Текст книги "Самый темный вечер в году"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 32

Поднявшись по лестнице и миновав дверь, собаки занялись привычным для них делом: тут же устроили себе экскурсию по квартире, обследуя незнакомую территорию, через нос получали большую информацию, чем люди – посредством пяти органов чувств.

Брайана не удивило, что Никки, пусть и новенькая в команде, уже стала лидером.

– Что-то не так? – спросила Эми, входя в квартиру следом за собаками.

Позвонив ей, Брайан не смог внятно объяснить, почему просит её приехать.

– Пойдём со мной. На кухню. Хочу тебе кое– что показать.

– Теперь у тебя действительно всклокоченные волосы, – заметила Эми. – Ты выглядишь так, словно по тебе прошёлся ураган, пока ты спал.

– Я рисовал. Рисовал долгие часы. Совершенно вымотался. Лёг. Заснул. Мне приснился сон.

На кухне он взял её за плечи, посмотрел в глаза.

– Ты меня знаешь. Знаешь, кто я.

– Ты – Брайан Маккарти. Архитектор.

– Совершенно верно.

– Это тест на наличие у меня болезни Альцгеймера?

– Хорошо. Послушай. Я практичный? Я приземлённый? Я уравновешенный? Я коварный?

– Да. Да. Да. Нет.

– Я умный? Я – талантливый парень?

– Умный. Талантливый. Парень. Три «да».

– Я непьющий, так? Здравомыслящий, так? Не склонен к суевериям?

– Так. Так. Не склонен.

– Никогда не верил в Антуана и тому подобное.

– Какого Антуана? – в недоумении переспросила Эми.

– Антуан, – нетерпеливо повторил он. – Антуан, слепая собака с Филиппин, которая водит автомобиль.

– Антуан не слепой.

– Ты говорила, что он слепой.

– Слепой – Марко, а не собака.

– Неважно. Значения это не имеет.

– Для Антуана и Марко имеет.

– Речь о том, что я – скептик.

– Марко ведёт автомобиль, Антуан его направляет.

– Видишь? Это же бред. Собаки не могут говорить.

– У них телепатическая связь.

Брайан глубоко вдохнул.

– Ты такая со всеми?

– В каком смысле?

– Сводишь с ума.

– Нет, не со всеми. В основном только с тобой.

Он нахмурился.

– Ты только что сказала мне что-то важное?

– А как ты думаешь?

– Думаю, да. Что это было?

– Ты – умный, талантливый, уравновешенный, непьющий, здравомыслящий, да ещё и красивый архитектор. Должен все понять сам.

У него слишком кружилась голова, чтобы осознать смысл её слов. Поэтому он просто поцеловал Эми.

– С нами происходит что-то очень уж необычное. Давай не отвлекаться. Иди сюда. Посмотри.

Он подвёл Эми к кухонному столу, на котором сложил все рисунки, в том порядке, в каком они выходили из-под его карандаша.

Эми улыбнулась, взглянув на верхний.

– Это Никки.

– Ты видишь именно это?

– А разве не Никки? Выглядит точно так.

– Но это всё, что ты видишь?

– А что ещё я должна увидеть?

– Не знаю.

– Милый, я не критик-искусствовед.

– Есть что-то в её глазах.

– Что именно?

– Что-то…

Когда Брайан убрал верхний рисунок, открывая лежащий под ним, Эми прокомментировала: «Крупный план».

– Все крупнее и крупнее. – Он убирал один рисунок за другим.

– Когда ты их нарисовал?

– После того как ты привезла меня сюда.

– Все? Разве такое возможно?

– Нет. Невозможно.

Она оторвала взгляд от рисунков.

– Невозможно. Так много рисунков, на таком уровне, за несколько часов.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Будь я проклят, если знаю.

Произошло нечто экстраординарное, продолжало происходить, но он не находил слов, чтобы выразить, что испытал, что почувствовал. Ранее Брайан вёл обычную жизнь, пытаясь принципами архитектуры наводить порядок в хаосе существования. Теперь хаос сокрушил его, и хотя он осознавал, что под хаосом таится новый порядок, не мог его разглядеть.

Он посмотрел на часы, на рисунки, снова на часы, на Эми.

– Такое ощущение, словно что-то в меня вселилось.

– В тебя. И что?

– Вывело меня за время. Даже не знаю, что хочу этим сказать. Я находился здесь, на кухне. И не находился. Я рисовал, но на самом деле рисовал не я. Я что-то увидел в глазах Никки, и мой гость, который вселился в меня, пытался помочь мне нарисовать то, что я увидел.

– Ты что-то увидел в глазах Никки? Что ты хочешь этим сказать? Что ты увидел в её глазах?

– Не знаю. Но очень сильно почувствовал. Что то. – Он разложил на столе последние четыре рисунка, самые абстрактные, чтобы Эми могла посмотреть на все сразу. – Что ты видишь, Эми? Что ты видишь?

– Свет, тени, какие-то очертания.

– Они что-то означают. Что они означают?

– Не знаю. Они прекрасны.

– Правда? Я тоже так думаю. Но почему? Почему они прекрасны?

– Просто прекрасны.

– Ты сказала – очертания. Какие очертания ты видишь? – напирал Брайан.

– Просто очертания, формы. Свет и тени. Ничего конкретного.

– Это что-то конкретное, – не согласился Брайан. – Я просто не смог его нарисовать. Оно практически здесь, на странице, но ускользает от меня.

– Что случилось ещё, Брайан? Почему ты такой возбуждённый?

– Я не возбуждённый. Взволнованный. Потрясённый. Изумлённый. Испуганный. Но не возбуждённый.

– А мне кажется, что ты очень возбуждён.

– Галлюцинации. Наверное, в этом всё дело, слуховые галлюцинации. Потому что я совершенно вымотался. Этот наводящий ужас звук. Я не могу его описать. Наводящий ужас, но одновременно… восхитительный.

Он думал, что при упоминании галлюцинаций она подозрительно глянет на него, но этого не произошло. Вот тут он понял, что у неё есть своя история, которую ему предстоит услышать.

– И тени, – продолжил он. – Быстрые тени, шляющиеся и исчезающие. Возникающие ниоткуда. У меня болели глаза. Я подумал, что мне нужно выспаться. Пойдём со мной. Я тебе это покажу.

– Покажешь мне что?

Он взял её за руку, вывел из кухни и только в коридоре ответил:

– Спальню. Кровать.

– Знаете, мистер Тестостерон, вам не удастся уложить меня под одеяло.

– Я знаю. Кто знает это лучше меня? Я веду тебя в спальню не за этим. Это потрясающе, – они вошли в спальню, встали у изножия кровати. – Видишь?

– Вижу что?

– Она идеальная?

– Кто?

– Кровать. Идеально застелена, аккуратно, без единой складочки.

– Поздравляю. Будь у меня медаль «За заслуги», я бы тут же наградила тебя, под барабанный бой.

– Наверное, я плохо объясняю.

– Попытайся ещё раз.

– Я родился в Канзасе.

– Интересное начало.

– В Канзасе, в торнадо.

– Я слышала эту историю.

– О той ночи я ничего не помню.

– Рождение прошло незаметно? Ты не обратил на него внимания?

– Разумеется, я слышал рассказ о той ночи. Тысячу раз, от бабушки Николсон и от матери.

В ту ветреную ночь, за неделю до срока, у матери Брайана, Анджелы, начались родовые схватки. Воды отошли около полуночи, и она разбудила отца Брайна, Джона. Он одевался, чтобы отвезти Анджелу в больницу, когда заревели сирены, предупреждая о приближающемся торнадо.

Мать Анджелы, Кора Николсон, находилась с ними, она приехала из Уичито, чтобы помочь после родов. К тому времени, когда она, её дочь и зять вышли из дома, направляясь к автомобилю, ветер значительно усилился.

Небо, чёрное и злобное, как драконье яйцо, раскрылось, выпустив из себя слепяще-белые зигзаги молний. В мгновение ока пыльный воздух наполнился запахами озона и надвигающегося ливня.

– Во сне я был наблюдателем, – пояснил Брайан. – Не принимал в происходящем никакого участия. Тебе когда-нибудь снился сон, в котором ты не участвовала, просто наблюдала со стороны за другими людьми?

– Не знаю. Возможно. Хотя, если подумать… скорее нет, чем да.

– Я не помню, чтобы мне снился такой сон, – признался Брайан.

Когда Кора, Анджела и Джон подошли к старому «Понтиаку», дождь обрушился на них со страшной силой. Капли впивались в кожу и отскакивали от твёрдой земли.

– Я не был частью сна – только зрителем. Ни с кем не говорил, ни с кем не взаимодействовал, никто меня не видел. И однако все мои органы чувств реагировали на происходящее. Я чувствовал, дождь хлещет по мне, мочит меня, холодный дождь для такой тёплой ночи. Листья, сорванные дождём и ветром с деревьев, швыряло мне в лицо, они прилипали к коже.

На рёв дождя наложился новый звук, более сильный, не гром – грохот, нарастающий и нарастающий. Словно к нам приближались два десятка мчащихся на полной скорости поездов.

– Стена торнадо, вращающаяся стена, неслась на нас в кромешной тьме, невидимая, ещё не накрыла, но находилась уже совсем рядом.

От подвала-убежища, вырытого в холме аккурат для таких случаев, их отделяли какие-то двадцать футов. Кора, она уже сталкивалась с торнадо в Уичито, убедила их забыть про автомобиль и бежать к убежищу.

Поскольку становилось понятно, что рожать Анджеле придётся не в больнице, Джон хотел взять чистые полотенца, спирт для стерилизации ножа, которым он собирался перерезать пуповину, кое-что ещё. Кора пыталась убедить его, что возвращаться в дом нельзя, но он ответил, что ему понадобится только минута, даже меньше минуты, совсем ничего.

– Я бежал с мамой и бабушкой к убежищу, – рассказывал Брайан. – Ноги скользили по мокрой траве, совсем не как во сне. Всё было невероятно реальным, Эми. Звук, цвет, запах. К двери в убежище вела выложенная камнем ниша в склоне холма.

Брайан обернулся, чтобы посмотреть на дом, и, что удивительно, в окнах ещё ярко горел свет.

Внезапно ударила молния, не зигзагом, как обычно, а каскадом белых стрел, которые не погасли сразу, а какое-то время летели в разные стороны.

И эти небесные факелы осветили чёрную, вращающуюся стену торнадо, надвигающуюся на дом, нависшую над ним, словно какое-то живое чудовище, ввинчивающуюся в небо, исчезающую в его бездонной тьме.

Стекла всех окон выбило разом. Дом развалился. Вихрь засосал в себя все осколки, все щепки, каждый гвоздь и Джона Маккарти, тело которого так и не нашли.

– Мои мать и бабушка уже спустились в подвал-убежище и закрыли дверь, – продолжал Брайан. – Я остался снаружи, наблюдая, как дерево вырвало с корнем, оно прямо-таки вскрикнуло, а потом каким-то образом оказался в подвале, рядом с ними.

В последний момент Кора успела оглянуться, увидела, что дома нет, зятя – тоже, отсекла хаос дверью и закрыла её на шесть крепких засовов, которые прижали дверь к притолоке, косяку, порогу.

Ветер ревел на пару с громом, молнии полыхали без перерыва. Если раньше Брайану казалось, что на них мчатся двадцать поездов, то теперь все поезда мира неслись по рельсам, проложенным над их бункером.

В маленьком убежище, освещённом только фонариком, потолок и стены передавали вибрации, сотрясавшие землю над ними, сыпалась пыль, адские орды штурмовали дверь, проверяя на прочность засовы.

Возможно, ускоренные ужасом, схватки Анджелы участились, и ребёнок появился на свет раньше, чем ожидала Кора. Торнадо уже ушёл, но гроза продолжала бушевать и, боясь за своего ребёнка, оплакивая мужа, Анджела родила.

Кора взяла с полки лампу Коулмана [18]18
  Лампа (фонарь) Коулмана – лампа, в которой источником света является горящий сжиженный газ. Названа по фамилии изобретателя, Уильяма Коффина Коулмана (1870–1957). Первая модель появилась в 1901 г. Созданная Коулманом компания производит эти лампы и по сей день.


[Закрыть], зажгла и при ярком газовом свете приняла внука со спокойствием и умением, которыми славилась её семья с той поры, как осела на этих землях.

– Во сне я наблюдал, как рождаюсь, – Брайан в изумлении покачал головой. – Сморщенный, маленький, краснолицый.

– Кое-что с тех самых пор не изменилось, – отметила Эми.

Поскольку не все ураганы заявлялись неожиданно, а некоторые продолжались долгие часы, в подвал поставили два матраца на деревянных каркасах. Анджела рожала на одном из них, так что он промок от околоплодных вод, крови, последа.

Кора взяла с полки запечатанное в пластик одеяло, достала его, постелила на втором матрасе, помогла Анджеле и внуку перебраться на него.

Как потом выяснилось, торнадо завалил дверь в убежище всяким мусором, так что им пришлось ждать девять часов, пока спасатели нашли и вызволили их из заточения.

– Моя бабушка старалась, как могла, чтобы превратить второй матрас в комнату для важного гостя. Укрыла мать и меня, меня-младенца, устроила нам маленькое уютное гнёздышко, тёплое и аккуратное. Разгладила все складочки на одеяле, разгладила с нежностью, улыбаясь моей матери.

Этот эпизод все ещё оставался в его памяти, хотя обычно сны достаточно быстро забывались.

– И потом? – спросила Эми.

– Ах, да. Внезапно я более не наблюдатель сна, превращаюсь в его часть, становлюсь младенцем, который снизу вверх смотрит на свою бабушку. Она мне улыбается, её глаза горят, полные любви, и это самый запомнившийся эпизод в самом запомнившемся моем сне. А потом она мне подмигивает. Подмигивающая бабушка – последнее, что я увидел. Потому что проснулся. Вот тут и обнаружил невероятное. Кровать выглядела, как и теперь. Идеально застеленной. Я лежал на покрывале, а к тому, как застелили кровать, не смог бы придраться и армейский сержант.

Он ожидал увидеть изумление на её лице. Она же в упор смотрела на него.

– Ну, хорошо, когда ты вытащила меня прошлой ночью, чтобы спасать собаку от этого домашнего хулигана, я кровать не застилал. И днём плюхнулся на разобранную постель.

– И что?

– Покрывало на спинке изножия, смятые простыни, подушка на полу. Но, когда я проснулся, постель застелили подо мной, словно моя бабушка из сна пришла сюда и все сделала после того, как тщательно укутала мою мать и меня-младенца.

– Тебя-младенца?

– Перестань, Эми. Ты понимаешь, что я говорю.

– Ты никогда не страдал лунатизмом?

– Нет. А что?

– Может, ты застелил кровать во сне.

– Я не застилал. Не мог. Это невозможно.

Не отрывая взгляд от её глаз, он пожевал нижнюю губу, потом спросил:

– Почему ты так ведёшь себя со мной?

– Никак я себя не веду. Я всего лишь стараюсь быть практичной, умной, талантливой, уравновешенной, непьющей, здравомыслящей.

Он глубоко вдохнул. Выдохнул.

– Ладно, хорошо, допустим, я верю, что Антуан, слепая собака, может водить машину.

– Собака не слепая.

Брайан вновь положил руки ей на плечи.

– Речь не только о кровати, Эми. Я говорю о невероятной яркости сна, такого детального, ничем не отличающегося от реальной жизни, о том, что мне показали ночь моего рождения. Я говорю о рисунках, которые, пройдя через меня, просто изливались из карандаша. И о галлюцинациях… этом звуке, этих тенях… только это не были галлюцинации. Эми, здесь что-то происходит.

Она подняла руку к его лицу, провела ладонью по щетине.

– Ты сегодня что-нибудь ел?

– Нет. Выпил «Ред бул». Я не голоден.

– Милый, давай я тебе что-нибудь приготовлю?

– Я не галлюцинирую от голода, Эми. Если бы ты смогла увидеть глаза бабушки, её подмигивание.

– Я приготовлю макароны. У тебя есть бутылка этого ужасного соуса?

Брайан наклонился к ней, прищурился. Он ясно видел, что она хочет отвести глаза, но не решается.

– Что-то случилось и с тобой. Тебе тоже есть что рассказать. Такая мысль у меня уже мелькала. Так что случилось?

– Ничего.

– И всё-таки.

– Так, по мелочам.

– И что это за мелочи?

– Наверное, связано с Никки.

– Что с ней связано?

– Она такая наблюдательная. Мудрая. Загадочная. Не знаю. Если на то пошло, ничего нового тут нет. Иногда ты видишь собаку и думаешь: «Да в ней живёт чья-то душа».

– Не таись. Что ещё, Эми?

– Ничего. Действительно. Заморочка со шлёпанцами.

Она вертела в пальцах медальон. Когда увидела, что Брайан это заметил, опустила голову.

– Эта заморочка со шлёпанцами. Расскажи мне.

– Не могу. Не сейчас. Это ерунда. Совершеннейшая ерунда.

– Теперь я возбуждён.

Она посмотрела на открытую дверь.

– Где детки?

Когда начала отворачиваться, он схватил её за руку.

– Подожди. Проснуться на застеленной кровати тоже не бог весть что. Я ещё не рассказал тебе о самом главном.

– Что… бабушка ещё и постирала тебе грязное белье?

Он почувствовал, как его сердце словно оторвалось и скользит вниз.

– Это нелегко. У меня скручивает желудок при мысли о том, что я должен тебе сказать. Это удивительно и ужасно.

Выражение её глаз изменилось. Ясность и прямота взгляда однозначно указывали: она знает, что нужна ему, как никогда раньше, и готова к этому.

Он поцеловал её в лоб и произнёс три слова, не оторвав губ: «Я тебя люблю».

Наклонив голову, не поднимая глаз, будто произнося молитву, она ответила: «Я тоже тебя люблю».

До этой стадии они дошли несколькими месяцами раньше, но дальше так и не продвинулись. Брайан предполагал, что следующим шагом, пусть и очень запоздалым, станет физическое осуществление брачных отношений, окончательное свидетельство того, что они принадлежат друг другу.

До неё никому не удавалось так долго удерживать его в трепетном ожидании.

Теперь же он осознал, что совокупление никогда и не было следующим шагом, не могло быть. Потому что следующий шаг являл собой откровение.

– Пойдём со мной. – Он взял Эми за руку и повёл в кабинет.

Собаки ждали там, спокойно лежали рядом, словно знали (или, по крайней мере, знала одна), что в этой комнате отношениям Брайана и Эми предстоит пройти высшее испытание.

В кабинете Брайана стояли два стула на колёсиках, для тех случаев, когда один из сотрудников поднимался в его квартиру, чтобы поработать здесь. Брайан закатил оба стула за стол.

Он указал Эми на один стул. Сам сел на второй, липом к ней, их колени практически соприкасались.

Заняв позиции в первом ряду, Фред, Этель и Никки с интересом наблюдали за происходящим.

Когда Брайан протянул вперёд руки, ладонями вверх, Эми тут же накрыла их своими, придав ему храбрости, и он сразу заговорил:

– Мне давно следовало рассказать тебе об этом, Эми. Но я думал, с учётом того, как всё складывалось, что рассказывать никогда не придётся.

Он запнулся, она его не торопила. Её руки не увлажнились от пота, не похолодели, она по-прежнему смотрела на него.

– Когда я был моложе, гораздо моложе, я во многом вёл себя как идиот. В частности, в вопросах секса. Думал, что это легко, женщины были для меня чем-то вроде спорта. Господи, как ужасно это звучит. Но в те дни многие из нас выходили из колледжа с таким мировоззрением. Жизнь ничему не могла нас научить. Так я, во всяком случае, тогда думал.

– Но она никогда не прекращает учить, – вставила Эми.

– Да. Жизнь – один длинный урок. Поэтому… женщин у меня было много, слишком много. Все меры предосторожности я оставлял на них, потому что они, похоже, воспринимали секс, как спорт. Я знал, что забеременеть они не рискнут. Им не хотелось последствий. Они предпочитали только получать удовольствие. Но одна… отличалась от остальных. Ванесса. Мы встречались недолго, но она не предохранялась. И я зачал ребёнка.

Во рту у него пересохло. Горло будто опухло, мешая говорить.

– Я думаю о моей дочери каждый день. Лежу без сна по ночам, гадая, все ли с ней в порядке, есть ли у неё шанс стать счастливой, в безопасности ли она? С Ванессой… она не может быть в безопасности. Я пытался её найти. Не смог. Потерпел неудачу как отец, как мужчина.

– Может, все и выправится, – мягко вставила Эми.

– Меня не покидало ощущение, что нет. Я видел её лишь однажды, короткое время, когда она была младенцем. Как я могу так сильно любить дочь, если видел её только раз?

– Главное то, что можешь. В тебе заложена способность любить.

– У неё синдром Дауна. Я думал, она выглядела как ангел, писаной красавицей. Я сомневаюсь, что она знает о моём существовании. Мне так хотелось её увидеть, десять лет я хотел повидаться с ней, но в душе не верил, что такое возможно. А теперь… все меняется.

Эми сжала его руки.

– Не все. Мы с тобой останемся прежними.

ЧАСТЬ 2

Лесная глубь прекрасна и темна. Но много дел набралось у меня.

Роберт Фрост

Остановившись снежным вечером в лесу.

Глава 33

Покрывало натянуто и подоткнуто, подушки взбиты. Пыли нигде нет.

От Пигги требуется поддерживать в комнате чистоту, периодически её мать устраивает доскональные проверки, и нарушение установленных стандартов жестоко карается.

Харроу подозревает, что ребёнок содержал бы комнату в идеальной чистоте, даже если бы такое требование и не выставлялось. Угроза наказания как раз не является гарантией чистоты.

В девочке чувствуется стремление к порядку, неизменности, она хочет, чтобы всё было как всегда. Стремление это проявляется в коллажах, которые она создаёт, в классических рисунках вышивки, которой она украшает платья своих кукол.

– Пигги, ты не можешь съесть только сэндвич, – указывает Лунная девушка. – Ты не знаешь, что такое сбалансированная диета, но я-то знаю. Съешь немного салата.

– Я съем, – отвечает Пигги, но даже не пытается открыть пластиковый контейнер.

Находясь в компании Лунной девушки, ребёнок редко поднимает голову и ещё реже встречается с матерью взглядом. Девочка знает, что мать хочет видеть её кроткой и унижающей себя.

Как и с поддержанием чистоты, Пигги не пришлось учиться кротости, чтобы ублажить мать. Эта черта характера естественна для неё, как перья для птицы.

А вот самоунижению, навязываемому ей, она сопротивляется. Есть в ней внутреннее достоинство, которое вроде бы не могло выжить после десяти таких лет.

Она принимает презрительное отношение, оскорбления, злобу, которыми переполнены визиты матери, гнев и раздражение, словно она их заслужила, но отказывается опозорить себя. Другие могут честить её, как хотят, но унижаться она не собирается.

Харроу подозревает, что именно внутреннее достоинство девочки, напрочь лишённое гордыни, и позволяет ей выжить. Её мать знает о том, что оно присуще дочери, и больше всего на свете хочет растоптать его, а уж потом уничтожить ребёнка.

Лунная девушка останется всем довольна при условии, что сначала лишит девочку внутреннего достоинства и только после этого сожжёт. Душа должна получить смертельное ранение до того, как губительный огонь доберётся до тела.

Пигги открывает пакет с картофельными чипсами и слышит от матери:

– Вот почему ты толстая.

Ребёнок не колеблется, из духа противоречия не набивает чипсами полный рот. Спокойно ест, опустив голову.

Лунная девушка с ещё большим усердием продолжает выпарывать разноцветные узоры на платье куклы.

Пигги разрешено иметь игрушки только по одной причине: чтобы мать могла забрать их в наказание. Других игрушек у девочки нет.

Всякий раз, когда Лунная девушка видит, что одна из кукол нравится девочке больше других, она приступает к активным действиям. Вот и теперь, похоже, решила, что кукла, с платья которой она спарывает вышивку, любимая.

Случается, ребёнок тихонько плачет. Никогда не рыдает. Нижняя губа дрожит, слезы катятся по щекам, но не более того.

Харроу уверен, что часто, если не всегда, слезы ложные, вызываемые усилием воли. Пигги знает, что слезы нужны, что для матери они – манна небесная.

Впрочем, так оно и есть, не только метафорически. Он никогда не видел, чтобы Лунная девушка целовала дочь, но дважды в его присутствии она слизывала слезы из уголков её глаз.

Если бы Пигги иной раз не вознаграждала мать своими слезами, к этому времени она могла и умереть. Слезы убеждали Лунную девушку, что со временем дочь удастся сломать, а если именно этого она желала больше всего на свете, то ей следовало ещё потерпеть какое-то время.

Сдерживаемая страсть к насилию копится и копится в Лунной девушке. Харроу даже представить не может, что произойдёт, когда она вырвется наружу.

Распоров вышивку, Лунная девушка берётся за платье. Разрывает каждый шов, уже не ножницами – руками, скрипя от удовлетворённости зубами.

Возможно, она уже начала подозревать, что ей не удастся лишить дочь внутреннего достоинства. Только этим можно объяснить её решение сжечь Пигги следующим вечером.

Хотя Харроу не жалуется на недостаток воображения, он не может нарисовать себе те ужасы, которые будут ждать девочку перед тем, как огонь охватит её. Десять лет Лунная девушка сдерживала себя, так что уж в последние часы жизни дочери она наверняка даст себе волю. Харроу не удивится, если она начнёт рвать дочь на куски и бросать их в огонь.

Сидя за столом, девочка открывает пакет с печеньем, опять оставляя без внимания картофельный салат. Она интуитивно чувствует ловушки матери.

Лунная девушка уже держит в руках голую куклу. Конечности на шарнирах, так их можно передвинуть в любое положение. Но она сгибает назад руку в локте и отламывает кисть и нижнюю часть руки.

– Толстая, маленькая сладкоежка, – шипит она.

Харроу находит безжалостность эротичной.

– Пигги у корыта.

Власть – единственное, что его восхищает, единственное, что имеет значение, а насилие, эмоциональное, психологическое, физическое, – есть чистейшее проявление власти. Абсолютное насилие – абсолютная власть.

Наблюдая в этот момент за Лунной девушкой, он более всего хочет увести её в их комнату без окон, в их идеальную темноту, где они смогут заняться тем, для чего созданы, в полной мере проявить себя, и кромешной тьме наброситься друг на друга, словно два зверя.