесь, рядом говорил про еду? Да, сейчас не мешало бы подкрепиться!

Кошки подкрались со всех сторон, обнюхали новоиспечённого товарища.

– Ваше величество! – сказал кот с повязкой на глазу. – Сдаётся мне, вы нас разыгрываете. Здесь ещё один голодный рот. Где наша мышь?

– Простите, – пробормотал Ваня. – Но у меня получаются только коты. Вот мой брат, Мишка – он может рисовать всех. Даже слона! Хотя больше всего, конечно, любит машины.

– Но этот Мишка не наш король, – сказали коты хором. – Ты наш король!

– Что ж, похоже у нас не остаётся другого выхода.

– Если ты будешь продолжать рисовать, нас всех ждёт голодная смерть.

– Ты будешь заточён в темнице, – заключил кот-стражник.

На робкие возражения Ванюши, что мама скоро вернётся с работы и будет ждать их с братом к ужину, коты не отреагировали. Они связали ему руки, изъяли мелки и бросили за железную дверь в маленькое помещение, больше напоминающее каморку дворника: здесь был старинный телевизор, метла, несколько вёдер и один старый манекен без руки. В зарешёченное окошко под потолком лез ветками какой-то безымянный куст. На полу матрас, где Ванюша и приземлился, всерьёз задумавшись о том, как коты собрались есть, если никому из них он не нарисовал рта. Потом он стал думать о маме. Потом о летящих в сверкающем небе самолётах – он никогда не летал на самолёте. Потом о красной кружке с надписью «NESCAFE», от которой вчера совершенно случайно откололась ручка.

Мальчики в глазах не давали ему скучать, подсказывая одну тему за другой, они ссорились, громко смеялись, и каждый новый вопль становился новой мыслью в голове Ванюши. Он не скучал и не думал, сколько времени прошло, когда один из буйных мальчишеских голосов вдруг зазвучал на самом деле. «Мишка!» – узнал Ваня.

Мишка ругался за дверью.

– А ну разойдись, мохнатые комки пыли! Пошли вон, а то такого пинка отвешу, вовек не забудете!

Ответом ему было разъярённое шипение. Но голос приближался. Загрохотал замок и дверь распахнулась. На пороге стоял, светя фонариком прямо в лицо младшему брату, Мишка.

– Ну, чего расселся? – спросил он. – Пошли.

Мишка достал перочинный нож и разрезал бечёвку на руках младшего брата.

– Ты меня спас, – сказал Ванюша, улыбаясь во весь рот.

Он осторожно выглянул и увидел лишь клочки шерсти, летающие по помещению. Коты куда-то попрятались.

– Без тебя скучно, дурила, – снисходительно сказал Мишка. – Ты башкой-то хоть подумал, когда решил сбежать от старшего брата?

Ваня ничего не говорил. Он был так счастлив, что даже не оглянулся, чтобы посмотреть, светятся ли в темноте жёлтые глаза.

Они успели домой как раз к приходу мамы. Она принесла овощей и «забабахала», как сказал Миша, потрясный ужин. Когда ложились спать, Ванюша спросил:

– А правда, что теперь, когда ты меня спас, мы всегда будем не разлей вода?

– Не говори ерунды, – сказал Мишка, отворачиваясь к стенке. – Ты навсегда останешься мистером-дуристером. И вряд ли научишься писать, даже когда я сяду за руль своей машины.

Несколько дней прошли в весёлых играх. Миша с приятелями лазали через забор, чтобы воровать яблоки, а потом науськивали Ванюшу кричать хозяйке участка ругательства, на мосту через давно пересохший канал они свешивали его вниз головой, держа за ноги, и угрожали отпустить.

– Ты не разобьёшься, если сложишь ладоши рыбкой, как настоящий пловец, – говорил Мишка, жуя травинку, и Ваня следовал его совету, думая, что вот-вот полетит вниз. Они раздобыли сигарету и пускали ему в лицо дым, ухохатываясь над тем, как он чихает.

Ваня тоже много смеялся. Было немножечко больно, когда ему заехали яблоком по голове, но он не плакал с тех пор, как ему исполнилось три. В самом-то деле, мальчики в глазах иногда шумели и буянили сильнее, чем братец и его друзья.

Ванюша хотел бы, чтобы веселье длилось вечно, но всему приходит конец. Однажды в субботу, когда небо решило вспомнить тёплые летние деньки и разогрелось, что твоя сковорода, Мишка и его друзья взяли велосипеды и отправились на речку, оставив Ваню сидеть на скамейке во дворе.

– Нет, дурик, тебя мы не возьмём, – сказал Миша, собрав пятернёй волосы младшего брата и сильно дёрнув. – Я и рад бы был, может, если ты утонешь, но мамка же расстроится. Поэтому сиди здесь. Уверен, ты найдёшь, чем себя занять.

Хохоча, они растворились в стремительно желтеющем мире.

Ванюша сидел, рассеянно улыбаясь и болтая ногами. Он хотел занять себя воспоминаниями об их совместных забавах – например, о том, как ковыряли земляных червей и на спор клали их себе на язык (на этот раз все состязания выиграл Ваня), но не мог. В голову лезла всякая чепуха. Тогда он, пошарив по карманам, нашёл мятый тетрадный лист и огрызок карандаша.

Разгладив бумагу на коленке, Ванюша нарисовал дугу – будто в небо стартовала ракета.

Конец

Космический экспресс

Первый пассажир пропал между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи по Москве. Именно тогда Вадим начал понимать, что c этой ночью будет всё не так гладко.

Часовые пояса в дороге – вещь растяжимая и друг в друга перетекающая. Живёшь в одном времени, а на дворе, за окном, уже наступило будущее. У тебя уже утро, а снаружи густая, как заварка, ночь. Двадцатипятилетнего служащего железной дороги будоражили такие мысли, волновали и заставляли массировать веки. Он старался забыть про административные часовые пояса – вещь чудовищно скучную – и обращал свои мысли к иным путешествиям, представляя, что рельсы, как река, текут сквозь расплавленное время. А когда он, как часто бывало, ни с того ни с сего падал духом, то думал о людях, в пиджаках и с блестящими лысинами, так похожих на его отца, которые изнывая от ложного чувства собственной значимости, стремятся приравнять восходы и закаты к выдуманным ими цифрам. Условность на условности, как и всё здесь. Гражданство – Российская Федерация. Прописка – вагон номер четырнадцать…

У Вадима Пономарёва было много времени на мысли. Он отдохнул днём, и, заступая на дежурство в тот момент, когда вереницы пассажиров, будто сошедших с ассирийских гравюр, демонстрирующих пленных амореев и вавилонян, выстраивались к туалетом, пожелал сладкого сна своей напарнице. «Не надорвись», – буркнула Светлана, видя, что он неплохо выспался. Ночь – прекрасное время для дежурства, если, конечно, где-нибудь не затесалась компания дембелей или просто любителей побуянить. У многих проводников возникают проблемы с тем, чтобы заснуть днём, но Вадим справлялся с этим легко: стоило опустить жалюзи, как его растворяла в себе волна мягких толчков и покачиваний, и мнилось, будто именно так должны будут чувствовать себя космические путешественники, не привязанные к восходам и закатам, как и к какому-либо солнцу вообще.

Эта ночь обещала быть спокойной. Даже слишком. Мягко катались на своих шарнирах двери. Где-то со звоном упала на пол чайная ложка; громко разговаривал ребёнок, смешная веснушчатая девчонка из третьего купе. Через полчаса она будет сладко посапывать под крылом у мамы. Локомотив давал гудок, и звук этот вызывал к жизни какие-то подавленные, полурефлекторные воспоминания о муках рождения и маленьком тёплом убежище, которое вот-вот придётся покинуть, сняв со стены любимый пейзаж с пальмой, мечтать, что там, снаружи, будет не хуже…

И не сказать ведь, что плохо. Не Бали – всего лишь средние российские широты – но зато новенький двухэтажный вагон (производства «Тверского вагоностроительного») вызывает под языком ощущение мятной конфеты – настолько хорошо скроен. Вадим слышал, как пассажиры восхищённо цокают языками, и иной раз был готов за ними повторить, представляя себя капитаном лайнера, готового отправиться к далёким берегам.

Про свою страсть к путешествиям он однажды проболтался напарнице, полной большегрудой брюнетке, вызвав с её стороны шквал насмешек.

– Не уверена, что тебя можно назвать путешественником, – фыркала Светлана. – С перрона в гостиницу, оттуда – обратно на поезд… ты с территории вокзала-то не выходишь.

– Иногда выхожу, – сказал Вадим.

Это правда. Было время, когда он, вместо того, чтобы отсыпаться после рейса, подолгу шатался по городу. Со временем он даже начал путаться в улицах и перекрёстках: бывало, пойдёт в магазин, увязнув по горло в собственных мыслях, а очнётся совсем не там, где должен был. И всё-всё вокруг знакомо… а куда идти – чёрт его знает. Потому что, какому городу эти улицы принадлежат, неизвестно. Первые же вопросы, заданные самому себе, повергали его в шок: «На рейсе я, или уже вернулся? В каком я городе? Это Москва? Ярославль? Родная Самара? Екатеринбург? Нет, так далеко я не езжу уже лет пять… отличился, образцовый работник, всегда вежливый и собранный, перевели на хороший маршрут до столицы»…

Когда это случилось в четвёртый раз, он почти прекратил свои прогулки.

Путешественник… Вадим терпеть не мог этого слова. Когда он проговаривал его про себя, то неизменно слышал отцовский голос. В устах этого сердитого господина с ухоженными усами, потомственного предпринимателя, оно звучало с оттенком издёвки.

– Посмотри на меня, – как-то сказал он худенькому мальчишке в очках (сейчас Вадим носил линзы), своему сыну. – Мне уже за пятьдесят, и до сих пор нет времени даже думать о таких глупостях.

– Мы с ним были однажды в санатории, – поддакнула мама. – В девяносто четвёртом. Еле вытянула.

– Путеше-ествия, – фыркнул отец, растягивая гласные. – Ты что, Индиана Джонс? Космонавт недоделанный. На кого я ларьки оставлю? Помнишь, я рассказывал, как своими руками картошку грузил? А ты придёшь на всё готовенькое. И будь я проклят, если отпущу единственного сына болтаться по миру, как бесхозную фанеру.

* * *

Железная дорога стала его маленьким бунтом. Вадим долгими ночами готовил себя к этому шагу, придя к нему в основном «от противного». Боязнь высоты цепко держала на земле; ему снились приборы самолёта, рычаги и кнопки, которые он щёлкал, как семечки, с царственным спокойствием наводя гигантскую машину на курс; он знал предназначение каждой стрелки и каждой цифры и легко оперировал их показаниями, однако стоило вспомнить, что ты в небе, как уверенность лопалась, как мыльный пузырь. Не раз и не два он направлял самолёт прямо в космос, до тех пор, пока не прекращало действовать земное тяготение, и дрейфовал среди потрясающей красоты астероидов.

И чем больше Вадим размышлял, играя с круглогодично висящей на настольной лампе ёлочной игрушкой, тем более извращённые формы приобретала эта фобия. Она трансформировалась в страх глубины, тем самым отправив фуражку моряка, которую он уже вознамерился примерить, на дно котлована разбитых иллюзий. Страх слечь от опасной болезни, остаться инвалидом и обузой на руках стареющих родителей лишил его возможности стать археологом и исследователем. Отсутствие художественного вкуса… неспособность выучить ни один иностранный язык дальше школьной программы… везде были тупики. И вот тогда Вадим подумал о железной дороге. Они жили в пятиэтажке возле железнодорожных путей, и рёв замедляющегося перед перроном состава стал частью его крови ещё в материнской утробе. Да, именно железная дорога! – сказал себе Вадим. – Она унесёт меня далеко… так далеко, как мне даже не снилось.

И вот, он здесь. Мистер «какой из тебя путешественник» собственной персоной. Не в форме начальника поезда, не в кресле машиниста, и даже не в каморке механика, но всё же… всё же. Наверное, это судьба, – думает Вадим, заканчивая уборку в туалетах и наливая себе чай – быть крошечной рыбкой-зубочисткой, обитающей во рту гигантской мурены.