Текст книги "Твое сердце принадлежит мне"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 25

Когда луна уже появилась над восточным горизонтом, но только собралась забраться выше, и листва перечного дерева отсекала от них большую часть еще ярких звезд, пришла пора поговорить о смерти.

После обеда, когда на столе остались только свечи и вино, Райан сжал левую руку Саманты своей.

– Я наслаждался каждым мгновением, которое мы провели вместе.

– Легко представить, что должно за этим последовать, но эти шлепанцы – не та обувь, в которой можно дать хорошего пинка.

Он не собирался рассказывать о дурацкой поездке в Лас-Вегас, о подозрениях, что его отравили. Если бы он умер в течение года, ему хотелось остаться в памяти Саманты хорошим человеком, пусть на самом деле он им и не был.

К жизни Саманта относилась точно так же, как и к океану, когда вставала на борд, – не подстраивалась под него, но относилась с уважением к его непредсказуемой натуре. Вот и Райан объяснил сложившуюся ситуацию коротко и прямо. Не окрасил новость в трагические цвета, не стал подливать излишнего оптимизма, надежды на неминуемо благополучный исход.

Ее рука напряглась, обхватила его, словно она удерживала Райана в этом мире. Глаза наполнились слезами, Саманта пыталась их сдержать, вот они и мерцали в свете свечей, как грани хрустальных бокалов.

Она понимала, что для него сообщать эту новость так же тяжело, как для нее – выслушивать ее. Ранее их восхищало друг в друге одно и то же: независимость и согласие с тем, что жизнь – это борьба, требующая оптимизма и уверенности в себе.

Радуясь, что Саманта удержалась и не расплакалась, довольный тем, что она внимательно слушала, вместо того чтобы прерывать его вопросами, Райан, конечно же, отдал должное усилиям Саманты, затраченным на подавление слез.

Известие ее потрясло, Райан видел, с какой частотой пульсировала вздувшаяся жилка на ее грациозной шее. И кимоно не скрывало дрожь тела Саманты. Даже в свете свечей колокольчики, вышитые на рукавах, каждая складка блестящего шелка подчеркивали эту дрожь.

Когда Райан закончил, Саманта шумно вдохнула, перевела взгляд с его глаз на их переплетенные руки и задала, наверное, главный вопрос:

– Какова вероятность того, что ты получишь новое сердце?

– Ежегодно в трансплантации сердца нуждаются четыре тысячи американцев. Им могут предложить около двух тысяч донорских сердец.

– Пятьдесят процентов, – кивнула Саманта.

– Меньше. Необходима совместимость донорского сердца с моей иммунной системой, чтобы свести к минимуму возможность отторжения.

– И какое сердце может тебе подойти?

– У меня самая распространенная группа крови. Это хорошо. Но есть и другие критерии. Однако, даже если все они совпадут, сердце может уйти тому, кто стоит в списке выше меня, если подойдет по тем же параметрам.

– Ты уже в списке?

– На временной основе. На следующей неделе я должен пройти психологическое тестирование. Все будет зависеть от этого.

– Почему?

– Они попытаются определить социальные и поведенческие факторы, которые могут помешать выздоровлению.

– Ты хочешь сказать… вроде алкоголизма?

– Алкоголизм, курение, эмоциональные проблемы, из-за которых я буду отказываться от приема необходимых лекарств и изменений повседневной жизни.

Оторвав взгляд от их рук, избегая его глаз, Саманта смотрела на четыре свечи, словно по их огонькам могла предсказать будущее.

– Должно быть, они ищут интеллект. Лучше иметь дело с умным пациентом.

– Возможно.

– Для тебя это плюс. Что еще? Что на светлой стороне?

– Я молод и, если не считать сердца, совершенно здоров. Будь у меня заболевания других внутренних органов или диабет, я не мог бы считаться идеальным пациентом.

Пододвинув к себе одну свечу, Саманта чуть подула на нее, чтобы огонек вырос, потом загасила его.

– Что еще? Хочется побольше светлого.

– Мне не нужно одобрения страховой компании. Я могу заплатить за операцию из собственного кармана.

Бледная ленточка дыма поднималась от черного фитиля. Саманта взяла вторую свечу, загасила и ее.

– Иногда возникает проблема расстояния. Как только у донора зарегистрирована смерть мозга и хирурги удалили сердце, его можно держать охлажденным, при температуре около пяти градусов, в соляном растворе… но только шесть часов.

– Так хирурги… что?.. Ищут пациента на определенном расстоянии?

– В моем случае им не придется везти сердце ко мне. Я могу прилететь к ним на «Лирджете», пока они будут искусственно поддерживать пациенту жизнь.

Саманта опустила в стакан с остатками вина подушечки большого и указательного пальцев, загасила третью свечу.

– Процент людей, проживших пять лет с пересаженными сердцами, медленно, но уверенно приближается к семидесяти.

Не смочив пальцы вновь, Саманта загасила и четвертую свечу, зашипела от боли, почувствовав ее жар, но вроде бы и хотела почувствовать эту боль.

При закрытой двери на кухню свет на балкон попадал только через занавешенное окно.

– Если я проживу пять лет, тогда мои шансы прожить еще пять только возрастут. Медицинская наука многого добивается. Каждый год. Очень многого.

Ночь не могла скрыть лица Саманты. Она дала волю горю. На щеках заблестели слезы.

Отодвинув стул, она встала, не выпуская его руки.

– Пойдем в постель. Полежишь со мной.

Поднялся и он.

– Просто полежишь и обнимешь меня.

Глава 26

На кровати они легли одетыми на покрывало, Саманта положила голову на грудь Райана, прижалась к нему, а он обнял ее правой рукой.

Усталость буквально обездвижила его. Он не мог пошевельнуть ни рукой, ни ногой.

Начинался новый этап их взаимоотношений. Приходило осознание того, что, пусть они и молоды, Смерть уже присутствует при их танце, их совместной жизни отмерили срок.

Как и ему, ей, вероятно, хотелось много чего сказать, но в тот момент не хватало ни сил, ни слов, чтобы выразить свои чувства.

Они дремали, но заснуть крепко не получалось, двигались, поворачивались, однако по-прежнему прижимались друг к другу.

– Я боюсь, – первой заговорила Саманта, и ее голосу не хватало привычной жизнерадостности.

– Я тоже. Все нормально. Они подберут мне донора. Я получу новое сердце.

– Я знаю, что получишь.

– Получу.

– Если кто-то получит, так это ты. Но ты должен быть осторожен, Райан.

– Я сделаю все, что скажут врачи.

– Ты особенно. Ты, будучи таким, как ты есть, должен быть особенно осторожен.

– Я не собираюсь кататься верхом на акулах.

– Ты не должен вмешиваться в то, что происходит.

– Все произойдет, как должно быть.

– Я боюсь.

– Я не растаю, как лед на солнце. Это не по мне. Ты знаешь, это не по мне.

– Я боюсь за тебя.

– Я решу этот вопрос, Сэм.

– Ничего не решай. Пусть все идет как идет.

– Не волнуйся обо мне. Я не боюсь.

– Иногда нужно бояться. Тогда ты готов ко всему.

* * *

– Выходи за меня замуж, – предложил он гораздо позже. Она не ответила, но он не сомневался, что Саманта не спит. – Я знаю, что ты здесь.

– Да, я здесь.

– Так выходи за меня.

– И как это будет выглядеть? Я вышла за тебя, потому что ты умираешь.

– Я не собираюсь умирать.

– Все будут думать, что я стала твоей женой ради денег.

– Мне без разницы, кто что думает. Так было всегда. Чего мне меняться?

– Я тебя люблю. Останусь с тобой, если ты позволишь всему идти своим чередом. Это долгий путь, но ты должен делать все, что говорит доктор Гапта.

– Он – мой лечащий врач. Разумеется, я сделаю все, что он скажет.

– Я тебя знаю. Знаю тебя очень хорошо. Я так хочу, чтобы ты все делал правильно… до самого конца.

– Тогда выходи за меня.

– Я выйду за тебя, когда все закончится, когда все будет хорошо.

– Ты выйдешь за меня после того, как мне пересадят сердце?

– Если ты расслабишься. Просто расслабишься и ни во что не будешь вмешиваться.

– Тогда ты будешь моей наградой.

– Я говорила не об этом.

– Кроме тебя, мне никого не нужно, Сэм.

– Все должно быть правильно.

– Если мы поженимся, это будет правильно. Нам хорошо вместе.

– Хорошо, действительно хорошо, изо дня в день, – согласилась она.

– Так ты согласна?

– Да, если ты позволишь всему идти своим путем, расслабишься и ни во что не будешь вмешиваться. Тогда я пойму, что нам будет хорошо не только изо дня в день, но из года в год.

– Ладно. Я могу не дергаться. Ты этого хочешь?

– Ты должен быть осторожным, Дотком.

– Увидишь, дергаться я не буду.

– Очень осторожным. Я все время буду рядом, но ты должен слушать меня.

– Да, дорогая.

– Я серьезно. Ты должен меня слушать.

– Я буду.

– Ты должен меня слушать.

– Уже слушаю.

Саманта крепко прижалась к нему.

– Господи, как же я боюсь.

* * *

Засыпая, они отодвигались. Разделяясь – просыпались. Проснувшись – прижимались друг к другу. Так и прошла ночь.

На заре она вновь проснулась одна, поискала его, нашла, ощутила радость: боялась, а вдруг он ушел, как неделей раньше. Проснувшись от прикосновений Саманты, он прижал ее к себе, но на этот раз одной лишь близости им не хватило.

Их любовные ласки теперь были не такими, как прежде, насыщенными желанием, но без сладострастия, каждый отдавал, ничего не беря взамен, получал, не прося. Нежные, бескорыстные, можно сказать, целомудренные, ласки эти являли собой празднование жизни, более чем празднование, знаменовали собой все то, что они значили друг для друга в эти мгновения, поворотный момент, круто меняющий их жизни, ласками они давали обещание стать единым целым, и оставаться им до конца.

Даже после того, как кардиолог, по существу, вынес Райану смертный приговор, ласки показывали, что ему по-прежнему доступны радость и счастье, и это не только дало ему надежду, но укрепило стремление жить.

Это совокупление на заре стало для него высоким приливом, лучшей волной, которую ему удалось покорить, и, такой уж у Райана был характер, он, конечно же, представлял себе, что в новой жизни с новым сердцем его ждет то же самое, а не кошмар, ужас, душевная боль и утрата.

Шторм.

Глава 27

Райан прошел психологический тест, и его фамилию добавили в основной список Объединенной сети использования органов.

После получения точного диагноза – кардиомиопатия – и разговора начистоту с Самантой Райан перестал видеть сны, которые мучили его ранее. Город на морском дне, озеро с черной водой, дворец с нежитью более ему не снились.

Не видел он и других снов. Спал хорошо каждую ночь, просыпался отдохнувшим или достаточно отдохнувшим.

Если находился один, более не слышал постукивания в окна, двери, доносившегося из сливных труб в ванной, из плазменного телевизора… требующего его внимания.

Ощущение, что за ним следят, что вокруг него плетется паутина заговора, улетучилось вместе с фантомным постукиванием. Свежий воздух ворвался в его жизнь, очистил голову от миазмов безрассудства. Он словно излечился от аллергии на пыльцу какого-то цветущего растения.

И дежавю Райан уже не испытывал. Чего там, подозревал, что, возвратись он в Денвер и найди тот маленький парк, примыкающая церковь не произвела бы на него никакого впечатления.

Что же касается распятия над алтарем церкви Святой Джеммы, которое оказалось точно таким, как Райан себе его и представлял…

За свою сознательную жизнь ему доводилось бывать в католических церквях, на свадьбах и похоронах. Он не помнил ни один из алтарей, но полагал, что распятие в одной католической церкви очень уж похоже на распятие в другой. Единообразие могло даже являться необходимым условием. Вот он и знал, что увидит в церкви Святой Джеммы, по очень простой причине: видел такое же распятие (или очень похожее) то ли на свадьбе, то ли на похоронах.

Райан полагал, что спокойствием и ясностью ума, которые изгнали его паранойю, он обязан прописанным доктором Гаптой лекарствам, включая мочегонное, предотвращающее развитие сердечной недостаточности, и антиаритмический препарат, обеспечивающий равномерность сердцебиения. Теперь его кровь лучше насыщалась кислородом, а токсины, которые ранее накапливались, более эффективно выводились из организма.

Вопреки здравому смыслу, он боялся, что коварный отравитель, современный Медичи, находится среди слуг. Но, ирония судьбы, единственным отравителем было его собственное сердце, сбои в работе которого туманили мозг и приводили к безрассудным поступкам.

В октябре и ноябре выяснилось, что главный враг Райана – нетерпение. По мере того как другие получали сердца для трансплантации или умирали, он продвигался вверх по списку, но недостаточно быстро.

Ни на секунду не забывал, что Самар Гапта отвел ему максимум год. И шестая часть этого года уже миновала.

Слыша в новостях истории об автомобильных авариях, Райан гадал, а подписали ли жертвы разрешение на использование их органов, когда получали водительские удостоверения. И зная, как много людей такого разрешения не подписывало, не раз и не два разражался злобной тирадой. Причем злился он на них совершенно напрасно: все годы, прожитые в добром здравии, у него не возникало и мысли подписать подобное разрешение.

Зато теперь он образумился, и через адвоката оформил разрешение на использование всех органов, которые врачи сочтут здоровыми, если он не дождется донорского сердца или умрет при его пересадке.

* * *

К декабрю доктор Гапта скорректировал дозу назначенных Райану лекарств и добавил два препарата, препятствующих возвращению страхов и компенсирующих упадок сил.

Кардиолог использовал заумные медицинские термины, чтобы не произносить такие слова, как ухудшение. Но Райан не сомневался, что его состояние ухудшается.

Правда, самочувствие его, по сравнению с сентябрем, практически оставалось прежним, разве что он быстрее уставал и спал дольше, чем раньше.

Глядя в зеркало, он замечал только мелкие изменения. Скажем, легкую одутловатость. Иногда на щеках загорался нездоровый румянец. Или под глазами кожа становилась бледной, с сероватым отливом.

Райана нервировало не только медленное продвижение к вершине списка, но и Саманта. Иногда она испытывала его терпение.

Прежде всего, он полагал, что она слишком уж доверяет организации, которая вела список и выбирала получателей донорских органов.

Если бы Райан строил бизнес на таких вот произвольных допущениях и терпел бюрократическую инерцию, какой отличалась эта медицинская организация, он бы никогда не разбогател. Поскольку речь шла о человеческих жизнях, он полагал, что эти «привратники» должны работать с большей эффективностью, чем работал он, строя свою социальную сеть в Интернете.

Саманта достаточно быстро обрывала его жалобы напоминанием, что он обещал расслабиться на весь период ожидания. Дал слово не пытаться взять под контроль то, что контролировать не мог, позволить всему идти своим чередом.

– Дотком, ты меня тревожишь, – теперь говорила она ему. – Эта возбужденность, эти вспышки злости. Пользы от этого никакой. Ты только накручиваешь себя.

* * *

Неделю за неделей Райан разрабатывал экзотические стратегии выживания, выискивал способы лечения, которые могла предложить ему альтернативная медицина, заменяя традиционные кардиологические методы, от редких субстанций, получаемых из спор папоротников тропических лесов, до экстрасенсорики.

С сочувствием, здравомыслием, юмором Саманта давала оценку каждому из способов лечения, которые вызывали его особенный интерес. И хотя он признавал правоту Саманты, ее суховатый юмор иной раз воспринимался им как холодный сарказм, здравомыслие – пессимизм, а сочувствие он находил неискренним.

Райан заподозрил, что его плохое настроение и приступы вспыльчивости вызваны лекарствами. Обзор побочных эффектов каждого препарата подтвердил его догадку.

– Извини, Саманта, – частенько говорил он. – Это все чертовы снадобья. Я от них сам не свой. Скоро у меня вырастут волосы на ладонях и я начну выть на луну.

Он знал, что ей с ним тяжело, а работа над романом практически остановилась. Принял меры к тому, чтобы она могла больше времени уделять себе, хотя она протестовала, говоря, что будет с ним целыми днями, каждый день, пока он полностью не восстановится, получив новое сердце.

* * *

12 декабря они обедали в ресторане, где белые скатерти, лиможский фарфор, хрусталь и официанты в белых смокингах создавали атмосферу чинности и благолепия.

Ресторан выгодно отличался от других дорогих заведений Ньюпорт-Бич, где вроде бы заботились о стиле, но обслуживали по большей части одиночек, которые находили себе пару в баре. Здесь основу клиентуры составляли пары, постарше возрастом, более спокойные, которые уже родились богатыми, вот и держались и одевались в соответствии со своим статусом.

Между закусками и основным блюдом Райан рассказал Саманте о докторе Дугале Хоббе, известном кардиологе и кардиохирурге, который практиковал в Беверли-Хиллс.

– Думаю, мне стоит перейти к нему.

– А что не так с доктором Гаптой? – в удивлении спросила Саманта.

– Ничего. Прекрасный врач. Никаких претензий. Но у доктора Хобба гораздо более высокая репутация. Он действительно один из лучших в своей профессии.

– Смена врача как-то повлияет на твою позицию в листе ожидания?

– Нет. Совершенно не повлияет.

– А что скажет Форри Стаффорд?

– Я с ним об этом не говорил.

– Почему? Он же порекомендовал доктора Гапту.

В любом ресторане Райан и Саманта предпочитали угловой столик, им нравилось пусть относительное, но уединение, но на этот раз их посадили в самой середине. Элегантно обставленный зал сверкал, радуя глаз, окружая со всех сторон.

– Я позвоню Форри, – пообещал Райан. – Еще не успел.

– Дотком, это всего лишь перемена ради перемены, еще одно свидетельство нервозности?

– Нет. Я долго об этом думал.

Сопровождаемый помощником, подошел официант с главными блюдами, поставил на стол, подробно описав достоинства каждого, подтвердив тем самым высочайший уровень обслуживания.

Когда они принялись за еду, Райан сменил тему:

– Ты сегодня очаровательна. Все только и смотрят на тебя, ты – центр внимания.

– Как ты можешь заметить, мы сегодня сидим в центре зала. И я подозреваю, что большинство людей знают тебя, поэтому моя роль – второго плана.

Какое-то время она поддерживала разговор ни о чем, но потом вернулась к Хоббу.

– Прежде чем ты уйдешь от доктора Гапты, поговори с Форри.

– Поговорю. Но лучше Дугала Хобба просто не найти. Я даже провел его всестороннюю проверку.

– Проверку?

– Через очень надежную охранную фирму. Чтобы узнать, не подавали ли на него в суд за врачебные ошибки, нет ли у него каких-то проблем личного характера.

Ее сине-зеленые глаза не потемнели, но настроение определенно изменилось к худшему.

– Ты нанял частного детектива, чтобы он собрал на него досье?

– На кону моя жизнь, Сэм. Я хочу убедиться, что попаду в самые лучшие руки.

– Форри – твой друг. Он направил тебя к лучшему специалисту. Он хочет тебе только добра.

– На доктора Хобба никто и никогда не жаловался, не говоря уж о подаче иска.

– А на доктора Гапту жаловались? – спросила Саманта.

– Не знаю.

– Я уверена, что не жаловались.

– Не знаю. Но послушай, личная жизнь доктора Хобба тоже безупречна, его финансы в полном порядке, он давно и счастливо женат, его…

Саманта положила на стол нож и вилку.

– Ты меня пугаешь.

Он вскинул брови.

– Почему?

– Ты себя не слышишь? Ты собираешься взять управление на себя, принимать решения, хотя в этих вопросах ты никак не можешь рулить.

На ее озабоченность он ответил робкой улыбкой.

– «Быть, чтобы делать». Это не только название компании. Это жизненная философия. Держать все под контролем – привычка, от которой трудно отказаться.

– А доверять людям – привычка, которую трудно приобрести, Райан, особенно таким, как мы, учитывая, откуда мы пришли.

– Ты права. Конечно. Я знаю.

– Мы можем воздействовать на наши судьбы, но нам не дано их контролировать. Нам неподвластна смерть. Здесь мы должны работать в команде. Принимать такие решения только после консультаций.

– Вот я и консультируюсь с тобой.

Она не отвела глаз, но и не ответила.

– Ладно, ты права. Я ничего не стану предпринимать, не поговорив с Форри и доктором Гаптой. И с тобой.

Саманта выпила вина. Поставила стакан. Оглядела зал, принуждая других обедающих отводить от нее взгляды. Вновь посмотрела на Райана.

– Дорогой, доверяй людям, которым ты небезразличен. Особенно доверяй мне, потому что я так хорошо понимаю тебя, очень хорошо, полностью… и я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю, – ответил он, тронутый ее словами.

– Если бы ты знал, до какой степени я тебя понимаю, ты бы, возможно, меня и не любил.

– Невозможно. Что ты такое говоришь?

– Нет, это правда. Человеческие существа – такие сложные, такие непредсказуемые… это редкий случай, когда ты можешь полностью понимать человека, до самых дальних уголков, и по-прежнему его любить. Или ее. Я не хочу десерт. А ты?

Саманта очень его удивила, и он не сразу понял, что она сменила тему. Смотрел на нее, словно с английского она вдруг перешла на мало кому известный русский диалект. Так что ответил после долгой паузы:

– Нет, нет. Я тоже не хочу десерт.

– Может, после вина двойной экспрессо?

– Звучит неплохо.

Саманта больше ничего не сказала о докторе Хоббе или о сложной, непредсказуемой природе человеческих существ, переключилась на более веселые темы.

За кофе она одарила Райана ослепительной улыбкой, от которой у него зашлось сердце, ее глаза ярко сверкнули в свете хрустальных люстр.

– Видишь ли, Моргунчик, ты мог бы увести меня в самый дальний уголок этого зала, но даже там, в уединении, я бы не сняла с тебя скальп и даже не надрала бы тебе уши.

* * *

Буквально через день, 14 декабря, дома, в одиночестве, ожидая прихода сна, который несколько часов избегал его, при свете лампы на прикроватной тумбочке, которую в последние дни он не любил выключать, Райан внезапно начал задыхаться.

Вдохи не приносили облегчения, словно воздух поступал куда угодно, но только не в легкие, хотя, возможно, ему лишь казалось, что он набирает полную грудь воздуха. Паника охватила его, он жадно хватал ртом воздух, но ничего не менялось.

Когда же Райан сел, отчаянно закружилась голова, будто кровать превратилась в карусель, и он тут же упал на подушки, покрывшись горячим потом.

В этот момент расстояние между ним и прикроватной тумбочкой, на которой стоял телефон, увеличилось до светового года. Он видел и тумбочку, и телефонный аппарат, но знаний физики Эйнштейна не хватало для того, чтобы совершить такой вояж.

Приступ удушья продлился лишь минуту-другую. Когда же он вновь обрел возможность нормально дышать, воздух показался ему удивительно сладким. Райан наконец-то сел, перекинул ноги на пол, встал и увидел, что ноги в лодыжках сильно распухли.

Хотя он принимал лекарства в срок и в прописанной дозе, вода задерживалась в организме.

Стоя у кровати, впервые за несколько месяцев он услышал постукивание, мерное постукивание, то ли в окно, то ли в дверь.

Паника ушла, но страх остался. Покрывавший его пот застыл ледяной коркой.

Поворачиваясь вокруг своей оси, он искал источник звука, склоняя голову в ту сторону, откуда доносилось это мерное постукивание. Сделал несколько шагов к двери, прислушался, потом приблизился к окну.

Вышел из спальни в примыкающую к ней гостиную, вернулся в спальню, прошел к черному граниту, золотистому ониксу, нержавеющей стали и зеркальным стенам ванной. Среди лабиринта отражений постукивание продолжалось, такое же громкое, как в других комнатах.

На мгновение Райан решил, что звуки доносятся из-под ног и их характер (одинаковая громкость и одинаковые промежутки между ударами) указывает на то, что их источник – под половицами и, это ж надо, движется, следуя за ним.

Но потом Райан вспомнил, что под полом – вспененный бетон, помимо прочего обеспечивающий звукоизоляцию. Так что полости, по которым мог бы передвигаться источник звука, у него под ногами отсутствовали.

Райан посмотрел на потолок, еще одну поверхность, объединявшую эти комнаты третьего этажа. Подумал о чердаке. Представил себе, как незваный гость, фантом, покинувший подвалы оперного театра, определяет позицию Райана в режиме реального времени, используя показания датчиков движения, чтобы мучить его этим постукиванием, мягким постукиванием, только им и ничем больше.

Эта абсурдная мысль в голове задержалась ненадолго, потому что внезапно Райан осознал, что звук этот идет изнутри. И хотя он не в полной мере ассоциировался с работой кровяного насоса, стало понятно, что ритм тот же. Постукивало сердце, все хуже справляющееся со своими обязанностями, а не чья-то рука в перчатке, не толстый мотылек, бьющийся о стекло. То был звук, рожденный кровью и сердечной мышцей, и если бы это постукивание не прекратилось, как раньше, а продолжалось бы достаточно долго, то не осталось бы без ответа. Только отозвался бы на него не Райан, а Смерть.

Он принял душ, пустил очень горячую воду, какую только мог выдержать, чтобы изгнать холод из костей. Постукивание уходило и возвращалось, уходило и возвращалось вновь, но Райан не стирал конденсат со стеклянной двери душевой кабинки, более не опасался увидеть усмехающееся лицо незваной гостьи.

В гардеробной, большой, как комната, когда он одевался, постукивание могло раздаться из-за любой двери, из любого ящика, но необходимость искать источник у Райана отпала.

* * *

Длиннющий лимузин прибыл в восемь утра. Водитель представился как Нарака, но Райан не понял, имя это или фамилия.

После того как машина отъехала от дома, постукивание прекратилось и не давало о себе знать всю дорогу от Ньюпорт-Коуст до Беверли-Хиллс.

Двумя днями раньше, еще до обеда с Самантой, Райан записался на прием к доктору Дугалу Хоббу. Поскольку Саманта отнеслась к смене кардиолога крайне отрицательно, думал о том, чтобы позвонить и предупредить, что он не приедет, но отложил окончательное решение на это утро.

Теперь же, учитывая приступ удушья, случившийся с ним этой ночью, и осознав, что источник постукивания находится в его груди, он пришел к выводу, что встреча с Хоббом очень даже желательна.

Райан не сообщил о своем решении ни доктору Гапте, ни Форри Стаффорду. Не поставил в известность и Саманту.

Посоветовался только со своим инстинктом самосохранения, который заявил, что встреча с Хоббом не просто желательна, а крайне необходима для выживания, точно так же, как человеку, отрезанному от земли пожаром в высотном здании, необходима лестница, свободная от огня.

* * *

Кабинет доктора Дугала Хобба находился не в одном из сверкающих небоскребов, которые выстроились вдоль Уилширского бульвара, где практиковали многие из его коллег. Для своей клиники он приспособил трехэтажный дом на тихой улице у самой границы делового района Беверли-Хиллс.

Элегантное здание, построенное в неоклассическом стиле, с белыми стенами и черной крышей, окруженное величественными магнолиями, более походило на частный жилой дом, чем на лечебное заведение. У двери к стене крепилась бронзовая табличка с надписью «ДОКТОР Д. ХОББ».

В прихожей Райана встретили три двери, на правой он прочитал: «ПРИЕМНЫЙ ПОКОЙ».

За дверью его ждала уютная комната с паркетным полом, на котором лежал старинный персидский ковер, светящийся изнутри, словно сотканный из золота. Удобные кресла, красивые журнальные столики подсказывали, что в пациентах здесь прежде всего видят гостей.

Райан не мог определить, какое именно классическое произведение звучало из динамиков, но музыка успокаивала.

Регистратор, красивая женщина лет за сорок, сидела за столом не в белом халате или деловом костюме, какие нынче в моде в лечебных заведениях, но в вязаном бежевом платье, определенно от известного дизайнера.

И регистратора, и медсестру Лауру, которая записала все данные Райана в историю болезни в примыкающей к приемной комнате для совещаний, отличали профессионализм, учтивость, обходительность.

Райан чувствовал, что вырвался из шторма и попал в залитую солнцем бухту.

У Лауры, молодой женщины лет двадцати с небольшим, на шее висел кулон, на золотой цепочке с хитрым плетением. На покрытой эмалью лицевой поверхности кулона красно-золотая птица поднималась в небо, расправив крылья.

Когда Райан отметил красоту кулона, Лаура ответила:

– Это птица феникс. Начало девятнадцатого столетия. Доктор Хобб подарил мне кулон на нашу третью годовщину. – Заметив удивление в глазах Райана, она чуть покраснела и поспешила все разъяснить: – Доктор – мой свекор. Андреа… миссис Барнетт, регистратор… его сестра.

– Впервые слышу, чтобы врач строил медицинскую практику как семейный бизнес, – пожал плечами Райан.

– У них замечательная семья, и такая дружная! Блейк, мой муж, закончил Гарвардскую медицинскую школу.

– Кардиолог?

– Хирург-кардиолог. Когда закончит резидентуру [29]29
  Резидентура– последипломная больничная подготовка врачей, предусматривающая специализацию в течение 1 года интерном и 3–5 лет резидентом. Ведение частной практики разрешается врачам только после окончания резидентуры.


[Закрыть], присоединится к Дугалу… мистеру Хоббу… в его, как вы говорите, семейном бизнесе.

Учитывая полнейшее безразличие обоих родителей Райана к институту семьи и ее традициям, ему оставалось только позавидовать клану Хобба.

Вместо того чтобы отвести Райана в лабораторию, Лаура поначалу пригласила его в личный кабинет Дугала Хобба.

– Он подойдет буквально через минуту, мистер Перри.

Вновь он почувствовал, что попал в частный дом, а не в медицинское учреждение, пусть даже одну стену занимали дипломы и различные почетные грамоты.

Поскольку Уилсон Мотт представил Райану подробное досье, на дипломы он даже не взглянул.

И когда вошел доктор Хобб, разглядывал антикварный письменный стол в стиле «биденмейер» со вставками из черного дерева.

Ростом чуть ниже шести футов, плотный, но не толстый, в черных туфлях из мягкой кожи, серых брюках, красном кардигане и белой рубашке без галстука, Хобб не старался демонстрировать свою харизму, но у Райана сложилось впечатление, что в кабинет ворвалась природная сила.

И говорил Хобб мягко, с чуть заметным, необычным выговором, возможно каролинским. Его густые волосы только тронула седина, карие глаза смотрели прямо, но взгляд не пронзал насквозь, лицо было скорее располагающим, но не красивым. И при этом он словно заполнял собой все помещение.

Они сели в кресла друг напротив друга, перед «биденмейером», чтобы, как заявил доктор Хобб, «получше узнать друг друга».

Уже через несколько минут Райан понял, почему доктор Хобб производит столь сильное впечатление. Держался он сдержанно, даже скромно, хотя блестящее мастерство и достигнутые успехи позволяли ему раздуваться от гордости, с пренебрежением смотреть на тех, кто нуждался в его помощи. Но он, похоже, относился к пациентам с искренним сочувствием, действительно хотел сделать для них все, что только мог.

– Эти последние месяцы стали самыми пугающими и обескураживающими в моей жизни, – рассказывал Райан, – но дело не только в страхе и депрессии, выходить из которой мне все труднее. В эти месяцы меня не покидало ощущение, что с моей жизнью творится что-то странное, и я говорю не о болезни. Я думал о том, что мною кто-то манипулирует, что я больше не контролирую свою жизнь, не получаю того лечения, на которое могу рассчитывать. Я понимаю, человеку моего возраста легко впасть в паранойю, когда тебе ставят такой диагноз, потому что все это очень уж неожиданно. Я хочу сказать, мне лишь тридцать четыре года и у меня не выходит из головы мысль, что я могу умереть.