Текст книги "Парижский шлейф"
Автор книги: Диана Машкова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Столовая сияла праздничной чистотой – на столе белела свежая скатерть, пол сверкал. Казалось, что это помещение в доме теперь живет какой-то собственной жизнью, отделившись от всего серого и грязного вокруг. Месье Дюваль нерешительно застыл на пороге и зажмурил глаза.
– Прикройте хотя бы жалюзи, – попросил он Настю, – за три года я отвык от солнца.
– И не хотите привыкать? – спросила она, исполняя его просьбу.
– Нет, – отрезал Эдгар, подкатываясь к столу.
– Как угодно, – Настя пожала плечами и поставила перед хозяином дома огромную тарелку с жареным беконом и вареной спаржей.
– А что, – месье Дюваль подозрительно посмотрел на содержимое тарелки, – в России принято обугливать мясо?
– Откуда такая осведомленность? – Настя не собиралась церемониться с этим человеком, если уж он сам не давал себе такого труда по отношению ко всем остальным.
– Ниоткуда, – в ответ он только скривил губы, – как-нибудь я вас научу, что нужно делать с беконом.
– Как скажете, – у Насти не было ни малейшего желания развивать никчемный конфликт.
За сегодняшний день она научилась воспринимать свое новое пристанище прежде всего как работу, а Эдгара – как тяжелого пациента или капризного ребенка. Элен была права – Эдгар Дюваль так упорно относился к себе как к недочеловеку, не имеющему больше никакого отношения к мужчинам, что это восприятие тут же передавалось другим. Настя не собиралась убеждать его в обратном, но все же ей захотелось сделать так, чтобы этот человек прекратил хоронить себя заживо и начал жить. Это стало новой, пусть и навязанной, но все же целью ее теперешней жизни.
Проворчав что-то невнятное, Эдгар взял в руки вилку и вопреки нелицеприятным комментариям к Настиным кулинарным способностям начал уплетать мясо со спаржей за обе щеки с неопрятной торопливостью нищего, который не видел ничего, кроме объедков, последнюю сотню лет. Если он и пытался сдерживать себя, то получалось это из рук вон плохо. Похоже, у Элен и вправду совершенно не было времени на мужа, а постоянные отказы от прислуги только ему самому шли во вред. Настя тем временем наполнила свою тарелку и села в противоположном конце стола. Кажется, хозяин дома этого даже не заметил.
На то, чтобы полностью привести дом в порядок, у Насти ушел почти целый месяц. За все это время Элен ни разу не ночевала дома: заезжала сюда она обычно днем, привозила продукты и тут же испарялась. С каждым визитом Элен выглядела все лучше: постепенно исчезали тени под глазами, разглаживались морщинки в уголках глаз, горделиво распрямлялась спина.
– Вы очень помолодели, – торопливо похвалила ее Настя, истосковавшаяся по живому общению, когда Элен в очередной раз стремительно запрыгивала в свою машину, чтобы уехать.
– Есть от чего, – подмигнула она, – ты мне здорово помогаешь. Раньше из-за хозяйства у меня не было времени на личную жизнь.
– А теперь? – Настя настороженно посмотрела ей в глаза.
– А теперь все в порядке, – широко улыбнулась Элен, – понимаешь, милая, оказывается, в пятьдесят пять лет жизнь только начинается!
– Как это? – В голове не укладывалось, что жена инвалида, мать двух взрослых дочерей, обманутая женщина искренне так считает. Хотя ее внешность упорно подтверждала сказанное – выглядела теперь Элен Дюваль «чуть-чуть за сорок».
– Любовь! – весело пропела Элен и, захлопнув дверцу машины, с размаху нажала на газ.
Недоуменно покачав головой, Настя потащила пакеты с продуктами, которые привезла Элен, в дом.
Жизнь Насти в доме Дювалей продолжалась без изменений до самого Рождества: она постоянно что-то убирала, стирала, гладила. Готовила по два раза в день – Эдгар оказался невозможно привередлив в еде и не притрагивался к блюду во второй раз. Интересно, как это он в свое время целыми днями жевал одни только хлопья? Внешне он очень поправился: щеки округлились, тело перестало производить впечатление тщедушного, но никаких изменений в душевном состоянии месье Дюваля не произошло. Он все так же брюзжал по поводу всего на свете и большую часть суток проводил в своей комнате перед телевизором, поглощая чертову тучу тыквенных семечек, шелуху от которых Настя едва успевала убирать. Месье Дюваль не удосуживался пользоваться посудой для шелухи и сплевывал ее прямо на пол.
Элен заехала за два дня до Рождества с полным багажником продуктов и маленькой живой елочкой на заднем сиденье.
– Милая, на Рождество к нам приедут гости! – весело проворковала она, вынимая из машины бесчисленные пакеты.
– Ваши дочери? – Настя обрадовалась, что наконец-то дети Элен перестали злиться на отца и готовы его простить. Это поможет ему воспрянуть духом, войти в нормальную жизнь. А значит, скоро и Настя станет свободна от своих обязательств: можно будет покинуть дом Дювалей и заняться поисками настоящей работы.
– Нет, – внимательно посмотрела на нее Элен, – с чего ты взяла?
– Просто подумала, что они его простили, – пролепетала Настя.
– Не уверена, что это когда-нибудь произойдет, – Элен безразлично пожала плечами. Казалось, проблемы в семье, которыми она была совершенно задавлена еще несколько месяцев тому назад, теперь нимало ее не волновали.
– А кто? – повесив голову, спросила Настя. Заговорить о том, сколько еще времени ей предстоит проработать здесь в счет своих долгов, она не решалась.
– Несколько моих аспирантов, – улыбнулась Элен. – Все интересные молодые люди – я тебя познакомлю.
– Что приготовить? – уныло поинтересовалась Настя.
– Всего и побольше! – радостно скомандовала Элен. – Только никаких французских традиций: сделай настоящий русский стол. Договорились?
– Как скажете, – Настя подняла с земли сразу четыре пакета и, согнувшись под их тяжестью, отправилась в дом. «За все в жизни надо платить, – повторяла она про себя слова Николая, чтобы сдержать обиду, – за все надо платить».
На рождественский ужин молодые люди прибыли во главе с хозяйкой дома. Гостями оказались двое болезненного вида юношей, две страшненькие девушки в очках и один молодой Аполлон, неизвестно каким образом затесавшийся в эту чахоточную компанию университетских ботаников. Мадам Дюваль сияла счастливой улыбкой, по очереди представляя Насте своих аспирантов:
– Клод занимается Верленом, Марсель пишет работу по Артюру Рембо, Стефани – специалист по символистам, Ирен работает над Малларме, а Жан, – она сделала многозначительную паузу, – исследует эссеистику Шарля Бодлера.
Настя молча улыбалась каждому и чувствовала себя безнадежно глупой – было такое ощущение, что она со своими тряпками-тарелками непростительно отстала от жизни, которой жили ее ровесники. Они общались друг с другом, разъезжали по конференциям, писали свои дурацкие диссертации и бегали на вечеринки. А она только и знала, что старалась угодить брюзгливому калеке и произвести впечатление хорошей хозяйки на Элен.
– Настя – моя добрая фея и верная подруга, – представила в довершение Элен ее саму, не вдаваясь в подробности.
От сердца отлегло: по крайней мере, никто не собирался озвучивать истинный смысл ее присутствия в этом доме и называть, как и есть на самом деле, прислугой.
Ребята вошли в столовую. Каждый держал в руках по бутылке – видимо, так французские гости вносили вклад в организацию праздничной вечеринки. Эдгар уже сидел во главе стола. Он заранее пересел на обычный стул – скатерть полностью скрывала его отсеченные чуть выше колена ноги – и попросил Настю откатить его кресло в спальню. Он по-прежнему упорствовал и, вместо того чтобы научиться жить без ног, заказать и освоить протезы, о чем Настя твердила ему беспрестанно, предпочитал притворяться перед незнакомыми людьми здоровым человеком.
– Это мой муж, Эдгар, – представила его Элен, и каждый из ребят почтительно подошел, чтобы поздороваться и пожать ему руку.
А потом все расселись по местам и неловко примолкли. Однако первая напряженная пауза длилась недолго: Элен решительно взяла дело в свои руки. Она сверкала остроумием, умело вовлекала каждого в беседу, рассказывала забавные истории из жизни университета, смеялась. Молодые люди смотрели на нее с плохо скрываемым восхищением, да и девушки хлопали увлажненными глазами, с обожанием разглядывая свою блистательную шефиню. Настя улыбалась, чувствуя чужие восторги, направленные на Элен. Возможно, думалось ей, в этой преданности учеников и заключается смысл счастья, по крайней мере, для упустившей все остальное мадам Дюваль. Поэтому она и не теряет присутствия духа. Может, именно это она и имела в виду, когда сказала слово «любовь». Настя почувствовала себя причастной к ее карьерному триумфу: ведь именно она освободила Элен от бессмысленных повседневных забот, дала ей возможность в полной мере посвятить себя ученикам и науке. Что ж, тогда ее, Настин, труд отнюдь не напрасен.
– А вы помните, – стрекотала Элен, – как мадам Колин явилась на кафедру в разных туфлях? Это же просто со смеху можно было умереть! Какая она была уморительная, когда обнаружила, что на ней две разного цвета «лодочки» – одна черная, другая синяя. А я-то ведь сначала подумала, что это специально: у нее был такой синий с черной оторочкой костюм.
Гости дружно заржали. Даже Настя, сама не зная почему, поддалась этому глупому веселью и смеялась вместе со всеми, представив себе, какое выражение лица было у несчастной мадам Колин. Эдгар тоже улыбался, но было видно, что ему тяжело дается общение с собственной женой и молодежью, которая практически заглядывает ей в рот. Он, как и Настя, слишком остро чувствовал, насколько отстал от жизни и превратился в древнее ископаемое.
Настя уносила со стола пустые бутылки одну за другой. Неудивительно, что уже через полчаса застолья глаза у всех сверкали, а первоначальное стеснение на лицах пропало без следа. У всех, но только не у месье Дюваля. Чем непринужденнее становилась атмосфера за ужином, тем больше он мрачнел. После того как все наелись до отвала (Насте то и дело высказывали восторги по поводу ее кулинарных талантов, спасибо, хоть готовить ее мама, в процессе воспитания из дочери чьей-то будущей супруги, научила), Элен откуда-то принесла гитару и запела. Голос у нее был на удивление хорош: довольно низкий для женщины, бархатный, он приятно ложился под гитарный аккомпанемент. Ее слушали, затаив дыхание, а когда она закончила, дружно захлопали и попросили спеть еще. Когда репертуар Элен иссяк, инструмент пустили по кругу. Даже Настя вспомнила пару песен из тех, что играла давным-давно на студенческих вечеринках. Еще до того, как все отношения с институтскими друзьями-приятелями испортились из-за несчастного Никиты. Больше она ничего не умела, да и эти аккорды выучила в свое время, как обезьяна, абсолютно не понимая, что к чему, запомнив только расположение пальцев на струнах. Русские песни произвели на французов неизгладимое впечатление – они ахали, вздыхали и уговаривали спеть еще, пришлось повторить.
Когда гитара перешла к Жану, Элен улучила минутку и сделала Насте знак, чтобы она вышла. Настя послушно встала и, накинув старую куртку хозяйки, прошла во внутренний двор. Теперь здесь царили чистота и порядок, а срубленная Настей еще в начале ноября под корень трава покрылась тонкой корочкой льда.
– Настя, – Элен возникла сзади так бесшумно, что девушка даже вздрогнула от неожиданности.
– Да, – она прислонилась к стене дома и приготовилась слушать. Даже не успела подумать о том, что именно Элен хочет сказать, – слишком устала сегодня от работы на кухне и чрезмерных впечатлений.
– Милая, мне нужна твоя помощь, – Элен просительно надула губы.
– Какая именно? – Настя прикрыла глаза: невероятно хотелось спать.
– Сделай, пожалуйста, вид, – она помолчала, прежде чем решиться, – что ты без памяти влюбилась в Жана.
– Зачем?! – Настя моментально очнулась и отпрянула от Элен. – Мне он не нравится. Да и вообще, не переношу…
– Вот и хорошо! – перебила Элен и кокетливо улыбнулась. – И пусть только попробует понравиться, я ему устрою!
Элен замолчала, загадочно глядя в небо. В ней было столько счастья, столько юной красоты, что истина сама собой бросалась в глаза.
– Элен? – Настя, не отводя взгляда, смотрела на свою сияющую хозяйку. – Вы что, с ним…
– Вот именно! – не дав договорить, ответила она. – Мы любим друг друга. Но я больше не могу жить в ужасной съемной квартире: у меня есть собственный дом. Я сегодня прошла во все комнаты, посмотрела – ты действительно фея! Он такой чистый, уютный, у меня просто нет слов!
– Спасибо, – хмуро вставила Настя.
– И я больше не хочу отсюда уходить! – капризно заявила Элен. – Это мой дом. А кроме того, совершенно глупо отдавать половину профессорского жалованья за дурацкую квартиру на Монмартре.
– Элен, но у вас могут быть неприятности! – Настя представила себе, что будет, если в университете вдруг узнают об этой неосторожной связи. Мало ей было позора из-за нерадивого мужа?! Теперь еще молодого любовника домой привела.
– Милая, – Элен посмотрела на Настю погрустневшим взглядом, – все неприятности в этой жизни со мной уже произошли. Я всегда старалась быть ласковой матерью, верной женой, хорошей хозяйкой. И кому это все оказалось нужно? Муж таскался по бабам чуть ли не с первого дня нашего супружества, да так, что об этом в итоге узнали все; дочери не приезжают меня даже повидать – ясно, они злятся на отца. Но я здесь при чем?! Почему эта злость обернулась и против меня?! Да, я не смогла его отдать в дом инвалидов, забрала домой, но между нами все давно поломано, раз и навсегда! Я просто выполняю свой долг, – Элен всхлипнула.
Теперь она снова выглядела на свой возраст – откуда-то вернулись и тени под глазами, и тонкие навязчивые морщины.
– Сколько Жану лет? – не удержалась от вопроса Настя.
– Ты хочешь знать разницу между нами? – с вызовом переспросила Элен. – Ровно двадцать пять. И лично мне на это плевать! Да и ему, слава богу, тоже.
– А что потом? – возразила Настя.
– Ты разве не догадываешься? – снова вопросом, с неистребимой иронией в голосе, ответила она. – Потом будет могила. Для всех без исключения. Но до этого момента я хочу успеть насладиться – неважно, сколько мне отмерено: год, два или пять – полноценной счастливой жизнью.
– А Эдгар?
– А Эдгару не стоит знать, – Элен разозлилась, – считай, что у нас с ним просто не совпали жизненные циклы. Он вел себя как хотел, пока я в одиночку сгибалась под гнетом семейных забот, теперь его возможности иссякли. А мои – только вступили в силу.
– Господи, Элен, – Настя закрыла лицо руками, – чего ты хочешь от меня?
– Чтобы ты изобразила любовь к Жану и он остался у нас ночевать, – Элен перевела дыхание. – Только и всего! А потом, возможно, у вас все пойдет так замечательно, что он переедет к нам жить. Эдгар не сможет помешать! Ведь ты не обязана вести монашеский образ жизни только из-за того, что помогаешь нам по хозяйству.
– Но рано или поздно тайное станет явным! – Настя нервничала так, что у нее задрожали руки. – Эдгар догадается, в чьей комнате на самом деле ночует Жан. Родители юноши могут заинтересоваться, где он и как.
– Да брось ты, – Элен безразлично улыбнулась, – Эдгару нет до меня никакого дела, а родители Жана живут за тридевять земель и не потащатся в Париж только для того, чтобы проверить взрослого сыночка. Так ты мне поможешь? – настойчиво спросила она.
– У меня есть выбор? – Настя опустила плечи.
– Нет! – весело ответила Элен и, прижав Настю к себе покрепче, поцеловала в щеку.
Они вернулись к гостям. Жан как раз успел спеть две песни и теперь пытался насильно всучить гитару Стефани, которая, отказываясь и отбиваясь, противно пищала. Настя подумала о том, что пора убрать со стола вино и подать десерт. Поставить точку.
Эдгар морщился, глядя на то, с какой жадностью аспиранты жены поглощают Настин шоколадный торт. Сам он уже не мог смотреть ни на еду, ни на идиотскую компанию, которая сидела за столом пятый час подряд. Ему смертельно хотелось в уборную, раздражали отупевшие от спиртного лица и веселые взгляды. С того времени, как его выписали из больницы, это было первое сборище людей в его доме, и он готов был их всех придушить. Элен шепталась с очкастой уродливой девчонкой, двое ботаников оживленно обсуждали какую-то поножовщину – то ли Рембо пырнул ножом Верлена, то ли наоборот – и с пеной у рта доказывали каждый свое. Эдгар подумал, что наверняка эти двое такие же конченые педики, какими были их обожаемые кумиры. А вот третий молокосос на «голубого» не походил. Похоже, с ориентацией у этого парня все было в порядке, и он то и дело бросал короткие внимательные взгляды на Настю. А присмотревшись, Эдгар понял, что инициатива древнейшей игры в чертовы гляделки исходит от девчонки: это она строила ублюдку глазки и даже улыбалась! Вот дрянь! А он, Эдгар, только-только начал к ней привыкать, даже всерьез задумался над тем, не послушаться ли ее дурацкого совета купить протезы и научиться на них ходить. Злость закипела внутри его, как черная смола, надуваясь огромными пузырями, которые тут же взрывались.
– Я устал, – громовым раскатом пронеслись выстрелившие, как из пушки, слова. Все вздрогнули и замолкли. Элен молча встала, бросила на мужа испепеляющий взгляд и затараторила, чтобы сгладить повисшую в воздухе испуганную тишину:
– О-о-о, уже двенадцатый час. Бедненькие, как же вы будете добираться так поздно домой? Пойдемте, я вас провожу.
Она театрально широко зевнула, прикрыв узкой ладошкой рот, и повела компанию к выходу. Аспиранты, словно маленькое стадо баранов, последовали за ней.
Настя молча закрыла дверь, ведущую из столовой к парадному выходу, и отправилась в комнату Эдгара за коляской. Она попыталась было помочь ему перебраться со стула в инвалидное кресло, но он так больно и брезгливо откинул ее руки, что всякое желание делать что-либо пропало. Как горилла, мужчина повис на подлокотниках кресла и одним махом переместил свое тело в коляску. Быстро развернулся и уехал к себе. Настя обиженно смотрела ему вслед, к горлу подступал огромный ком. Потом она повернулась к столу и начала собирать посуду.
– Хотите, помогу? – раздался глубокий голос за ее спиной. – Меня Элен к вам прислала.
– Мне все равно, – Настя отвернулась к раковине и начала соскребать остатки еды с тарелок в ведро.
На ночь Жан действительно остался в доме – они с Элен разместились в огромной свободной спальне наверху, рядом с комнатой Насти. Было решено, что на первом этаже, особенно в присутствии Эдгара, Настя и Жан изображают влюбленных голубков, а добросердечная Элен покровительствует им и защищает от нападок мужа. На втором этаже, куда Эдгару на коляске не забраться, Элен и Жан наслаждаются обществом друг друга, а Настя по мере возможностей их прикрывает. Главная сложность состояла в том, чтобы никто случайно не проронил неосторожного слова.
Первую ночь девушка ни на секунду не смогла уснуть: из соседней комнаты доносились такие самозабвенные стоны и всхлипы, что, будь у Насти бируши, вряд ли и они могли бы помочь. Наверняка бедняга Эдгар внизу тоже все прекрасно слышал. Угомонились любовники только под утро, когда Насте поpa было вставать и начинать свои ежедневные хлопоты по дому. Вниз она спустилась уставшая, со слипающимися от сонливости глазами.
– Так ты опять за старое? – Эдгар вырос перед ней словно из-под земли.
– Вы о чем? – По телу пробежала омерзительная дрожь, когда он схватил ее костлявыми пальцами за запястье. – Отпустите немедленно!
– Почему?! – Лицо Эдгара перекосилось. – Тебе нравится, когда тебя трогают только здоровые мальчики, а взрослые месье без ног не возбуждают?
Настя вырвалась, слезы брызнули из глаз. Она бросилась прочь. Убежала наверх и просидела там до тех пор, пока не проснулись Жан и Элен. Во второй раз она спустилась вниз вместе с ними. Эдгар к тому времени заперся в своей комнате и не показывал носу до самого ужина.
Дни Насти после переезда в дом Элен Жана потянулись тяжело и медленно: каждое утро влюбленные уезжали в университет, а она оставалась наедине с Эдгаром, который не переставал издеваться над ней и использовал каждый удобный случай, чтобы больно задеть. Он припоминал все «ее» ночные стоны, каждый вскрик; он укорял ее потерянным ребенком, о котором неизвестно зачем ему рассказала Элен; он называл несчастную домработницу дрянью и потаскухой. Его злоба на весь белый свет с появлением в их доме здорового и красивого Жана достигла апогея. Кажется, больше всего раздражала калеку мысль о том, что судьба в свое время жестоко покарала его за подобные грехи, а Жан как ни в чем не бывало снимает с жизни сливки. И наглая девчонка, прислуга в его доме, позволяет себе всякие вольности, не чувствуя никаких угрызений, забыв, что она приставлена здесь к нему, Эдгару Дювалю. Продолжает огрызаться, молча готовит свои дурацкие обеды и моет полы, как будто так и надо!
С другой стороны, эмоциональный перелом, который в нем вдруг случился, дал неожиданный эффект: вместо того чтобы таращиться целыми днями в телевизор и лузгать мерзкие тыквенные семечки, он теперь с упорством маньяка занялся физической подготовкой. С самого утра пропадал в домашнем спортзале, где стояли специальные тренажеры, которые Элен купила сразу же по его возвращении из больницы и которые пропылились без дела все три года; выписал пачку медицинских журналов; попросил жену свозить его в клинику и заказал протезы. Когда заказ был доставлен, Эдгар на целый день закрылся со своим приобретением в комнате, откуда то и дело доносились ругательства, грохот и болезненные стоны. Дальше он взял за правило прерывать занятия и тренировки только на еду или сон. Настя пыталась объяснить Элен, что еще немного – и ее супруг, в котором обнаружился неиссякаемый запас упорства и дьявольской силы, сможет спокойно передвигаться по всему дому. Пора было задуматься над тем, чтобы удалить из спальни Элен ее драгоценного Жана. Но та пребывала в состоянии полной эйфории и ни о чем не желала слышать.
К лету Эдгар начал медленно вышагивать по дому на протезах с помощью костылей. Он неловко покачивался из стороны в сторону и издавал гулкий размеренный стук, от которого в жилах стыла кровь. Постоянным ночным кошмаром Насти стал теперь короткий, но чересчур правдоподобный сон: она лежит в постели и слышит отдаленные шаги Эдгара на первом этаже. Шаги приближаются, выстукивают по лестнице. Настя хочет вскочить с кровати, спрятаться, пока не поздно, но тело не слушается ее. Только сердце стучит часто-часто и глаза внимательно следят за дверью, которая издает протяжный тоскливый скрип и начинает медленно открываться. Настя вздрагивала и просыпалась. И уже не могла заснуть до утра – лежала, боясь пошевелиться, и прислушивалась к малейшему шороху и скрипу половиц на первом этаже.
К счастью, несмотря на все продолжающиеся тренировки, по лестнице Эдгар пока еще подниматься не рисковал.
В середине июня Элен с Жаном улетели на конференцию в Австралию. Настя слезно уговаривала Элен не оставлять ее с Эдгаром одну, но та, как ни старалась отменить поездку, сделать этого не смогла: декан факультета стоял насмерть. Элен успокаивала Настю, просила не волноваться. Обещала поговорить перед отъездом с мужем и убедить его в том, что Настя – свободный человек и имеет право на уважение, на личную жизнь. Настя только горько усмехнулась в ответ на наивные рассуждения мадам Дюваль и с тяжелым сердцем согласилась продержаться четыре дня.
Первые трое суток прошли лучше некуда: Эдгар вообще не появлялся из спальни. Когда наступало время ужина или обеда, Настя сама прикатывала в его комнату сервировочный столик с едой. А потом убирала грязную посуду. Зато на четвертый день вечером, накануне возвращения Элен, которого Настя ждала как манны небесной, месье Дюваль велел накрыть к ужину в столовой. Настя поставила на стол одну тарелку, бокал, положила прибор и, поместив салатницу таким образом, чтобы Эдгар мог дотянуться сам, собралась подняться в свою спальню. Меньше всего ей хотелось выслушивать оскорбления и упреки, которых она ничем не заслужила. Настя положила на стол льняную салфетку, окинула быстрым взглядом сервировку – ничего не забыла – и направилась к двери. Но не успела она сделать и нескольких шагов, как в проеме двери появился Эдгар Дюваль. В первую минуту Настя даже не узнала его: было непривычно видеть этого человека не сидящим в коляске или сгорбленным над парой костылей, а горделиво распрямившим спину. Месье Дюваль был начисто выбрит, облачен в белоснежную рубашку, дорогой темно-синий костюм в тонкую голубую полоску и небесного цвета галстук. Эдгар держался ровно, только чуть-чуть покачивался при ходьбе и потому немного напоминал бывалого капитана, оставившего море ради адмиральских звезд на суше.
– Вы?! – Настя едва не онемела от удивления.
– Да, мадемуазель, – хитро улыбнулся он, окрыленный произведенным на девушку эффектом, а Настя не смогла узнать в этом презентабельном и учтивом господине прежнего злобного инвалида, – месье Дюваль собственной персоной. Такой, каким он раньше был.
Эдгар дошагал до стола, схватился за спасительный край и, удерживаясь за него, осторожно опустился на стул. Настя не замечала этих незначительных деталей – она смотрела на здорового человека глазами, полными изумления, и непроизвольно улыбалась. Оба – и он, и она – прекрасно понимали, что в произошедших с ним переменах, в возродившихся силе воли и жажде жизни только ее заслуга. Если бы Настя не появилась в этом доме, он так и сидел бы, кляня себя и весь белый свет, он так и ждал бы смерти, лишенный стремления кому-либо что-то доказать. Он встал только потому, что рядом – пусть чужая, пусть раздражающая – была она. Он научился ходить, чтобы доказать ей, что достоин уважения.
Настя ослепительной вспышкой осознала вдруг, что все обиды, все грубые слова Эдгара, которые ей пришлось стерпеть, были вызваны только одним: горьким и безнадежным отчаянием.
– Так, – Настя запнулась, – так гораздо лучше!
– Согласен, и я намерен это отметить. Присоединитесь? Настя замялась. С одной стороны, несмотря на все произошедшие перемены, Эдгар по-прежнему внушал ей опасения и даже ненависть. С другой – сейчас, как никогда, этому человеку требовалось ее одобрение. Ему было нужно, чтобы она восхитилась успеху, чтобы похвалила: эта просьба читалась в его неуверенном взгляде. Настя подумала о том, насколько же по природе своей эгоистичны мужчины: они могут ранить, унижать, физически и морально насиловать, а потом к тебе же приползут за жалостью и утешением. Конечно, сейчас у нее был выбор: ответить отказом на просьбу Эдгара и разрушить положенное им начало к выздоровлению либо согласиться и душевно его поддержать. Настя собрала волю в кулак и заставила себя остаться. Она решила, что если этот человек нашел в себе силы бороться с болезнью, встал на ноги, то и она должна последовать его примеру – преодолеть страх и вернуть себе веру в людей. – Я был бы очень рад! – с преданной теплотой в голосе произнес Эдгар, и Настя сдалась окончательно.
– Хорошо, – она медленно вернулась к буфету, достала вторую тарелку, бокал, поставила их на стол. Сходила за приборами и потом осторожно села.
Они неуютно молчали, и Настя, незаметно разглядывая Эдгара, думала о том, как он изменился сейчас. Раньше она и представить себе не могла, за что Элен когда-то могла полюбить этого человека. Теперь поняла. В нем были элегантность, очарование, внутренняя сила. Удар судьбы оказался для него убийственным, потому что ему было что терять. Теперь не без ее, Настиной, помощи Эдгар Дюваль возрождался. Тайная гордость наполняла ее изнутри. Впервые за все время жизни в Париже, если можно было назвать так это ее привязанное к дому существование, Настя ощутила себя человеком. Не пустой биологической формой, которая вертит колесо времени, не задумываясь ни о смысле, ни о целях (прошел день, и ладно), а личностью, которая способна чего-то достичь! Оказывается все, что было нужно Эдгару Дювалю – брюзгливому инвалиду, заточившему себя в пропахшем пылью склепе в ожидании смерти, – чтобы вернуть пропавшую силу воли и человеческий облик, – это постоянное присутствие рядом живого существа, настоящие эмоции вокруг него и в нем самом.
– Хотите, я зажгу свечи? – робко предложила Настя.
– Зажгите, – обрадованно согласился Эдгар.
А потом они долго ужинали. При пляшущем, неуверенном свете свечей напряжение растаяло. Прошлая жизнь обоим казалась теперь призрачной и нереальной. Эдгар восхищенно нахваливал Настину стряпню, словно забыв о том, что его амплуа – вечно быть всем недовольным, и улыбался так счастливо, что у Насти становилось тепло на душе. И они обсуждали всякие пустяки. Как хорошо было бы разбить во дворике клумбу, поменять чехол на диване в гостиной – старый протерся до дыр – и, может быть, даже сделать небольшой ремонт в комнате Эдгара. Насте нравилось то, что они не затрагивают никаких «опасных» тем, не обсуждают ни прошлое, ни будущее. Ей гораздо легче и приятнее было говорить о цветах и новых портьерах, чем о том, что каждому из них пришлось в этой жизни пережить.
После ужина они с удовольствием пили домашний коньяк – Эдгар раньше любил его готовить. И снова говорили. Теперь, когда месье Дюваль выглядел и вел себя как истинный джентльмен, спокойный и уравновешенный, Настя прониклась к нему самой настоящей симпатией. В ее глазах он преобразился. Через два часа непринужденной беседы «ни о чем» дошло до того, что она выложила ему свою историю, с самого начала до момента прилета в Париж. В первый раз она произносила вслух все, что с ней произошло, все, что не давало покоя долгими бессонными ночами, и, закончив, Настя почувствовала себя так, будто скинула с плеч состарившийся и теперь ненужный груз. Эдгар сидел с влажными глазами и в упор смотрел на огонь свечи. Кулаки его непроизвольно сжимались. Он был впечатлен настолько, что не смог даже говорить. Они еще посидели молча, а потом также молча разошлись – каждый в свою спальню.
Настя долго лежала в постели с открытыми глазами и думала. Ей казалось, что теперь все позади, что в жизни закончилась черная, как деготь, полоса и наступила эра надежды. Что, дав силы человеку, больному физически, она тем самым залечила и собственную душевную боль. Что, поделившись с ним самым сокровенным, она избавилась от неимоверной тяжести в сердце. Ей уже не казались тягостными месяцы, проведенные практически взаперти, наедине с хозяйством и человеческим остатком, который только и делал, что убеждал весь окружающий мир в том, что его больше нет. Намеренно вызывал к себе ненависть. Но ей удалось эту ненависть преодолеть, удалось вытащить его и себя из черного стремления к небытию. Ради взаимного спасения, ради понимания ближнего стоило жить. Настя уснула счастливая.
