Текст книги "Самый темный вечер в году"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 2

Керамические солонки и перечницы, изготовленные в форме пары собачек, сидящие эрдели, коротконогие гончие, улыбающиеся голдены, важные пудели, овчарки, спаниели, терьеры, ирландские волкодавы, многие и многие другие ровными рядами расположились на полках… другие стояли в беспорядке на разделочном столике.

Дрожа всем телом, с бледным и влажным от слез лицом, Джанет перенесла пару кавказских овчарок с разделочного столика на кухонный стол.

Высоко занесённая монтировка пошла вниз, как только солонка и перечница коснулись стола, и едва разминулась с быстро отдёрнутыми пальцами женщины. Сначала по кухне разлетелись соль и керамическая шрапнель, потом перец и острые осколки.

За двойным ударом монтировки по дереву последовал короткий приказ Карла: «Новую пару!»

Стоя в тёмном коридоре, Эми Редуинг чувствовала, что коллекция очень дорога Джанет, элемент порядка в её хаотической жизни. В маленьких керамических собачках женщина находила хоть какую-то надежду на лучшее будущее.

Карл, вероятно, это понимал. И не только разбивал керамические фигурки, но и топтал душу жены.

Зажав в руках красного матерчатого кролика, который мог быть собачьей игрушкой, маленькая девочка укрылась за холодильником. Её яркие глаза смотрели не на окружающий мир, а в свою душу.

Негромко, но отчётливо она пела на языке, которого Эми не знала. Мелодия напоминала кельтские.

Мальчик Джимми спрятался где-то ещё.

Отдавая себе отчёт, что муж размозжит ей пальцы, если она не успеет отдёрнуть руку от очередных солонки и пепельницы, Джанет буквально бросила двух далматинцев на стол. Вскрикнула, потому что монтировка задела её правую руку, отступила к плите, сложила руки на груди.

Когда монтировка опустилась на дубовый стол, не задев ни солонку, ни пепельницу, Карл схватил одного из далматинцев и швырнул жене в лицо. Фигурка отлетела от её лба, разбилась о стенку духовки, и осколки упали на пол.

Эми вошла на кухню, Брайан протиснулся мимо, сказал:

– Оставьте её в покое, Карл.

Голова пьяницы повернулась, губы разошлись в крокодильей улыбке, глаза холодно блеснули.

У Эми возникло ощущение, что в теле Брокмана жил не только он сам, будто он открыл дверь ночному гостю, который превратил его сердце в своё логово.

– Она твоя жена? – спросил Карл Брайана. – Это твой дом? Моя Тереза… она твоя дочь?

Девочка запела громче, голос звенел, как колокольчик, а глаза по-прежнему застилал странный туман.

– Это ваш дом, Карл, – ответил Брайан. – И все здесь ваше. Так зачем разрушать свою собственность?

Карл уже хотел что-то сказать, но лишь устало вздохнул.

Приливная волна заполнявшей его злобы пошла на убыль, лицо стало гладким, как выровненный водой песок.

Так что ответил он уже ровным, лишённым эмоций голосом:

– Видишь ли… иногда ситуация такова… что нет ничего лучше разрушения.

Брайан шагнул к разделявшему их столу.

– Ситуация, говорите. Помогите мне понять, как стала она такой?

Прикрытые веками глаза казались сонными, но мозг определённо лихорадочно работал, просчитывая дальнейший ход событий.

– Не так… все не так, – пробормотал Карл.

– Что именно?

В голосе Карла слышались меланхолические нотки.

– Ты просыпаешься глубокой ночью, в кромешной тьме и тишине, начинаешь думать и чувствуешь, как же все не так, и нет возможности исправить что-то к лучшему. Нет никакой возможности.

Серебристый голосок Терезы становился все громче, и по спине Эми пробежал холодок. В песне девочки она не понимала ни слова, но слова эти передавали острое чувство потери.

Брокман посмотрел на дочь. Глаза заблестели от слез. Жалел то ли девочку, то ли себя, а может, его проняла песня.

Возможно, в голосе девочке было что-то пророческое, возможно, интуиция Эми обострилась от общения с таким количеством собак. Но внезапно она поняла, что ярость Карла не утихла, наоборот, спрятавшись, набирала силу, чтобы выплеснуться наружу.

Она знала, что монтировка без предупреждения взметнётся в воздух и ударит жену по голове, раскроит череп, проникнет в мозг, убьёт.

И мысль эта со скоростью света передалась Брайану. Он среагировал, когда Эми ещё набирала полную грудь воздуха, чтобы озвучить её. Обегать стол времени не было. Поэтому Брайан прыгнул сначала на стул, потом с него на стол.

Слеза упала на руку, которая держала монтировку. Пальцы сжались на тупом конце.

Глаза Джанет широко раскрылись. Но Карл растоптал её волю. Она стояла, не шевелясь, не в силах вдохнуть, беззащитная, придавленная отчаянием.

И пока Брайан забирался на стол, Эми вдруг подумала, что монтировка может опуститься не только на Джанет, но и на ребёнка, и двинулась к Терезе.

Вскочив на стол, Брайан схватил монтировку, которая поднималась, чтобы обрушиться на Терезу, и прыгнул на Брокмана. Они повалились на пол, усыпанный осколками стекла и керамики, ломтиками лайма, залитый текилой.

Эми услышала, как парадная дверь открылась, и в дальнем конце коридора раздался голос: «Полиция». Они прибыли без сирен.

– Сюда, – позвала она, прижала к себе Терезу, и девочка перешла на шёпот, а потом и вовсе замолчала.

Джанет застыла, словно по-прежнему ждала удара, но Брайан уже поднялся, с монтировкой в руке.

Скрипя кожаными ремнями, положив руки на рукоятки пистолетов, которые ещё оставались в кобуре, двое полицейских вошли на кухню, крупные, готовые к любым неожиданностям мужчины. Один велел Брайану положить монтировку на стол, что тот и сделал.

Карл Брокман поднялся на ноги. Левая рука кровоточила, порезанная осколком стекла. Если раньше лицо горело от злости, то теперь посерело, а уголки рта опустились от жалости к себе.

– Помоги мне, Джан, – взмолился он, протягивая к ней окровавленную руку. – Что мне теперь делать? Бэби, помоги мне.

Она шагнула к нему, остановилась. Посмотрела на Эми, потом на Терезу.

Девочка больше не пела, заткнув рот большим мальцем, и закрыла глаза. Все это время лицо её оставалось бесстрастным, словно она и не видела всего этого насилия, на подозревала о том, что удар монтировки может оборвать её жизнь.

Только одно свидетельствовало о том, что девочка не полностью утратила связь с реальностью: второй рукой она крепко держалась за руку Эми.

– Это мой муж, – Джанет указала на Карла. – Он меня ударил, – она поднесла руку ко рту, опустила. – Мой муж ударил меня.

– Джан, пожалуйста, не делай этого.

– Он ударил моего маленького мальчика. Раскровил ему нос. Нашему Джимми.

Один из копов взял монтировку со стола, бросил в угол, за пределами досягаемости, и велел Карлу сесть на стул.

Теперь пришло время вопросов и неадекватных ответов, что привело к новому кошмару: признанию того, что брачные обеты нарушались, а семейная жизнь рушилась окончательно.

После того, как Эми рассказала свою историю, и копы начали выслушивать остальных, она вывела Терезу из кухни, пошла по коридору в поисках мальчика. Он мог спрятаться где-то в доме, но интуиция потянула её к распахнутой парадной двери.

На крыльце пахло распускавшимся ночью жасмином, который оплетал декоративные решётки. Раньше она этот аромат не чувствовала.

Ветер стих. Эвкалипты застыли, стояли мрачные, как пришедшие на похороны люди.

За тёмной патрульной машиной, припаркованной у тротуара, на освещённой луной мостовой, вроде бы играли мальчик и собака.

Эми увидела, что задняя дверца внедорожника открыта. Мальчик, должно быть, выпустил собаку из багажного отделения.

Присмотревшись, Эми поняла, что Джимми не играл с ретривером, а пытался убежать. Собака же его не пускала, блокировала дорогу, пыталась вернуть к дому.

Мальчик упал на мостовую и остался лежать на боку. Подтянул колени к груди, свернулся калачиком.

Собака легла рядом, словно охраняя его.

Эми посадила Терезу на ступеньку крыльца.

– Посиди здесь, маленькая, хорошо? Никуда не уходи.

Девочка не ответила, возможно, не могла ответить.

Сквозь ночь, тихую, как заброшенная церковь, Эми поспешила на улицу.

Никки наблюдала на ней. Под луной золотистая шерсть стала серебряной, и создавалось ощущение, что сияние этой небесной лампы доставалось только собаке, а на все остальное в ночи падал уже отражённый ею свет.

Присев рядом с Джимми, Эми услышала, что мальчик плачет. Положила руку ему на плечо, и он не дёрнулся от её прикосновения.

Она и собака смотрели друг на друга поверх горюющего мальчика.

Комичного выражения, свойственного собакам этой породы, не было и в помине. В посадке головы ощущалось благородство, в глазах читалась серьёзность.

В соседних домах не светилось ни одного окна, улицу наполняла тишина звёзд, нарушаемая только всхлипываниями мальчика, которые, впрочем, утихли, как только Эми погладила его по волосам.

– Никки, – прошептала она.

Собака не навострила уши, не подняла голову, никак не отреагировала, но смотрела на неё, смотрела и смотрела.

Через какое-то время Эми усадила мальчика на мостовую.

– Обними меня за шею, малыш.

Она легко подняла худенького мальчика, усадила на согнутую в локте руку.

– Такое больше никогда не повторится, малыш. Все кончено.

Собака первой направилась к «Экспедишн», последние несколько футов пробежала, запрыгнула в багажное отделение.

Наблюдала оттуда, как Эми усаживала мальчика на заднее сиденье.

– Никогда не повторится, – Эми поцеловала мальчика в лоб. – Обещаю тебе, малыш.

Обещание это удивило и испугало её. Она не имела к мальчику никакого отношения, линии их жизней после пересечения могли идти параллельно лишь на очень коротком участке. Она не могла помочь чужому мальчику, как помогала собакам, а иногда она не могла спасти и собак.

И, однако, услышала, как повторила: «Я обещаю».

Закрыла дверцу, постояла у заднего борта, дрожа в тёплой сентябрьской ночи, глядя на Терезу, которая сидела на крыльце.

Луна нарисовала лёд на бетонной подъездной дорожке и изморось на листьях эвкалиптов.

Эми помнила зимнюю ночь с кровью на снегу и криками морских чаек, вспугнутых выстрелом, подсвеченных вращающимся лучом маяка и поднимающихся на белых крыльях все выше и выше, будто почётный караул ангелов, сопровождающих возносящуюся на небеса безгрешную душу.

Глава 3

Компания «Брайан Маккарти и эсоушиейтс» занимала нижний этаж скромного двухэтажного дома в Ньюпорт-Бич. Сам Брайан жил на верхнем.

Эми свернула на крошечную автостоянку за зданием, нажала на педаль тормоза, не заглушая двигателя, поставила внедорожник на ручник. Оставив Джанет, обоих детей и собаку в машине, проводила Брайана к наружной лестнице, которая вела в его квартиру. Над верхней площадкой длинного пролёта горел фонарь, но нижняя часть лестницы оставалась в темноте.

– От тебя пахнет текилой.

– Думаю, у меня в ботинке ломтик лайма.

– Забраться на стол, чтобы прыгнуть на него… это безрассудство.

– Старался произвести впечатление на свою даму.

– У тебя получилось.

– Очень хочется тебя поцеловать.

– Если мы не выработаем такого количества тепла, что привлечём к себе полицию, борющуюся с глобальным потеплением, я только «за».

Он посмотрел на «Экспедишн».

– Все смотрят.

– После Карла им нужно увидеть целующихся людей.

Он её поцеловал. Целоваться она умела.

– Даже собака смотрит.

– Она удивительная… если я заплатила две тысячи за неё, сколько много мне придётся заплатить за тебя?

– Ты в любое время можешь надеть на меня ошейник.

– Пожалуй, на сегодня мы нацеловались, – но она ещё раз поцеловала его, прежде чем вернуться к «Экспедишн».

Проводив автомобиль взглядом, он поднялся по лестнице. Квартира у него была просторная, с паркетными полами красного дерева и жёлтыми стенами.

Минимум мебели и японское декоративное искусство приличествовали скорее монашеской келье, а не обиталищу холостяка. Он отремонтировал и обставил эти комнаты до того, как встретил Эми. Теперь ему не хотелось быть ни монахом, ни холостяком.

Сняв замаринованную в текиле одежду, Брайан принял душ, в надежде, что горячая вода нагонит на него сон.

Но всё равно чувствовал себя свежим, как огурчик, глаза совершенно не хотели закрываться. Он надел джинсы и гавайскую рубашку. Посмотрел на часы. Без четырёх минут три. А по ощущением он, прекрасно выспавшись, только-только поднялся, готовый к длинному рабочему ДНЮ.

С кружкой свежесваренного кофе Брайан сел за компьютер в кабинете. Понимал, что должен немного поработать, чтобы спало напряжение.

В почтовом ящике его ожидали два письма. Оба от Пигкипера [3]3
  Поскольку в электронной почте используется английский язык, письма Брайан получил от pigkeeper. Дословно, то ли свиновод, то ли хранитель свиньи, то ли хозяин свиньи.


[Закрыть].

Ванесса. Она не писала ему более пяти месяцев.

Он уже начал думать, что больше никогда не получит от неё ни строки.

Какое-то время Брайан смотрел на экран, не желая вновь пускать её в свою жизнь. Если он не стал бы читать её письма, не стал бы отвечать на них, то со временем смог бы полностью и окончательно избавиться от неё.

Однако с ней ушла бы надежда. Ушла бы навсегда. Так что за вычёркивание Ванессы из своей жизни ему пришлось бы заплатить слишком высокую цену.

Он открыл первое электронное письмо.

«Пигги [4]4
  Пигги – имя собственное, на английском (Piggy) означает «свинка».


[Закрыть]хочет щенка. Как глупо, не так ли? Как свинка может заботиться о щенке, если щенок умнее? Я могу назвать комнатные растения, которые умнее Пигги».

Брайан закрыл глаза. Слишком поздно. Он раскрылся перед ней, и она вновь ожила в светлых комнатах его разума, а не только в тёмном углу памяти.

«Как поживаешь, Брай? Уже заболел раком? На следующей неделе тебе исполнится только тридцать четыре, но молодые постоянно умирают от рака. Так что могу надеяться».

Распечатав её послание, Брайан отправил электронное письмо в папку «Ванесса».

Чтобы не расплескать кофе, держал кружку двумя руками. Вкус был отличный, но теперь он нуждался в чём-то более крепком.

Из серванта в углу столовой достал бутылку коньяка. Вернувшись в кабинет, добавил в кофе щедрую дозу «Реми Мартин».

Сам он практически не пил. «Реми» держал для гостей. Сегодняшняя гостья пришла незваной, пусть и виртуально.

Какое-то время Брайан ходил по квартире, маленькими глотками пил кофе, дожидаясь, пока коньяк успокоит нервы.

Эми говорила чистую правду: Карл Брокман не был достойным противником. От него пахло текилой. Тогда как от Ванессы, даже на расстоянии, разило серой.

Собравшись с духом, Брайан вернулся к компьютеру и открыл второе электронное письмо.

«Эй, Брай. Забыла рассказать тебе кое-что забавное».

Не читая дальше, он кликнул мышкой на «Файл», потом на «Печать» и отправил второе электронное письмо вслед за первым в папку «Ванесса».

Тишина окутывала его квартиру. Ни единого звука не доносилось ни из конторы на первом этаже, ни с тёмной улицы.

Он закрыл глаза. Но только настоящая слепота могла избавить его от необходимости прочитать распечатку второго электронного письма.

«В июле Пигги весь день строила песочные замки на маленьком пляже, который есть в этом новом месте, и в результате страшно обгорела на солнце. Потом долго не могла спать, плакала по ночам, наконец начала облезать, потом чесаться. Оставалось только удивляться, что от неё не пахло жареным беконом».

Он плыл по волнам прошлого, под ним лежала бездна воспоминаний.

«Теперь Пигги снова розовая и гладкая, но на шее родинка, которая вроде бы изменяется. Может, тот солнечный ожог привёл к меланоме [5]5
  Меланома – злокачественное заболевание кожи. В США по числу заболевших меланомой Калифорния уверенно держит первое место.


[Закрыть]. Буду держать тебя в курсе».

Брайан положил вторую распечатку к первой. С тем чтобы прочитать позже, в поисках других ключевых слов, помимо «маленького пляжа».

На кухне вылил в раковину всё, что оставалось в кружке. Кофе ему больше не требовался, пить коньяк не хотелось.

Вина – лошадь, не знающая усталости. Горе переходит в печаль, а печаль – выносливый всадник.

Брайан открыл холодильник, закрыл. Не мог есть, так же, как и спать.

Возвращаться в кабинет и браться за один из текущих проектов желания не было. Архитектура могла быть застывшей музыкой, как когда-то сказал Гёте, но сейчас Брайан её не слышал.

Из ящика буфета он достал большой альбом для рисования и набор карандашей. И первое, и второе он держал в каждой комнате своей квартиры.

Сел за стол и начал набрасывать дом, который собирался спроектировать для Эми: место для собак, где ни у кого не поднимется на них рука, где они получат всю полагающуюся им любовь.

Эми принадлежал участок земли, включающий вершину холма, на котором росли дубы, и их тени по утрам далеко тянулись по пологому склону-лугу, чтобы к полудню сойти на нет. Эми делилась с ним мыслями о том, каким ей хочется увидеть этот дом.

Тем не менее через какое-то время от набросков дома Брайан перешёл к портрету, стал рисовать не земной рай для собак, а одну собаку. Дар портретиста у него был, но животных он не рисовал никогда.

И когда карандаш зашуршал по бумаге, на Брайана вдруг накатило ощущение сверхъестественного, и произошло что-то странное.

Глава 4

Высадив Брайана у его дома, Эми позвонила Лотти Августин, своей соседке, и объяснила, что привезёт троих спасённых, которые нуждаются в убежище, только на этот раз не собак.

Лотти служила в добровольческой армии, которая выполняла всю работу «Золотого сердца», благотворительной организации, основанной Эми. В прошлом её не раз будили после полуночи с просьбой о неотложной помощи, и она откликалась с радостью.

Овдовев пятнадцатью годами раньше, выйдя на пенсию, проработав всю жизнь медсестрой, Лотти полностью посвятила себя заботе о собаках и находила новое для себя занятие столь же важным, как добросовестное выполнение обязанностей хорошей жены и умелой медсестры.

Поездка от дома Брайана до дома Лотти началась в молчании: маленькая Тереза спала на заднем сиденье, Джимми сидел рядом с ней, глубоко задумавшись, Джанет, на переднем пассажирском сиденье, выглядела совсем потерянной и изучала пустынные улицы, словно попала в чужую страну.

Находясь в компании других людей, Эми молчание не любила. У неё всегда возникало ощущение, что сидящий рядом может задать ужасный вопрос, ответ на который, если она его даст, разобьёт её жизнь точно так же, как сильно брошенный камень разбивает стеклянное окно.

Соответственно, она пыталась завязать разговор, чего только ни касалась, включая Антуана, собаку-поводыря, помогающего Марко водить автомобиль в Филиппинах, но ни дети, ни их мать приманку не проглатывали.

Когда они остановились на красный свет, Джанет протянула Эми две тысячи долларов, которые та дала Карлу.

– Они ваши, – покачала головой Эми.

– Я не могу их принять.

– Я купила собаку.

– Карл сейчас в тюрьме.

– Он скоро выйдет под залог.

– Но собака ему не нужна.

– Потому что я купила её.

– Он захочет посчитаться со мной… после того, что я делала.

– Он вас не найдёт. Я обещаю.

– Теперь мы не можем позволить себе собаку.

– Нет проблем. Я её купила.

– Я бы всё равно её вам отдала.

– Сделка совершена.

– Это большие деньги.

– Не так чтобы очень. По завершении сделки я никогда не прошу сбавить цену.

Женщина сжала деньги в левой руке, левую накрыла правой, положила руки на колени, опустила голову.

Красный свет сменился зелёным, и Эми, переезжая пустынный перекрёсток, услышала: «Спасибо».

– Поверьте мне, милая, – Эми думала о собаке в багажном отделении, – я от этой сделки в большем выигрыше.

Она посмотрела в зеркало заднего обзора, увидела голову собаки над спинкой заднего сиденья. Их взгляды встретились, а уж потом Эми сосредоточила внимание на дороге.

– Как давно у вас Никки? – спросила Эми.

– Чуть больше четырёх месяцев.

– И откуда она взялась?

– Карл не сказал. Просто привёл домой.

Они ехали на юг по Прибрежной автостраде, справа росли кусты и трава. За травой начинался пляж, упирающийся в океан.

– Сколько ей лет?

– Карл говорил, года два.

– То есть она попала к вам с кличкой.

– Нет. Он не знал, как её звали раньше.

Вода была чёрной, небо – черным, а художница-луна, скатываясь к горизонту, разрисовывала гребни волн.

– Так кто её так назвал?

Ответ Джанет удивил Эми.

– Риза. Тереза.

Девочка за вечер не произнесла ни слова, только пела высоким, чистым голосом, возможно, кельтскую песню, а в остальном вела себя, как классическая аутистка.

– Почему Никки?

– Риза говорит, что так её звали всегда.

– Всегда?

– Да.

– По какой-то причине… я не думаю, что Тереза много говорит.

– Вы правы. Иногда молчит неделями, потом произнесёт несколько слов и вновь замолкает.

Собака по-прежнему пристально смотрела в зеркало заднего обзора. Луна продолжала скатываться и океан. В небе сияли звезды.

А в сердце Эми крепло ощущение чуда, которое она ещё не могла принять на веру. Неужели призрачная надежда обернулась явью и её Никки вернулась к ней?

Глава 5

Лунная девушка может заниматься любовью только в полнейшей темноте. Она верит, что секс при свете, когда она была моложе, навеки порушил её жизнь.

А потому малейший отсвет у плотно зашторенного окна напрочь убивает её желание.

Единственный яркий лучик между двух занавесок, и от сладострастия не остаётся и следа.

Свет, врывающийся из другой комнаты, скажем, через щель под дверью, даже через замочную скважину, пронзает её, словно игла, и заставляет отпрянуть от любовника.

Когда кровь Лунной девушки горяча, её могут остудить и светящиеся цифры часов на прикроватном столике.

Фосфоресцирующий циферблат наручных часов, крошечная лампочка детектора дыма, светящиеся глаза кошки вызывают у неё вскрик раздражения и выжимают либидо досуха.

Харроу думает о ней, как о Лунной девушке, потому что легко представляет её стоящей в ночи, обнажённой, на высоком обрыве, и воющей на луну. Он не знает, как психиатр назовёт её особый тип безумия, но в том, что она безумна, сомнений у него нет.

Он никогда не называл её Лунной девушкой. Интуиция подсказывает ему, что это опасно, возможно, даже фатально.

Днём и в темноте она может сойти за психически здорового человека. Даже достаточно убедительно продемонстрирует, что с головой у неё все в порядке. Красота помогает ввести в заблуждение. Букеты гортензии, особенно пурпурной, но также белой и розовой, радуют глаз, но цветок этот смертельно ядовит, как ландыш майский или цветы канадской волчьей стопы. И лепестки жёлтого жасмина, заваренные в чае или добавленные в салат, могут убить за какие-то десять минут.

Лунная девушка больше других цветов любит чёрную розу, хотя она не ядовита.

Харроу видел, как Лунная девушка так крепко сжимала стебель такой розы, что с её руки, проткнутой шипами, капала кровь.

У неё, как и у него, высокий болевой порог. Укол розы удовольствия ей не доставит, она его просто не почувствует.

Она держит в узде своё тело и разум, но эмоции совершенно не контролирует. И, следовательно, она неуравновешенная. А душевное равновесие – показатель психического здоровья.

Этой ночью, в комнате без единого окна, куда не может проникнуть свет звёзд, где часы со светящимися стрелками отправились в ящик прикроватного столика, они не занимаются любовью, ибо любовь не имеет ничего общего с их яростным совокуплением.

Ни одна женщина не возбуждала Харроу, как Лунная девушка. Есть в ней ненасытность чёрной вдовы, всепоглощающая страстность паучихи, которая во время коитуса убивает и пожирает самца.

Харроу где-то в глубине души ждёт, что в одну из ночей Лунная девушка спрячет нож под матрасом или у кровати. И в кромешной тьме, в кульминационный момент, он услышит её шёпот: «Дорогой» – и почувствует, как тонкое лезвие находит зазор между рёбрами и вспарывает его раздувшееся сердце.

Как и всегда, ожидание секса оказывается более волнующим, чем сам процесс. В конце он ощущает странную пустоту, приходит к выводу, что квинтэссенция акта опять ускользнула от него.

Кончив, оба лежат в кромешной тьме, молча, словно ступили из космического корабля в безвоздушное пространство.

Лунная девушка вообще к разговорам не склонна, говорит, только если ей есть что сказать.

Находясь рядом, Харроу берет с неё пример. Меньше слов – меньше риска, что простое наблюдение будет истолковано как оскорбление или суждение.

К суждениям Лунная девушка очень уж чувствительна. Совет, если он приходится ей не по нраву, воспринимается, будто упрёк. Дружеское наставление интерпретируется как суровая критика.

Сейчас, в послекоитусном блаженстве, Харроу не боится, что она могла спрятать в кровати нож. Лунная девушка насытилась, а потому едва ли захочет убивать.

После секса ему уже не хочется спать. Лунная девушка по большей части спит днём, а ночью наслаждается жизнью. И Харроу перестроился, чтобы жить по её часам.

Однако пусть и кипящая энергией, она лежит неподвижно, как голодный хищник на ветви, ожидающий появления потерявшей бдительность дичи.

Наконец она нарушает тишину:

– Давай сожжём.

– Сожжём что?

– То, что нужно сжечь.

– Хорошо.

– Не её, если ты об этом думаешь.

– Я не думаю.

– С ней разберёмся позже.

– Хорошо, – повторяет он.

– Я про дом.

– Где?

– Мы это узнаем.

– Как?

– Когда увидим его.

Она садится, её пальцы ищут выключатель настольной лампы, с лёгкостью и элегантностью, присущей слепой женщине, пальцы которой следуют к точке во фразе, записанной шрифтом Брайля.

Когда он видит её в мягком свете, в нём снова просыпается желание. Но она никогда не достаётся ему, когда он этого хочет. Его удовлетворение целиком и полностью зависит от её потребности, а в этот момент на уме у неё только одно: сжечь дом.

Всю жизнь Харроу был одиночкой и использовал других, даже когда его считали другом или членом семьи. Позиционировал себя вне этого мира и действовал исключительно в собственных интересах… до появления Лунной девушки.

Его с ней отношения – не дружеские, не семейные, что-то более примитивное. Если два индивидуума могут составить стаю, тогда он и Лунная девушка – волки, хотя более ужасные, чем настоящие, потому что последние убивают только для того, чтобы утолить голод.

Он одевается, не отрывая от неё глаз, потому что зрелище это не менее эротично, чем стриптиз. Даже грубая материя скользит по её конечностям, как шёлк, а в каждой застёгнутой пуговице – обещание снова расстегнуться.

Их куртки висят на колышках, вбитых в стену: лыжная – его, чёрная кожаная, отделанная овчиной, – её.

Когда они выходят из дома, в бесцветной ночи, под луной, её светлые волосы становятся платиновыми, а глаза (бутылочно-зелёные при свете лампы) – ярко-серыми.

– Рулишь ты, – говорит она, направляясь к отдельно стоящему гаражу.

– Как скажешь.

Когда они входят в боковую дверь, он зажигает свет.

– Нам понадобится бензин, – напоминает она.

Из-под верстака Харроу достаёт красную пластиковую двухгаллоновую [6]6
  1 галлон = 3,785 л.


[Закрыть]канистру, в которой держит бензин для газонокосилки. Судя по весу канистры и по плеску её содержимого, заполнена она где-то на четверть.

Топливные баки у внедорожника «Лексус», и двухместного «Мерседеса» залиты доверху. Харроу опускает один конец резинового шланга в бак «Лексуса».

Лунная девушка стоит над ним, наблюдая, как он подносит ко рту второй конец шланга. Руки она держит в карманах куртки.

Харроу гадает: если он ошибётся и засосёт слишком сильно, если бензин попадёт ему в рот, достанет ли она из кармана бутановую зажигалку и чиркнет ли ею, чтобы поджечь горючий туман, который вырвется у него изо рта, опалит ему губы и язык?

Он ощущает появление едких паров и вовремя вытаскивает конец шланга изо рта, успевает вставить в горловину канистры в тот самый момент, когда из шланга начинает течь бензин.

Когда смотрит на неё, она встречается с ним взглядом. Ничего не говорит, как и он.

Он может не опасаться её, как и она – его, пока они нужны друг другу для охоты. У неё есть своя дичь, объект ненависти, у Харроу – свой, и это не тот дом, который они хотят сжечь этой ночью, а другие, более конкретные цели. Действуя не порознь, а сообща, им проще добиться желаемого результата, и при этом они ещё могут доставить друг другу удовольствие.

Он ставит полную канистру в спортивный автомобиль, в багажную нишу за двумя ковшеобразными сиденьями.

Однополосная асфальтированная дорога, с карманами [7]7
  Карман – местное уширение проезжей части.


[Закрыть], спусками, подъёмами и поворотами, через милю выводит их к воротам, и они раскрываются, когда Лунная девушка нажимает кнопку на дистанционном пульте управления, с помощью которого она чуть раньше открыла ворота гаража.

Ещё полмили, и они выезжают на двухполосное шоссе.

– Налево, – командует она, и он поворачивает налево, то есть на север.

Полночи уже позади, но времени предостаточно.

На востоке холмы поднимаются. На западе понижаются.

В лунном свете сухая трава такая же платиновая, как волосы Лунной девушки, словно холмы-подушки, на которые кладут головы тысячи блондинок.

Народу здесь живёт мало. В данный момент они не видят ни одного дома.

– Насколько лучше стал бы мир, если бы все умерли, – изрекает Лунная девушка.