Текст книги "Аптекарша-попаданка. Хозяйка проклятой таверны (СИ)"

Автор книги: Диана Фурсова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

Магистр смотрел долго. Потом коротко кивнул:

– Ладно. Обет будет мягче. Вы сможете готовить и лечить при условии, что не применяете печати и не открываете подвал. Ночёвки – запрещены.

Элина стиснула зубы.

– Это убьёт таверну.

– Это спасёт тракт, – холодно сказал магистр.

Рейнар резко выдохнул, будто удержал ругательство. Он повернулся к Элине и тихо, так, чтобы слышала только она, сказал:

– Не спорь. Не сейчас.

Элина метнула на него взгляд.

– Ты хочешь, чтобы я сидела и ждала, пока всё сдохнет? – так же тихо прошипела она.

Рейнар на секунду закрыл глаза, будто ему больно.

– Я хочу, чтобы ты осталась живой, – сказал он глухо. – Не лезь глубже, Элина. Пожалуйста.

Слово «пожалуйста» прозвучало у него так странно, что у Элины на секунду остановилось сердце. Он не умел просить. Он умел приказывать. И сейчас он… просил.

Магистр тем временем уже достал бумагу – тонкий пергамент с печатью канцелярии. Положил на стойку и подал Элине перо.

– Подпишите. Здесь. Имя полностью.

Элина взяла перо. Рука дрогнула.

Подписать – значит принять ещё одну связку. Ещё одну петлю. Но не подписать – значит получить печать на двери и стражу на пороге.

Элина наклонилась и вывела:Элина Ротт.

Чернила впитались слишком быстро. Пергамент будто жадно выпил их. И в эту секунду по коже у Элины прошёл холод – тонкий, как игла.

На внутренней стороне запястья, где у тела был старый ожог-полумесяц, проступла едва заметная линия – как новая метка. Не клеймо. Оттиск. Напоминание: теперь канцелярия держит её.

Рада тихо всхлипнула.

– Всё, – сказал магистр. – Теперь слушайте.

– Первое: подвал закрыть.

– Второе: второй этаж опечатать до выяснения.

– Третье: любые найденные печати, пластины, записи – передать канцелярии.

Элина почувствовала, как сердце ухнуло. «Пластины». Он знает? Или просто перечисляет?

Она заставила лицо оставаться спокойным.

– У меня ничего нет, – сказала она ровно.

Магистр смотрел на неё секунду. Потом тихо произнёс:

– Узел не любит ложь, хозяйка. И печать – тоже.

Элина не отвела взгляд.

– Я не лгу, – сказала она. И это было почти правдой: она действительно не собиралась отдавать ему пластину. Но и «ничего нет»… было ложью. Половиной. Как лекарство, разведённое водой: действует, но слабее.

Магистр кивнул своим людям. Те подошли к лестнице и достали из футляров длинные ленты с металлическими вставками. Одна из лент легла поперёк ступеней, другая – на перила. Ленты закрепились сами, будто прилипли к дереву. На вставках вспыхнули тонкие знаки.

Лестница словно вздохнула – и стала чужой. Неопасной. Но закрытой.

– Второй этаж опечатан, – сказал магистр.

Элина стиснула кулаки, чувствуя, как дом внутри скрипит раздражённо. Ему не нравилось, когда кто-то другой распоряжается его пространством.

– Подвал, – произнёс магистр.

Рейнар посмотрел на Элину – коротко, предупреждающе.

«Не лезь», – говорили его глаза.

Элина кивнула. Но внутри у неё всё равно жгло: подвал – это шанс. Подвал – это ответы. Подвал – это кровь в бочке и цепь в камень.

Магистр не пошёл к люку сам. Он только приложил печать к полу там, где доски были темнее. Металл звякнул – и из-под пола потянуло аптечным запахом так резко, что Рада отшатнулась.

Магистр нахмурился.

– Здесь было вскрытие.

– Я… нашла люк, – сказала Элина. – Я хотела понять, почему дом… такой.

– Хотеть – не значит иметь право, – холодно сказал магистр. Потом, чуть тише: – Но то, что вы нашли, подтвердило мои подозрения.

– Какие? – вырвалось у Элины.

Рейнар резко дёрнулся – будто хотел зажать ей рот.

Магистр посмотрел на неё.

– Что прежняя хозяйка могла быть не причиной. Она могла быть… инструментом.

Элина почувствовала, как у неё по спине пробежал холод.

– Вы знаете?

Магистр не ответил прямо. Он повернул печать в руке так, что знак очага поймал свет.

– Печать на этом месте ставилась давно, – сказал он. – И по документам – законно. Но я вижу следы чужого вмешательства. Искажённые ключи. Паразитный контур. Это похоже на подмену.

– Кто-то мог использовать имя хозяйки как ширму. А потом повесить на неё последствия.

Элина вспомнила дневник: «Я подписала, потому что иначе забрали бы мальчика». Вспомнила бочку с кровью. Вспомнила Мортена.

– Значит, она… – прошептала Элина, и горло сжало. – Она не убивала?

Магистр посмотрел на неё внимательно. И впервые в его глазах мелькнуло нечто человеческое – усталость.

– Я не говорю «не убивала», – сказал он тихо. – Я говорю «всё сложнее».

– И если вы полезете глубже без понимания – узел вас сломает. Или люди сломают.

– Поэтому, хозяйка, – он слегка наклонился, – цена правды всегда выше, чем кажется.

Рейнар рядом будто окаменел. Элина почувствовала, как у неё поднимается злость – на магистра, на канцелярии, на эту вечную «цена».

– А если я не полезу, – спросила она тихо, – кто тогда вытащит правду?

Магистр молчал секунду. Потом сказал честно:

– Возможно, никто.

Элина выдохнула – коротко, как удар. И именно в этот момент дом скрипнул так, будто засмеялся: тихо, довольным деревом.

Магистр убрал печати в футляр.

– Осмотр завершён на сегодня. Я оставлю двух печатников у тракта. Капитан Кард – отвечает за порядок. Вы – за соблюдение обета.

– И, хозяйка… – он задержал взгляд на её запястье, – если увидите проявления личности узла – отражения, голоса, подмену лиц – не смотрите долго. Не отвечайте. Не разговаривайте.

Элина почувствовала, как сердце снова ухнуло.

– Вы видели?

– Я знаю признаки, – сказал магистр сухо. – Удачи вам. Она понадобится.

Он развернулся и вышел. Его люди – за ним. На крыльце послышался скрип каретной дверцы, стук копыт – кортеж уезжал, оставляя за собой не облегчение, а чувство, будто на шею накинули новый ошейник.

Когда звук колёс стих, в таверне повисла тишина.

Рада первая нарушила её.

– Он… он нас не забрал, – прошептала она, и голос у неё был одновременно радостный и испуганный.

Элина посмотрела на лестницу, перетянутую лентой печати.

– Забрал, – тихо сказала она. – Просто не сразу.

Рейнар стоял у окна, глядя на тракт. Потом резко повернулся к Элине.

– Ты понимаешь, что теперь будет? – спросил он тихо, но жёстко.

– Понимаю, – ответила Элина.

– Нет, – он сделал шаг ближе, и в этом шаге было всё: раздражение, страх, желание удержать. – Ты не понимаешь. Канцелярия не уходит просто так. Грейн не отступит. Лисса будет шептать.

– И если ты полезешь в подвал – тебя либо запечатают, либо… – он не договорил.

Элина подняла на него взгляд.

– Либо ты меня арестуешь? – сказала она тихо.

Рейнар дернул челюстью.

– Если прикажут, – выдавил он. И тут же – будто сам себя ненавидя за это – добавил: – Поэтому я и говорю: не лезь.

Элина почувствовала, как внутри всё дрожит – не от слабости, от злости и усталости.

– Ты хочешь, чтобы я сидела и ждала, пока Мортен заберёт дом? – спросила она. – Пока узел снова начнёт жрать людей? Пока меня снова обвинят?

Рейнар подошёл так близко, что она почувствовала его тепло. Он посмотрел ей прямо в глаза, и в этих серых глазах было то, что он не умел прятать: страх потерять.

– Я хочу, чтобы ты жила, – сказал он тихо. – Понимаешь? Жила.

– Я не могу… – он сглотнул, – я не могу защитить тебя от всего. Но я могу… дать тебе время.

Элина хотела ответить что-то колкое, чтобы не сорваться. Но вместо этого она вдруг подняла руку и коснулась своего запястья – там, где проступила линия печати.

– Они уже держат меня, – сказала она почти шепотом. – Я теперь у них на нитке.

Рейнар посмотрел на её руку. Его пальцы на секунду сжались, будто ему хотелось стереть этот знак.

– Это ещё не конец, – сказал он глухо. – Но это предупреждение.

Рада громко шмыгнула носом, заставляя их обоих чуть отстраниться.

– Я… суп? – спросила девчонка растерянно, будто цеплялась за единственное понятное слово в этом мире печатей и угроз.

Элина резко выдохнула – и в этом выдохе было решение.

– Суп, – сказала она. – И чай.

– Рада, принеси кружки. Чистые.

– И… – она взглянула на Рейнара, – капитан тоже будет пить. Чтобы не падать с ног.

Рейнар хотел возразить, но Элина уже повернулась к кухне. Ей нужно было что-то простое, реальное, человеческое. Горячий котелок. Нарезанный лук. Горсть трав.

Она работала быстро. Как всегда, когда голова кипела: руки спасали.

Пока вода закипала, Элина заметила, что огонь в печи держится ровно. Дом, как ни странно, был тише после ухода магистра. Будто ему тоже не нравилось чужое вмешательство. И в этой тишине было что-то… почти союзное.

Награда: канцелярия не забрала её сейчас. Дом не взбесился. Огонь держался.

Цена: печать на запястье. Запечатанный второй этаж. Запрет ночёвок. И три дня до Мортена.

Суп получился простой, но пах настоящей едой. Рада поставила на стол кружки, ломти хлеба, вытерла стойку так, будто могла стереть с неё все печати мира.

Рейнар сел – тяжело, будто ему запрещено отдыхать. Элина поставила перед ним кружку с чаем.

– Пей, – сказала она.

– Ты мне не командир, – буркнул он привычно.

– Я хозяйка, – так же привычно ответила Элина. – А хозяин кормит тех, кто держит дверь.

Рейнар фыркнул, но взял кружку.

На секунду их пальцы коснулись – и Элина почувствовала, как тепло от его руки проходит по её коже и гасит дрожь. Она тут же отдёрнула ладонь, раздражённая на себя за то, что вообще это заметила.

Рада улыбнулась – тихо, украдкой, будто увидела что-то хорошее.

– Не смотри так, – строго сказала Элина девчонке.

Рада тут же сделала серьёзное лицо, но улыбка всё равно сидела в уголках губ.

Они ели молча несколько минут. Потом Рейнар поставил кружку и сказал тихо:

– Если ты увидишь что-то… странное – не отвечай. Поняла?

– Магистр не просто так сказал про отражения.

Элина кивнула, хотя внутри уже неприятно холодело.

– Поняла.

Она поднялась, чтобы убрать посуду, и на секунду задержалась у стойки. Там, в глубине, висело старое зеркало – мутное, с пятнами, в деревянной раме. Она раньше почти не смотрела в него: слишком много чужого в её лице.

Сейчас зеркало будто тянуло взгляд.

Элина заставила себя отвернуться. Нельзя смотреть долго. Нельзя отвечать.

Она взяла тряпку, протёрла стол, и всё равно – краем глаза увидела движение в зеркале.

Не своё.

Лицо в отражении было её – те же тёмные волосы, те же синяки под глазами. Но взгляд… взгляд был другим. Тяжёлым. Знающим. И губы в отражении шевельнулись, хотя Элина молчала.

– Верни… – прошептало отражение беззвучно.

Элина замерла. Сердце ухнуло вниз.

В зеркале лицо наклонилось чуть ближе, словно хотело выйти из стекла, и на секунду Элина увидела на своей шее – в отражении – тонкую тёмную полосу, как след от копоти на горле. Ту самую, о которой говорила Грета.

– Верни мой дом, – беззвучно произнесли губы в зеркале.

Свеча на столе дрогнула и стала темнеть.

Элина резко отступила, спиной упершись в стойку.

Рейнар поднялся мгновенно.

– Что? – коротко спросил он.

Элина не могла ответить. Потому что отражение улыбнулось – не ей. Оно улыбнулось дому.

И в стекле, прямо за чужим лицом, мелькнуло движение – как тень между столами.

Дом снова проснулся.

Глава 7. Ярмарочный день и запах чужой вины

– Что? – коротко спросил Рейнар, уже поднявшись, как пружина.

Элина не ответила сразу. Она смотрела не на него – на зеркало, где чужая улыбка всё ещё держалась на её лице, как маска. Свеча темнела, тень между столами шевелилась лениво, будто пробовала пол и воздух на вкус.

«Не смотреть долго. Не отвечать», – всплыло, как приказ. Голос магистра звучал в памяти сухо и безжалостно.

Элина сглотнула и сделала то единственное, что умела: превратила страх в действие.

Она шагнула к зеркалу резко, не давая себе ни секунды на сомнение, и сорвала с крючка полотенце. Накрыла стекло, как накрывают кипящую кастрюлю – быстро, плотно, без церемоний.

– Не смотри, – сказала она Раде, даже не оборачиваясь. – И не подходи.

Рада пискнула что-то вроде «да», и это «да» было почти плачем.

Рейнар оказался рядом в два шага. Его рука легла на стойку – тяжёлая, уверенная, как будто он мог удержать не только стол, но и весь дом.

– Это… оно? – спросил он тихо.

Элина почувствовала, как по коже прошёл холод – от слова «оно». Дом будто довольно шевельнулся.

– Отражение, – выдавила она. – Чужое. Оно… хотело, чтобы я вернула дом.

Рейнар не спросил «кому». Не спросил «как». Он просто посмотрел на полотенце на зеркале так, будто хотел ударить по нему мечом.

– Печать канцелярии держит этажи, но не держит язык узла, – произнёс он глухо, словно сам себе. – Значит, он всё ещё…

– Голоден, – закончила Элина, и от этого слова у неё даже челюсть свело – как от горькой настойки.

Она потянулась к миске с солью и, не думая о «магии», провела тонкую линию по краю стойки – вокруг того места, где висело зеркало. Потом сверху, на полотенце, положила деревянную ложку крест-накрест, как в аптеке кладут шпатель на банку: «не трогать».

Дом скрипнул недовольно, но тень между столами отступила – всего на полшага, однако это было достаточно, чтобы свеча перестала темнеть и снова стала обычной, желтоватой.

Элина выдохнула.

Награда – крошечная: она победила секунду паники.

Цена – большая: теперь она точно знала, что дом способен подсовывать ей чужое лицо.

Рейнар смотрел на неё так, будто хотел сказать: «я предупреждал». Но вместо этого он сказал другое:

– У тебя три дня до Грейна.

И на слово «Грейн» дом тоже будто прислушался – тайна ему нравилась.

Элина сжала пальцы.

– Я знаю.

– Тогда думай, – резко сказал Рейнар. – Ночёвки запрещены. Канцелярия наблюдает. Ты не можешь устроить тут… балаган.

– Я могу устроить жизнь, – отрезала Элина. – И деньги. И… – она посмотрела на печь, где огонь держался, – порядок.

Рейнар открыл рот – и закрыл. В его взгляде мелькнуло то самое: раздражение и… уважение к упрямству, которое не ломается.

– Ты понимаешь, что на шум придут волки? – спросил он тихо.

– Пусть, – сказала Элина. – Я научусь ставить капканы.

Рейнар фыркнул, но не улыбнулся.

– У тебя нет капканов.

– У меня есть соль, травы и голова, – сказала она и подняла подбородок. – И руки, которые умеют мыть пол до скрипа.

Рада, всё ещё бледная, вдруг шепнула:

– Я… я помою. И чашки. И… – она посмотрела на полотенце на зеркале, – я туда не гляну.

Элина на секунду смягчилась.

– Умница. Чайник ставь. И готовь кружки – чистые. Все.

– Зачем все? – растерялась Рада.

Элина посмотрела на Рейнара.

– Ярмарка, – сказала она.

– Элина, – голос Рейнара стал опасно спокойным. – Ты…

– Я не собираюсь нарушать запрет ночёвок, – перебила она, заранее угадав, куда он ударит.

– Я устрою ярмарочный день. На тракте. Снаружи. Днём.

Лечебные напитки, сытная кухня. И отдых – не ночёвка. Час-два перед дорогой. «Комнаты без страха» – до заката. Ни минуты после.

Рейнар смотрел на неё долго. Потом резко отвёл взгляд к окну – туда, где тракт был пуст, но всегда мог наполниться людьми.

– Лисса узнает, – сказал он глухо.

– Пусть узнает, – ответила Элина. – У меня нет роскоши нравиться всем.

Рейнар шагнул ближе и сказал так тихо, что Рада не слышала:

– Если всё сорвётся, я не смогу тебя вытащить из рук канцелярии.

Элина ответила не тише:

– Тогда не дай сорваться.

И это было не просьбой. Это было признанием: она уже держится на его «не дай», как на последней перекладине.

Рейнар стиснул челюсть.

– Я буду рядом, – сказал он наконец. – Но если ты полезешь в дом с печатями… – он не договорил.

– Я поняла, капитан, – сухо сказала Элина. – Иди патрулируй. А я буду варить.

Утро они прожили в бешеном темпе, как перед открытием смены в аптеке после праздников.

Рада таскала воду, мыла кружки в кипятке так тщательно, будто с них можно смыть слухи. Элина нарезала лук, раскладывала травы, варила два котла сразу: один – густой суп на луке и крупе, второй – чайный настой с мятой и горькой корой для тех, кого «ломает дорога». Она вывесила на крыльце табличку угольком на доске:

«Горячее. Чистое. Лечебное. Днём.»

Слово «днём» она обвела дважды.

Потом добавила ниже:

«Ночёвок нет. До заката.»

Чтобы никто не мог сказать, что она нарушает запрет.

Дом скрипнул – будто обиделся на «ночёвок нет». Но печь держала огонь, и это было важнее обид.

Рада принесла из сарая два стола и лавки, поставила их у дороги. Элина расстелила чистую ткань – настолько чистую, насколько возможно – и выставила кружки в ряд.

– Как в трактире у города, – восхищённо шепнула Рада.

– Как в месте, где людям не противно, – поправила Элина. – И где они платят.

Первые гости пришли не сразу. Сначала шли взгляды.

Проезжие возчики замедлялись, смотрели на вывеску «Чёрный Очаг», на чистые столы, на дымок от котла… и ехали дальше, не решаясь.

Элина стояла прямо, не улыбаясь слишком широко, чтобы не выглядело «зазывалой», и не хмурясь, чтобы не выглядело «проклятой». Это была отдельная наука – лицо, которым продают доверие.

Потом остановился первый.

Мужчина средних лет, с усталыми глазами и грязью по колено, слез с телеги и подошёл, принюхался.

– Это… суп? – спросил он недоверчиво.

– Суп, – спокойно сказала Элина. – Горячий. И чай.

Если горло дерёт – у меня есть настой. Не чудо, но поможет.

Мужчина посмотрел на её руки – чистые, без крови и грязи, и на Раду, которая стояла чуть в стороне, как охранник маленького порядка.

– Сколько?

Элина назвала цену так, чтобы было честно и чтобы хоть что-то осталось.

Мужчина бросил на стол монету. Настоящую. Тяжёлую.

Элина подала ему миску.

Он съел первую ложку – и лицо у него изменилось. Не от восторга. От облегчения.

– Тёплое, – сказал он просто.

И это было лучше любых похвал.

Потом подошёл второй. Третий.

К полудню возле столов образовалась очередь. Сначала робкая – по одному, чтобы можно было отступить. Потом плотнее. Люди начали говорить друг с другом:

– Чисто.

– Не воняет.

– Чай горький, но отпускает.

– Девка не кусается.

Элина слушала краем уха и работала: наливала, раздавала, следила, чтобы никто не лез в дом. Рада бегала с кружками, вытирала столы, подбрасывала дрова.

Награда пришла быстро и даже чуть смешно: в мешочке у Элины зазвенели монеты. Не гора, но уже не пустота.

Цена тоже пришла: вместе с людьми пришли слова.

– Это та самая?

– Та, у которой пропадали?

– А почему теперь не пропадают?

– Может, потому что канцелярия рядом…

Элина сглатывала каждое «может» и не позволяла себе отвечать. Любое оправдание – корм для слуха. Слух любит, когда его гладят словами.

Она лечила делом.

Пожилой женщине, у которой тряслись руки и болела спина, дала чай с мятой и тёплую кружку в ладони – чтобы согреться и успокоиться. Парню с порезанной ладонью промыла рану, перевязала и заставила повторять, как держать чисто.

– Вот так. И не суй в грязь. – Она говорила ровно, без «ой-ой», как говорила бы в аптеке.

– Ты, выходит, правда умеешь, – пробормотал парень, глядя на бинт.

– Я умею жить, – сухо сказала Элина. – И тебе советую.

Кто-то засмеялся. Смех был не злой.

Рейнар появился ближе к середине дня – будто случайно, но Элина видела, как его взгляд сканирует толпу, как он отмечает каждого, кто стоит слишком долго и смотрит слишком внимательно.

Он остановился у стола, положил ладонь на лавку – так, чтобы все видели: дозор здесь. Закон здесь.

Люди притихли. Кто-то поспешно допил чай.

– Продолжайте, – сказал Рейнар громко, почти сердито. – Если хотите есть – ешьте. Если хотите сплетни – идите в деревню.

Кто-то хмыкнул, но очередь не распалась. Наоборот – кто-то подошёл смелее, потому что рядом стоял капитан и, значит, «не так страшно».

Элина поймала его взгляд. Взгляд был холодный, как всегда. Но в нём было что-то ещё – «я здесь».

Она не сказала «спасибо». Просто поставила перед ним кружку.

– Не надо, – буркнул он привычно.

– Надо, – так же привычно ответила Элина. – Это часть порядка.

Рейнар взял кружку, сделал глоток и, не меняя лица, сказал:

– Горько.

– Чтобы не хотелось врать, – тихо сказала Элина, и сама удивилась, как легко вышла эта фраза.

Рейнар посмотрел на неё так, будто хотел что-то спросить – и не спросил. Только отвернулся к толпе.

И именно в этот момент Элина почувствовала: день идёт слишком хорошо.

В жизни это всегда означало одно – сейчас прилетит.

Саботаж она заметила не сразу.

Сначала – мелочь: один из котлов вдруг начал пахнуть не так. Чай, который должен был быть горьким и чистым, отдал сладковатой нотой, липкой, как сироп. Элина нахмурилась и приказала Раде:

– Не лей из этого. Дай сюда.

Она попробовала каплю – и язык тут же свело лёгким онемением.

Не смертельно. Но явно не её состав.

– Кто трогал котёл? – тихо спросила Элина.

Рада побледнела.

– Я… только воду… я не… я кля…

– Тише, – оборвала Элина, потому что «кля» было лишним словом в месте, где клятвы превращаются в цепи. – Я не обвиняю. Я проверяю.

Она огляделась.

Толпа. Руки. Кружки. Кто угодно мог подойти сзади и плеснуть что-то в котёл, пока Рада бегала.

Элина накрыла котёл крышкой и тихо сказала Рейнару, который стоял в шаге:

– Здесь вмешались.

Рейнар не изменился в лице. Только пальцы на кружке сжались сильнее.

– Кто? – спросил он так тихо, что услышала только Элина.

– Пока не знаю. Но это не случайность.

Рейнар кивнул и взглядом позвал одного из своих дозорных – тот тут же начал ходить по периметру, приглядываясь к людям.

Элина тем временем сделала то, что умела: изолировала «препарат». Убрала котёл внутрь – на кухню, закрыла дверь и поставила Раду у входа.

– Никого, – коротко сказала она. – Даже если будут плакать. Даже если будут просить. Поняла?

Рада кивнула и встала, как маленькая стража.

Элина вернулась к столам с другим котлом – суповым, и начала раздавать суп и «безопасный» чай из запасного настоя.

Люди не заметили. День продолжился.

Почти.

А потом пришла Лисса.

Она появилась не одна. С ней шёл мужчина в сером плаще с металлическим знаком канцелярии на груди – один из тех, что оставили «наблюдать». И ещё двое деревенских за спиной, как свидетели заранее.

Лисса остановилась у столов и громко сказала:

– Вот! Я же говорила! Она мешает травы без ведомости! А теперь ещё и ярмарку устроила – чтоб заманить!

Толпа дрогнула. Кто-то сделал шаг назад, кто-то – наоборот, задержался: скандал на тракте – зрелище бесплатно.

Элина выпрямилась.

– Я продаю еду и чай, – сказала она ровно. – Днём. Ночёвок нет. Запрет я соблюдаю.

Чиновник канцелярии посмотрел на табличку «до заката» и прищурился.

– Проверка состава, – сказал он сухо. – По поручению магистра.

У Элины в животе всё сжалось. Это и было то «прилетит».

Лисса улыбалась – тонко, победно.

– Проверяйте, – сказала Элина. – Мне нечего скрывать.

И в тот же миг поняла, что сказала слишком смело. Потому что саботаж уже был. И если подкинули что-то ещё – она не успеет.

Чиновник прошёл на кухню. Рада хотела его остановить, но он показал знак, и девчонка отступила, дрожа.

Элина шагнула следом – и Рейнар встал рядом, как стена.

– Я присутствую, – сказал капитан чиновнику. – Чтобы вы не «нашли» то, чего нет.

Чиновник холодно посмотрел на него.

– Это канцелярия, капитан.

– Это мой тракт, – так же холодно ответил Рейнар.

Элина почувствовала, как толпа за дверью зашепталась громче: «видали? капитан за проклятую вступился…»

Чиновник открыл крышку «подозрительного» котла. Понюхал. Поморщился.

– Это запрещённая смесь, – произнёс он.

– Нет, – сказала Элина, и голос у неё стал опасно спокойным. – Это подмешали. Я только что это нашла.

Лисса, стоявшая в дверях, сладко сказала:

– Ой, конечно. «Подмешали». Кто же ещё, кроме проклятия?

Чиновник достал из сумки маленький металлический кружок – печать. Поднёс к котлу. Печать звякнула и на секунду потемнела.

– След контурный, – сказал он. – И не бытовой.

Элина почувствовала, как у неё холодеют пальцы. «Не бытовой» – значит, кто-то принёс не просто траву. Кто-то принёс артефакт. Или след печати.

Чиновник начал обыскивать полки. Элина хотела вмешаться, но Рейнар удержал её лёгким движением – ладонь на локте, почти незаметно, но так, что Элина сразу поняла: сейчас одно резкое движение – и её сочтут виновной.

И именно в этот момент чиновник вытащил из-под мешка с крупой маленький свёрток – тёмный, плотный. Развернул.

Внутри лежала сухая трава с чёрными прожилками, и запах от неё был такой, что у Элины сразу сжалось горло – как будто кто-то поднёс к носу холодный дым.

– Морозник, – тихо сказал чиновник. – Запрещён для свободного оборота.

Элина моргнула.

– У меня его не было.

Лисса сделала шаг вперёд, подняла руки, будто молилась:

– Вот! Вот оно! Я же говорила! Она ведьма! Она травит!

Толпа снаружи загудела, как улей.

– Тише! – рявкнул Рейнар, и его голос ударил так, что шёпот на секунду оборвался.

Чиновник поднял глаза на Элину.

– Вы нарушили обет канцелярии, хозяйка, – сказал он сухо. – Вам запрещено вмешательство и использование запрещённых компонентов.

– По процедуре… вас следует задержать.

Элина почувствовала, как земля на секунду уходит из-под ног – не потому что она боялась тюрьмы, а потому что понимала: если её заберут сейчас, Мортен придёт через три дня и заберёт таверну без сопротивления.

И тогда узел останется голодным. И тогда будут пропажи. И тогда Раду выбросят на дорогу.

– Это подбросили, – сказала Элина, и голос у неё дрожал, но не от слабости – от ярости. – У меня есть только то, что я использовала при всех. Я могу показать мешочки. Я подписывала. Я…

– Подбросили, – повторил чиновник без эмоций. – Удобно.

Рейнар шагнул вперёд.

– Достаточно, – сказал он низко. – Вы не заберёте её без моего протокола.

– Здесь саботаж. И я это докажу.

Чиновник прищурился.

– Капитан, вы превышаете—

– Я защищаю порядок на тракте, – отрезал Рейнар. – И ваш порядок тоже.

Лисса резко сказала в толпу:

– Видели? Он за неё! Значит, она его околдовала!

Толпа взорвалась шёпотом.

Элина почувствовала, как дом внутри таверны тихо скрипнул – довольным, сытым звуком. Скандал. Страх. Тайны. Всё это было для него как сладкое.

Свеча на кухне дрогнула и стала темнеть – едва заметно, но Элина увидела.

«Дом ест это».

Она подняла взгляд на Рейнара – и увидела, как он тоже заметил дрожь света. Его лицо стало ещё жёстче.

– Все вон, – сказал он чиновнику и Лиссе. – На крыльцо. Сейчас.

Чиновник хотел возразить, но взгляд Рейнара был таким, что спор стал опасен.

Они вышли.

На крыльце толпа стояла плотной стеной. Кто-то держал кружку с чаем, кто-то – миску с супом, и сейчас эти миски выглядели как доказательства преступления.

Лисса подняла голос:

– Канцелярия! Дозор! Забирайте её! И дом запечатайте! Пока не поздно!

Чиновник поднял руку.

– По процедуре Печатной канцелярии хозяйка подлежит задержанию до выяснения, – произнёс он громко. – Узел «Чёрный Очаг» будет—

Элина шагнула вперёд, не думая. Ей хотелось крикнуть, что она спасала, что она чистила, что она варила суп, что она лечила… что она не чудовище.

Но Рейнар встал перед ней – плечами, спиной, как щитом. Так близко, что Элина уткнулась взглядом в ткань его плаща.

– Я беру хозяйку под стражу дозора, – сказал Рейнар громко. – До выяснения обстоятельств и до прибытия магистра.

– Любой, кто попытается её тронуть, – он повернул голову к толпе, – будет отвечать перед законом.

Толпа притихла – не от уважения, от страха перед мечом и властью.

Лисса побледнела, но тут же прошипела:

– Так вы её спасаете!

Рейнар даже не взглянул на неё.

Он повернулся к Элине и сказал уже тихо, сквозь зубы:

– Идёшь со мной. Сейчас. Не спорь.

Элина хотела спросить: «куда?» Хотела сказать: «я не виновата». Хотела… многое.

Но в его взгляде было то, что не оставляло выбора: если она сейчас начнёт спорить, её действительно заберёт канцелярия. А Рейнар – единственный, кто может вытащить её из этого кольца.

– Рада, – быстро сказала Элина, оборачиваясь. – Слушай внимательно. Дом закрыть. Соль обновить. Никого внутрь. Поняла?

Рада побледнела.

– А вы… вы куда?!

– Я вернусь, – сказала Элина, и это было почти ложью, но ложью, которую нужно сказать ребёнку, чтобы он не сломался. – Делай, как я учила.

Рейнар уже тянул её за локоть – не грубо, но так, что пальцы его оставляли на коже след тепла.

– Капитан! – крикнул чиновник. – Вы обязаны доставить—

– Доставлю, – отрезал Рейнар. – Но по моему маршруту.

Он подвёл Элину к лошади, которая ждала у дороги. Люди расступались, как вода, но глаза их оставались на ней – колючие, жадные.

Рейнар посадил её впереди себя – быстро, уверенно, будто это не женщина под подозрением, а груз, который надо спасти от падения. Его рука легла ей на талию, удерживая. От этого прикосновения Элина на секунду замерла: слишком близко, слишком горячо, слишком… надежно.

– Держись, – коротко сказал он ей в ухо. – И молчи.

Лошадь рванула.

Таверна осталась позади – чистые столы, котлы, табличка «днём». Рада стояла на крыльце и смотрела вслед, маленькая и очень одна.

Толпа за их спиной загудела снова. Лисса что-то кричала. Чиновник – тоже. Но звуки быстро тонули в стуке копыт.

Элина оглянулась через плечо – и на секунду ей показалось, что в окне таверны, за полотенцем, которым она накрыла зеркало, проступает лицо. Чужое. Улыбающееся.

И будто шепчет вслед:

– Хозяйка… верни…

Рейнар наклонился ближе, и его голос стал почти шёпотом – злым и усталым:

– Я сказал: не оглядывайся.

Элина сглотнула и отвернулась.

Впереди тракт уходил в лесную сырость, и Рейнар гнал лошадь не к деревне, не к тюрьме – туда, где начиналась его территория и где чужим печатям было сложнее дотянуться.

Но Элина уже чувствовала: за ними гонится не только власть.

За ними гонится дом.