Текст книги "Правовая структуризация и систематика"

Автор книги: Дина Азми

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

В свою очередь, понятие «процедура» выступает у ученого по отношению к «процессу» в качестве родового, имеющего более высокий уровень обобщения. В восприятии правовой процедуры преобладающее значение, согласно В.Н. Протасову, отдается именно ее процессуальному характеру. Сам же юридический процесс интерпретируется ученым в качестве категории, имеющей родовое значение для всех корреспондирующих материальных задающих (гражданской, арбитражной, уголовной и пр.).

Вместе с тем В.Н. Протасов указывает, что в специально-правовой плоскости подразделение процедуры представлено тремя группами (разновидностями): 1) материальной, 2) процессуальной и 3) правотворческой. Особенности каждой вытекают из специфики тех правовых отношений, реализацию которых соответствующие процедуры и «обслуживают». Таким образом, профильные, специально-юридические понятия – «процессуальная процедура» и «юридический процесс» – отражают у В.Н. Протасова одно и то же явление, но в разных срезах, аспектах. Поэтому причисление ученого к числу сторонников более широкого понимания процедуры носит, как представляется, относительный характер.

С.С. Алексеев, в свою очередь, указывает на то, что «юридический процесс – это не просто процедура, длящиеся, растянутые во времени юридические отношения, а особая процедура, которая является выражением специфических юридических режимов применения права» [174] . Здесь нельзя не согласиться с тем, что процедуры присущи не только процессуальным, но и материальным системно-правовым составляющим элементам. Как видится, процедурные нормы действительно могут и в ряде случаев должны содержаться не только в процессуальной, но и в материальной правовых областях (в том числе нормативного юридического толка).

Второй подход представлен позицией отождествления (по крайней мере, практического) процесса и процедуры в праве. Его представители используют оба понятия без разграничения смысловой нагрузки в отношении одних и тех же явлений; иногда правда, специально указывая на то, что проведение размежевывающей грани в рассматриваемом ими контексте не является необходимым. В качестве примера, демонстрирующего вторую позицию, можно сослаться на воззрения В.О. Лучина [175] , а ее недостатки вытекают уже из этимологии слов «процесс» и «процедура» (и выявляются посредством указания отличительных черт таковых).

Согласно третьему, и, как представляется, наиболее адекватному (в обобщенном восприятии), подходу, специально-юридическое понятие процесса наделяется по отношению к процедуре более широким значением. Процедура, соответственно, рассматривается в качестве части процесса. Для примера можно указать на воззрения А.Г. Пауля, трактующего юридическую процедуру как такой структурный элемент (компонент, часть, подразделение) одноименного процесса, который представляет собой совокупность процессуальных правовых отношений, выделяемых в рамках какого-либо определенного корреспондирующего производства на основании специфики «материнских» материальных правовых нормативных установлений и отношений. Негативным аспектом такой трактовки является то, что понятие процедуры увязывается здесь только с сектором процессуального права и, как следствие, полностью «выводится за границы» области, представленной материальными составными элементами системы права.

В свою очередь, по мнению В.А. Тарасовой, «процедура – это только начальная форма урегулированности в деятельности соответствующих органов, которая при наличии объективной необходимости может перерасти в форму, именуемую процессом.» [176] .

В.Н. Иванова при анализе правоустановительного действия указывает на то, что юридический процесс реализуется через серию процедур, наделенных свойством последовательности. П.И. Кононов в отношении административного процесса указывает, что таковой представляет собою внешнюю правоприменительную деятельность компетентных субъектов публичной власти по разрешению конкретных юридических казусов (случаев, дел), возникающих на основе разносодержательных материальных правовых норм и осуществляемых в допустимых, с позиций позитивной правовой регламентации, процессуальных несудебных формах (процедурах). В.Я. Яковенко отмечает, что содержательное наполнение у юридического процесса шире, нежели у правовой процедуры. Это обусловлено тем, что правовой процесс реализуется через конкретные одноименные процедуры (притом что каждая из последних складывается или как макро-, или как микропроцедура). Хотя процесс и процедура тесно связанны между собой, это не нивелирует их самостоятельного значения, не приводит к совпадению. В.Е. Кузнеченкова (базируясь на данных налогового юридического сектора) выделяет такие элементы процесса, как: 1) правотворчество; 2) правовая охрана (правоохранительный процесс); 3) юридические производства и процедуры. Сам же процесс она воспринимает в качестве системы объединенных общей телеологией и имеющих юридическое значение поведенческих актов. Достоинством данного видения является предполагающаяся им последовательность и закономерность юридического процесса.

При обращении к легальным установлениям можно обратить внимание на то, что и из них выводится более широкое, по отношению к процедуре, понимание юридического процесса. По общему правилу нормативное оперирование термином «процедура» акцентирует внимание на размежевании поведения, осуществляемого в рамках корреспондирующей части (т. е. самой процедуры), от деяний, характерных (типичных) для всего процесса в совокупности.

В качестве показательного примера в данном контексте принято указывать на Федеральный закон «О несостоятельности (банкротстве)», в ст. 2 которого наблюдение, финансовое оздоровление, внешнее управление, конкурсное производство и мировое соглашение определяются в качестве процедур. Вместе с тем не менее интересные данные можно получить и из иных общегосударственных законодательных актов, в тексте которых наличествуют оба интересующих нас термина.

Так, например, Федеральный закон «О ратификации Договора между Российской Федерацией и Соединенными Штатами Америки о сокращении стратегических наступательных потенциалов» «говорит» о выполнении процедур в процессе реализации (выполнения) договора (ст. 3); акт этой же видовой принадлежности «О банках и банковской деятельности» «гласит» о процедуре реорганизации и нахождении кредитной организации в процессе таковой (ст. 23); отечественный закон «О третейских судах в Российской Федерации» определяет третейское разбирательство как процесс, а его правила деопределяет уже посредством термина «процедура» (ст. 2) [177] .

Надо сказать, что по обобщенной позиции в отечественном правоведении выделяется «узкое» и «широкое» понимание юридического процесса. Например, можно представить видение такового в качестве юрисдикционной деятельности уполномоченных (управомоченных) субъектов (лиц, органов), непосредственно связанной с судебным рассмотрением споров (и, естественно, возможностью обеспечения действия соответствующего правоприменительного акта посредством компетентно-властной принудительной силы). Данный подход представляется излишне зауженным, так как юридический процесс в нем увязывается сугубо с публично-принудительной формой реализации права, с правоприменением.

Тем не менее именно в данном значении (видимо, по историко-временным причинам) понимание юридического процесса воспринимается как «типичное», наиболее устоявшееся. Так, В.М. Горшенев, говоря о «традиционном юридическом процессе», указывает на следующие характеристики такового: 1) всегда (причем именно непосредственным образом) связан с «совершением операций» с нормами права на основе стадий правоприменительной деятельности; 2) осуществляется исключительно компетентными лицами, наделенными правоприменительными полномочиями; 3) непременно заключается в деятельности по рассмотрению конкретных юридических дел и принятии корреспондирующих правовых актов; 4) представляет форму деятельности, объективно нуждающуюся в процедурной регламентации; 5) в качестве правовой формы прямо (непосредственно) связан с юридико-техническими правилами, приемами и требованиями.

Недостаток увязки сугубо с публично-властным принуждением преодолевается в понимании юридического процесса как любой легальной деятельности, направленной на реализацию правовых норм; как системы обеспечения режима правозаконности. Именно таковое и представляется нам наиболее адекватным (и в этимологическом, и в правобытийном аспектах).

В отношении же юридической процедуры можно привести определение В.Е. Кузнеченковой, согласно которому таковая предстает в качестве особого, установленного нормами права порядка юридической деятельности, гарантирующего ее правомерность (т. е. соответствие деятельности мере права) и результативность, а также ориентирующей правоприменителя на достижение «заданной» профильной (специально-юридической) цели. Касательно данного видения возникают вопросы в отношении результативности и должной правовой ориентации (особенно с учетом того, что последняя, так или иначе, определяется в первую очередь правовым сознанием, менталитетом, логикой). Получается, что при их отсутствии наличие процедуры констатировать не должно. Вместе с тем представляется, что процедура, равно как и иные феномены, может быть осуществлена как надлежащим, так и, по факту, ненадлежащим образом.

По мнению В.Я. Яковенко, если правовая природа юридической процедуры заключается в том, что она присуща соответствующим правилам поведения, которые характеризуются предоставительно-обязывающим характером и трехэлементной структурой, то ее гуманитарное предназначение представлено особым порядком осуществления правовой деятельности, имеющей своей целью реализацию норм материального права и корреспондирующих им правовых отношений, охраняемых и защищаемых от нарушений юридическими санкциями. Данное видение напоминает предложенную В.Н. Скобелкиным трактовку правовой процедуры как особого нормативно установленного порядка осуществления юридической деятельности, обеспечивающего реализацию материальных правовых норм и основанных на оных материальных и нематериальных правовых отношений.

Согласно также разделяемой В.Я. Яковенко позиции, в качестве общесоциального явления процедура представляет собой систему, которая характеризуется шестью признаками, а именно: 1) ориентирована на достижение конкретного общественного результата; 2) заключается в последовательно сменяющих друг друга поведенческих актах, ступенях деятельности; 3) креативирует отражаемую на нормативном уровне модель развития, «движения» определенного явления; 4) имеет субординационное (иерархическое) строение; 5) находится в динамичном состоянии; 6) обладает сложным характером (выступая средством реализации «главного» для нее социального отношения).

Указанные основные черты производны от тех, что выделены у В.Н. Протасова, и очень похожи на них. По словам ученого, процедура как общественное явление: 1) представляет собой систему, ориентированную на достижение конкретного общественного результата; 2) включает последовательно сменяющие друг друга поведенческие акты; 3) в качестве деятельности внутренне структурирована целесообразным социальным общением; 4) наделена (предварительно установленной на нормативном или индивидуальном юридическом уровнях) моделью развития; 5) имеет иерархическое строение; 6) постоянно находится в динамике; 7) является средством реализации «основного», «главного», «ведущего» для нее общественного отношения.

Касательно последнего признака В.Н. Протасов поясняет, что нормативная правовая модель процедуры должна определять: 1) телеологию и тип основных социальных отношений; 2) их субъектный состав; 3) «перечень» возможных и должных поведенческих актов участвующих лиц и последовательность их совершения; 4) сроки и место осуществления как отдельных компонентов, так и самой процедуры в целом; 5) средства, обеспечивающие ее функционирование.

Мыслится, что характеристика процедуры в качестве закономерного внутреннего строения (системы) является ненадлежащей, так как структурные компоненты здесь не выявляются (ибо все элементы носят равнозначимый характер); а ее внутреннее строение, в свою очередь, определяется сугубо внешними (официально установленными) факторами и потому не имеет сущностного самостоятельного значения. Неверность употребления термина «система» (в собственном, непосредственном значении) применительно к правовой процедуре подтверждается и теми признаками, которые в данном контексте выделяются, так как указание на последовательность по отношению к какой-либо системе не является надлежащим. Дело в том, что любое внутренне упорядоченное строение всегда является последовательным; иначе в принципе не существует самой соответствующей системы. Представляется, что в указанном случае процедура рассматривается все же в качестве комплекса, но не системы как таковой.

В интересующем нас контексте встречаются указания и на то, что юридическая процедура являет собою совокупность совершаемых по определенной этапности (ступенчатости) и имеющих юридическое значение поведенческих актов, каждый из которых вызывает (способен вызывать) «собственные», локальные, правовые последствия, влияющие на ход и действительность всей процедуры в целом. Подобное видение представлено у А.А. Копиной и по своей смысловой нагрузке представляется оптимальным.

Обращая более пристальное внимание на область системного значения вопроса о соотношении «процесса» и «процедуры» в праве, укажем, что, по мнению О.В. Яковенко, «все отрасли права по своему социальному назначению являются средством правового регулирования общественных отношений, различных процессов жизни общества. Следовательно, им, наряду с нормами материального права, призванными регулировать материальные отношения, отношения между людьми в различных областях, сферах их жизни, присущи также процессуальные нормы, выполняющие организационно-процедурные функции по созданию условий и обеспечению действия норм материального права. Правовые процессы – это только разновидность процессов, существующих в обществе. Само право – развивающаяся субстанция, и его развитие тоже процесс. Каждая отрасль права как составная часть этой субстанции является, в свою очередь, развивающейся сложной системой, которой свойственны собственные процессы.» [178] . Воззрения О.В. Яковенко, в определенной части, представляются не совсем верными. В частности, субъектами права далеко не всегда выступают именно «люди». В свою очередь, различные сферы жизни регламентируются нормами вовсе не только лишь материального, но и процессуального права. Также думается, что нельзя делать абсолютного (не содержащего оговорки) утверждения о том, что все отрасли права должны содержать процессуальные нормы. Впрочем, рассуждения на данную тему уже перетекают в «плоскость» вопроса о понимании юридической конструкции «отрасль права».

Неоднозначно воспринимается нами и указание В.Н. Протасова на то, что устанавливающие материальные правовые процедуры юридические поведенческие правила должны быть как можно больше «приближены» к системе законодательства, к тем регулятивным правовым нормам, на практическое воплощение которых они направлены. В данном случае вызывает возражение стремление к «консолидации» («сближению») систем права и законодательного материала.

В свою очередь, Л.Д. Ухова высказывается за фиксацию процедурных норм, касающихся порядка реализации поощрения, без «отрыва» от изложения самих предписаний, предусматривающих поощрительную меру. Это видение и вовсе носит юридико-технический характер. Причем в случае своей реализации оно существенно усилит и так имеющуюся в отечественной легальной практике и негативно воспринимаемую нами тенденцию к «регламентному», излишне детализированному, массивному, объемному, а потому и сложному способу изложения юридических норм в статьях актов позитивного права.

В целом же можно резюмировать, что сущность проблематики соотношения правового процесса и процедуры имеет значение и для гносеологии интересующего нас корреспондирующего явления, и для исследования и решения вопросов его действия. Нельзя не учитывать того, что системное правовое воздействие не может быть осуществлено (по меньшей мере, надлежащим образом) без «равновесия», вне учета оптимального сочетания материальных и процессуальных правовых норм.

С правовых же, равно как и с филологических позиций, понятия «процесс» и «процедура» не синонимичны. Процесс относится к какому-либо явлению (к целому), а процедура только лишь к «включенному» в него действию или бездействию (т. е. к элементу целого). Процесс уже по самой своей природе предполагает последовательность, а процедура – всего-навсего официальность. При этом исключительной официальной «привязки» у процесса как раз нет. Таким образом, понятие правового процесса (по сравнению с понятием одноименной процедуры) представляется более объемным. Оно охватывает не только официальные порядковые, но и иные срезы правовых явлений (в том числе и те, что не исключают наличия материального компонента). Именно поэтому часть правовых общностей и получила наименование процессуальных (а не процедурных) отраслей права, образующих в своей упорядоченной совокупности такой составной элемент системы права, как процессуальное право.

Обращаясь же к вопросу о материальном и процессуальном праве непосредственным образом, отметим, что если выделение иных крупных подразделений (элементов дуалистической конструкции, отраслей) в большей или меньшей степени в юриспруденции все же оспаривалось, то бытие двух названных нами блоков в качестве компонентов правового строения всегда признавалось и на доктринальном, и на профессионально-практическом, и на учебном уровнях. Действительно, оспаривать существование в праве различающихся между собой секторов материального и процессуального порядка абсурдно и бесперспективно. Их наличие обусловлено самой практической направленностью правового действия, целью интересующего нас регулирования (коей выступает упорядочение определенного пласта, уровня, среза, социального поведения, взаимодействия).

Вместе с тем материальный и процессуальный компоненты правового строения нуждаются в разноаспектном, тщательном и рациональном исследовании как раз таки в виду константности своего фактического и восприятивного присутствия в правовом массиве, по той причине, что их совокупность полностью объединяет, по меньшей мере, данные объективного (объективированного) права. Кроме того, неоднозначными являются и вопросы взаимодействия, соотношения, «сосуществования» как материального и процессуального права в целом, так и их отдельных частей.

Уже обозначалось нами и то, что область процессуального права и сама по себе трактуется неоднозначно, особенно в контексте связи таковой с наличествующими в юридической области процедурными предписаниями. В отношении же материального права весьма многовариантно решается вопрос о составляющих оное отраслевых образованиях, причем как собственно права, так и законодательства (нормативного правового материала). Вопросы здесь возникают даже в отношении того классического, безусловно выделяемого и признаваемого направления, которое фиксирует сведения о виновных противоправных общественно опасных деяниях преступного вида.

Так, в юридической литературе можно встретить по данному поводу высказывания следующего рода: «…нетрудно заметить, что в принципе функциональные связи в рассматриваемых случаях характеризуются обратной зависимостью: сама уголовная ответственность в определенной степени обусловлена наличием запретов, установленных другими отраслями… Кстати, ряд примеров, приводимых подчас для подтверждения мысли о возможности установления при помощи уголовного права позитивных юридических обязанностей… на самом деле иллюстрирует «подкрепляющую» роль уголовного закона в отношении обязанностей, вытекающих из норм других отраслей права – административного, трудового и пр.» [179] .

Впрочем, неоднозначный отраслевой состав выделяется и по отношению к области процессуального права. К слову, еще Г. Кельзен отмечал, что «определение процессуального порядка играет доминирующую роль в отношении межу конституцией и законом. Тем не менее содержание будущих статутов здесь тоже установлено» [180] .

На современном этапе в отечественном правоведении чаще всего, оперируя статьей 118 Конституции РФ, указывают на такие подразделения процессуального права, как: 1) конституционное, 2) административное, 3) уголовное и 4) гражданское. Исходя из данных этого же статута (а также наличия самостоятельного кодифицированного акта) выделяют еще и арбитражное процессуальное право.

Нередко в специальных источниках указывается также на существование (и необходимость признания) административного, финансового и (или) трудового процессуального права. Гражданский же процесс обычно рассматривается в качестве той процессуальной отрасли, которая обслуживает не только одноименную, но и иные правовые области (в том числе и трудовое право, причисление которого к семье отраслей частного порядка обнаруживается не всегда, – ввиду значительности в данной сфере публично-правовой составляющей). В свою очередь, конституционное право традиционно рассматривается в качестве единого правового образования, нерасчлененного на нормативные, доктринальные и учебные компоненты материального и процессуального толка. Так или иначе, на сегодняшний день, в приложении к преобладающему в отечественном правовом порядке отраслевому дроблению, нельзя признать удобоваримым постулат о том, что каждой отрасли материального права соответствует (либо должно соответствовать) одноименное подразделение права процессуального.

Также стоит отметить, что вопрос о понимании материального и процессуального права имеет существенное значение не только в связи с проработкой темы структурного строения права, но и в контексте систематики интересующего нас явления. Это обусловлено тем, что даже в одном и том же элементе нормативного правового акта (например, в разделе или главе закона) могут отражаться не только собственно-материальные, но иные (сугубо процедурные или же и вовсе процессуальные) компоненты.

Очень часто та или иная область юридико-нормативной регламентации не отражается посредством одного или нескольких актов; специально и четко не разделяется на материальную и процессуальную составляющие. Представляется, что во многом это обусловлено общей (но все же не исчерпывающей, не абсолютной) совокупной достаточностью пределов содержательного действия гражданского, арбитражного и уголовного процессуального кодексов, а также существующей юридико-технической практикой (в этом, как и в иных аспектах, далеко не всегда носящей оптимальный характер).

Примечательно также и то, что в ходе отечественных дискуссий о системе права вопрос о выделении отраслевых составляющих процессуального блока получил некоторое обособленное, специализированное рассмотрение лишь во время второго и третьего (а также иногда выделяемого четвертого) конвенциональных обсуждений. В рамках же первой дискуссии по интересующей нас проблематике принято было указывать лишь на наличие единой отрасли судебного права , не выделяя при этом здесь в одноуровневые сектора какие-либо обособленные поднаправления. По сути же, термином судебного права обозначалось то образование, за которым ныне закрепилось наименование права процессуального. Таким образом, если в настоящее время в рамках самого процессуального права и распространено отраслевое дробление, то в период становления отечественного учения о системе права данная область рассматривалась в качестве единого подразделения (отрасли), чаще всего именуемого судебным правом.

В современной отечественной науке позиция об истолковании процессуального права в качестве единой правовой ветви (т. е. тоже секторного подразделения) представлена у В.П. Мозолина. По словам ученого, «предметом процессуального права являются отношения по определению порядка рассмотрения судами и иными правоохранительными органами дел, возникающих из конституционных, гражданских, трудовых, административных, налоговых и уголовных правонарушений.» [181] .

Впрочем, не затрагивалась в период первой отечественной дискуссии о системе права и тематика соотношения материального и процессуального права в целом: внимание ее участников было акцентировано (помимо характерного для каждого из конвенциональных обсуждений вопроса об отраслевом правовом дроблении) на проблеме наличия (отсутствия) и значения частного и публичного права.

Как представляется, такое положение обусловлено тем, что в период становления концептуального видения системы права наиболее актуальными были: 1) установление пригодности дуалистической теории правового строения к правовым системам социалистической модели и 2) «конструирование» самой отраслевой концепции. В этом контексте выражение воззрений по поводу сочетания традиционно признаваемых материальных и процессуальных блоков востребованным не было, ибо, по меньшей мере, сам факт их наличия сомнений не вызывал. В то же время отсутствие достаточной проработки отраслевой схемы системы права не позволяло рассуждать о сходстве и (или) различии в проявлениях предметного правового действия процессуального толка.

В свою очередь, в ходе второй , да, в общем-то, и третьей , дискуссии о системе права практически не рассматривалась (применительно к порядкам национального уровня) как раз таки уже тема частного и публичного права. А вот по поводу вопросов отраслевого состава процессуального, а тем более материального права предлагались самые различные вариации решения.

Не усматривая необходимости отражать здесь все выдвинутые версии, отметим, в частности, то, что именно во второй половине прошлого века стали указывать (причем все чаще и чаще) на необходимость признания административного процессуального права самостоятельной отраслью правовых норм. Вопроса же о едином, «монолитном» восприятии процессуального права на «повестке дня» уже не стояло. Такое многоотраслевое видение, как представляется, в изначальном аспекте сопряжено с расширением практики создания, принятия и действия различных кодифицированных актов (как материальной, так и процессуальной направленности), с «разрастанием» самой юридико-нормативной регламентации.

По поводу же соотношения норм материального и процессуального права во второй половине прошлого века отмечалось: «.. особую группу функциональных связей, свойственных… правовой системе, образуют связи между материальными и процессуальными отраслями. На первый взгляд, создается впечатление, что между материальными и процессуальными отраслями главными и определяющими являются отношения субординации. Действительно, известный «субординационный момент» во взаимосвязях этих отраслей может быть обнаружен. Если рассматривать ту или иную процессуальную отрасль в качестве специфического положения профилирующей отрасли, «надстройки» над ней, обслуживающей всю семью материальных отраслей, то вполне естественно, что содержание материально-правовых институтов в какой-то мере предопределяет содержание институтов данной процессуальной отрасли. Так, весьма тесная связь существует между принципами материальной и соответствующей процессуальной отраслей. Область материальных правовых отношений общим образом очерчивает подведомственность компетентных органов – субъектов процессуальных отношений. Да и началом для образования процессуальных связей служит, как правило, определенный момент в возникновении и развитии действительных и предполагаемых материально-правовых (охранительных) отношений… Главное и определяющее в функциональных связях между материальными и процессуальными отраслями составляют отношения координации, включающие некоторые субординационные моменты… Существует встречная зависимость материально-правовых явлений от процессуальных форм.» [182] .

Далее, для примера, указывается на то, что уголовное правоотношение приобретает должную определенность, завершенность, только после вынесения такого итогового уголовно-процессуального акта-документа, как обвинительный приговор. Аналогично и воздействие гражданских процессуальных форм на материальные правовые отношения цивильного толка: именно после вынесения по делу судебного решения гражданское процессуальное отношение становится определенным, устойчивым, приобретает свойство материально-правовой обязательности.

Деление права на материальное и процессуальное признавалось и касательно уровня международной правовой системы. Но при этом выделения отраслевого состава в рамках самого процессуального блока здесь не производилось , так как в каждом из признаваемых секторов допускалось возможным наличие не только материальной, но и процессуальной составляющей.

Такое видение не утратило своего распространения вплоть до настоящего времени. Отражается оно и в самих нормативно-юридических данных международной направленности. Так, распоряжение Правительства РФ «О подписании договора между Российской Федерацией и Итальянской Республикой о сотрудничестве в области усыновления (удочерения) детей» [183] , помимо иных данных, включает в себя и текст проекта самого соглашения. Последнее носит именно смешанный, материально-процессуальный характер. Материальные положения отражены в общих положениях, установлениях о применимом законодательстве, предписаниях о сотрудничестве и обмене информацией, а также в заключительных данных документа.

Процессуальными же предписаниями представлена самая объемная часть проекта, посвященная процедуре усыновления.

В целом же, в рамках дискуссий о системе права, вопрос о материальном и процессуальном праве получил разработку преимущественно с позиций нормативной правовой систематики : речь шла о допустимости (или недопустимости) расположения процессуальных юридических норм в материальных правовых актах, и наоборот; а также, в случае утвердительного решения вопроса, – о пределах «расположительной» допустимости.

Рассматривался по традиции и вопрос о целесообразности выделения тех или иных отраслей как материального, так и процессуального порядка. К примеру, В.Д. Сорокин указывал, что процессуальные нормы аккумулируются в отрасль права лишь в том случае, если их совокупность оказывается достаточной для «обслуживания» не только включенных в рамки одноименной материальной отрасли поведенческих правил, но также еще и положений иных, выходящих за пределы «материнского», образований материальных правовых норм. «Отрасль начинается тогда, когда определенная группа социальных норм… выходит за пределы одноименной материальной отрасли и участвует в реализации материальных норм других отраслей, т. е. взаимодействует с другими отраслями права.» [184] .