Текст книги "Сфера"

Автор книги: Дэйв Эггерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Прикрыв за собой дверь, она укорила себя: вот дура, что ж ты раньше общагой не пользовалась. Номер был безупречен – сплошь светлое дерево и серебристая фурнитура, пленочные теплые полы, простыни и наволочки такие белые и чистые, что от прикосновения хрустели. Матрас, как объяснялось на табличке у кровати, органический, не пружины, не пеноматериалы, а новое волокно – жестче и податливее всех кроватей, что ей встречались. Мэй натянула на себя облачно-белое пуховое одеяло.

Но уснуть не удавалось. Сообразив, насколько лучше могли бы быть ее показатели, она снова залогинилась, на сей раз с планшета, и пообещала себе работать до двух ночи. Трехтысячный рубеж не устоит. И она его одолела, хотя к тому времени часы показывали уже 3:19. Наконец, не вполне вымотавшись, но понимая, что нужно отдохнуть, она улеглась и выключила свет.

* * *

Утром Мэй порылась в шкафах и комодах: в общаге хранилась одежда, вся новая, можно одолжить или взять насовсем. Она выбрала хлопковую футболку и брюки-капри – новехонькие. На раковине стояли неоткрытые флаконы крема для лица и жидкости для полоскания рта, органические и местного производства, – она попробовала то и другое. Приняла душ, оделась и вернулась за стол к 8:20.

И взору тотчас предстали плоды трудов. С третьего экрана на нее излился водопад поздравлений от Дэна, Джареда, Джосии, Дениз, от каждого сообщений по пять и минимум десяток от Энни, которая от гордости и восторга чуть не лопалась. Слухи расползлись по «Тропосфере», и к полудню Мэй получила 7 716 смайликов. Все так и знали, что у нее получится. Все предвидели ее прекрасное будущее в «Сфере», никто не сомневался, что она быстро перерастет ЧК, уже к сентябрю, потому что редко у кого так быстро и с такой лазерно-четкой фокусировкой вырастал ИнтеГра.

Мэй всю неделю жила, увенчанная уверенностью нового сорта; вплотную приблизившись к верхним двум тысячам, все выходные и начало следующей недели она сидела за столом допоздна, намереваясь прорваться, и каждую ночь спала в том же номере общаги. Она знала, что верхние две тысячи, прозванные Т2К, – группа сфероидов, чья социальная активность почти маниакальна, а подписчики элитарны. Члены Т2К более или менее держали свои позиции, и в их рядах уже полтора года редко наблюдались перемены и подвижки.

Но Мэй знала, что попытаться надо. К вечеру четверга она добралась до 2 219 и чувствовала, что очутилась в группе таких же упорных, лихорадочно добивавшихся роста. Она проработала час и поднялась всего на две позиции, до 2 217. Дело трудное, это она понимала, но задача кружила голову. И всякий раз, добираясь до очередной тысячи, она получала столько похвал, так остро чувствовала, как воздает за все добро лично Энни, что на этом драйве продолжала двигаться вперед.

К десяти вечера, когда она уже уставала и добралась аж до 2 188, у нее случилось озарение: она молода, сильна и, проработав всю ночь, одну ночь без сна, прорвется в Т2К, пока все остальные лежат в беспамятстве. Она подкрепилась энергетиком и мармеладными червяками, а на приходе от сахара и кофеина стала неуязвимой. «ТропоСферы» на третьем мониторе ей уже не хватало. Она включила ленту «СтратоСферы» и расправлялась с нею без труда. Она выросла, подписавшись еще на несколько сотен кваков и начав с комментария к каждому. Вскоре она добралась до 2 012, и сопротивление отчетливо возросло. Она опубликовала 33 комментария на сайте тестирования продукции и поднялась до 2 009. Глянула на левое запястье – как там организм откликается? – и в восторге отметила, как возрастает частота сердцебиения. Мэй контролировала все это, но ей было мало. Пока она отслеживала статистику всего по 41 параметру. Ее средний рейтинг обслуживания клиентов равнялся 97. Ее последний рейтинг – 99. Средний рейтинг ее ячейки – 96. Число запросов, обработанных за текущий день (221), и число запросов, обработанных к этому часу вчера (219), и число запросов, обрабатываемых ею в среднем (220), а также обрабатываемых другими членами ячейки (198). На втором мониторе – число сообщений, присланных другими сотрудниками (1 192), и число прочитанных ею сообщений (239), и число сообщений, на которые она ответила (88). Число свежих приглашений на ивенты «Сферы» (41) и ее ответов на приглашения (28). Совокупная аудитория всех сайтов «Сферы» за день (3,2 миллиарда) и просмотренных страниц (88,7 миллиарда). Число друзей в «СтратоСфере» Мэй (762) и запросов на добавление ее в друзья (27). Число квакеров, на которых подписана она (10 343), и квакеров, подписанных на нее (18 198). Непрочитанные кваки (887). Квакеры, на которых ей предложено подписаться (12 862). Число песен в ее аудиозаписях (6 877), число музыкантов (921) и, на основании ее вкусов, музыканты, которые ей рекомендованы (3 408). Число изображений в ее библиотеке (33 002) и рекомендованных ей изображений (100 038). Температура в здании (70) и на улице (71). Число сотрудников в кампусе за день (10 981) и гостей за день (248). У Мэй стояли оповещения на 45 имен и тем, и всякий раз, когда что-то из этого упоминалось в определенных лентах, ей приходило уведомление. В тот день уведомлений этих набралось 187. Можно посмотреть, сколько народу за сегодня читали ее профиль (210) и сколько времени в среднем на это потратили (1,3 минуты). Само собой, при желании можно вникнуть глубже, посмотреть, кто и что смотрел. Ее медицинские показатели добавляли еще несколько десятков чисел, и каждое осеняло Мэй великим покоем и уверенностью. Она знала свой пульс и знала, что таким ему быть и полагается. Она знала, сколько шагов прошла (за сегодня почти 8 200), и знала, что с легкостью добьет до 10 000. Она знала, что не обезвожена, а ее прием калорий за день был в пределах нормы для человека с ее индексом массы тела. В миг внезапной ясности она поняла, что всегда тревожилась, нервничала, боялась не из-за каких-то конкретных сил, не из-за независимых внешних факторов, не из-за угрозы ей самой или беспрестанных чужих катастроф и неурядиц. Беда была внутренняя, беда была субъективная – незнание. Дело не в том, что она поругалась с другом или отправилась на ковер к Джосии и Дениз, – она не понимает, что это значит, не постигает их планов, не знает последствий, будущего, и в этом проблема. Знай она все это, покой не покидал бы ее. С некоторой долей уверенности она знала, где сейчас родители, – как водится, дома. Через «Сферический поиск» видела, где Энни, – у себя в офисе, тоже, наверное, до сих пор работает. Но где же Кальден? Две недели прошло. Она отправила Энни CMC.

«Не спишь?»

«Никогда».

«Кальден так и не появился».

«Старик? Может, помер. У него была долгая счастливая жизнь».

«Ты правда думаешь, что он какой-то лазутчик?»

«Я думаю, ты удачно спаслась. Я рада, что он не вернулся. Я нервничала – шпионаж возможен».

«Он был не шпион».

«Значит, просто старик. Может, дедушка какого-то сфероида зашел в гости и заблудился? Ну и ладно. Ты слишком молода для вдовства».

Мэй вспомнила его руки. Его руки ее убили. В эту минуту она только и хотела ощутить их снова. Его рука у нее на крестце, притягивает ее ближе. Неужто ее желания столь просты? И где его носит? Нельзя же так исчезать. Она опять справилась в «Сферическом поиске»; она искала его так уже сто раз – безрезультатно. Но она имеет право знать, где он. Хотя бы знать, где он, кто он. Зачем это – зачем избыточное, допотопное бремя неуверенности? Она может в один миг узнать температуру воздуха в Джакарте, но не может отыскать человека в кампусе? Где человек, который так особенно к тебе прикасался? Если рассеять эту неопределенность – где и кто особым образом коснется тебя вновь, – уничтожишь большинство факторов стресса в этом мире, а может, и волну отчаяния, что уже собиралась в груди. Такое бывало по нескольку раз в неделю – черный провал, громко рвется ткань. Обычно проходило быстро, но, закрывая глаза, Мэй видела в черной ткани крошечный просвет, и из просвета кричали миллионы незримых душ. Очень странная штука, понимала Мэй; она никому об этом не говорила. Можно рассказать Энни, однако не хотелось ее тревожить – Мэй ведь только пришла в «Сферу». Но что же это? Кто кричит из просвета? Проще всего это пережить, как выяснилось, если сосредоточиться, заняться делом, больше отдавать. Мелькнула краткая, дурацкая мысль: может, она отыщет Кальдена на «ЛюЛю». Мэй проверила и обругала себя дурой, когда ее сомнения подтвердились. Внутри рвалась ткань, обуревала чернота. Мэй зажмурилась, услышала крики из-под воды. Прокляла незнание и решила, что ей нужен некто познаваемый. И поддающийся обнаружению.

* * *

В номер постучали тихо и опасливо.

– Открыто, – сказала Мэй.

Фрэнсис сунулся лицом внутрь и придержал дверь.

– Уверена? – спросил он.

– Я же тебя пригласила.

Он проскользнул в номер и захлопнул дверь за собой, будто еле спасся от преследователя в коридоре. Огляделся.

– Хорошо ты тут устроилась.

Мэй рассмеялась.

– Пошли лучше ко мне, – сказал он.

Она думала возразить, но захотелось посмотреть его номер. Все комнаты в общаге различались мелочами, а теперь, поскольку общага пригождается все чаще, набрала популярность и многие сфероиды обитают здесь плюс-минус постоянно, номера можно кастомизировать. Когда пришли, Мэй увидела, что номер Фрэнсиса – двойняшка ее комнаты, но с парой-тройкой типично личных штрихов: в частности, маска из папье-маше, детская поделка. Желтая, глазастая и в очках, она взирала со стены над кроватью. Фрэнсис перехватил взгляд Мэй.

– Что? – спросил он.

– Как-то дико, нет? Маска над кроватью?

– Во сне я ее не вижу, – сказал он. – Выпить что-нибудь хочешь? – Он заглянул в холодильник, обнаружил соки и новый сорт саке в сферической розоватой стеклянной посудине.

– На вид ничего, – сказала Мэй. – У меня в номере такого нет. У меня стандартная бутылка. Может, другая марка.

Фрэнсис смешал два коктейля, оба раза переборщив с количеством.

– Я каждый вечер по несколько рюмок пью, – сказал он. – Иначе мозг не замедлить, уснуть не могу. Спишь нормально?

– Засыпаю по часу, – сказала Мэй.

– Ну, – сказал Фрэнсис, – а это сокращает отходняк с часа до пятнадцати минут.

Он протянул ей стакан. Мэй заглянула внутрь, подумала, как это грустно, это ежевечернее саке, затем поняла, что завтра и сама попробует.

Он смотрел куда-то между ее животом и локтем.

– Что?

– Талия у тебя незабываемая.

– Чего? – спросила Мэй; оно того не стоит, не может оно того стоить – быть с этим человеком, который говорит такие вещи.

– Да нет! – сказал он. – В смысле, она так прекрасна. Эти линии, и как она гнется, будто лук.

И его руки описали контуры ее талии, нарисовали в воздухе большую «С».

– У тебя есть бедра и плечи. Мне нравится. Да еще такая талия. – Он улыбнулся ей в глаза, словно и не догадывался, до чего странна подобная прямота. Может, ему все равно.

– Спасибо, наверное, – сказала Мэй.

– Это правда комплимент, – сказал он. – Эти изгибы созданы, чтоб на них руки класть. – И он изобразил, как его ладони ложатся ей на талию.

Мэй постояла, глотнула из стакана, подумала, не слинять ли. Но ведь он сделал ей комплимент. Отвесил неприличный, неловкий, но очень прямолинейный комплимент, и она знала, что никогда этот комплимент не забудет, и от него ее сердце уже заскакало иноходью.

– Хочешь посмотреть что-нибудь? – спросил Фрэнсис.

Еще не обретя дар речи, Мэй пожала плечами.

Фрэнсис полистал опции. Доступ был практически к любому фильму и телепрограмме, дошедшим до наших времен, и еще пять минут они отмечали, что бы посмотреть, а потом придумывали что-нибудь другое, такое же, но лучше.

– Слышала последнее Ханса Уиллиса? – спросил Фрэнсис.

Мэй решила остаться, решила, что рядом с Фрэнсисом ей приятно. Здесь она обладает властью, и эта власть ей нравится.

– Нет. Кто это?

– Музыкант, в кампусе живет? На той неделе целый концерт записал.

– Уже вышел?

– Нет, но если среди сфероидов будет высокий рейтинг, могут и выпустить. Давай поищу.

Он поставил запись, деликатную фортепианную пьесу – точно дождь начинается. Мэй выключила люстру; серое свечение монитора омывало Фрэнсиса призрачным светом.

Она заметила толстую кожаную книжку, взяла.

– А это что? У меня в номере такого нет.

– А, это мое. Альбом. Просто фотки.

– Семейные? – спросила Мэй, а потом вспомнила его тяжкую историю. – Прости. Это я зря так сказала.

– Нормально, – ответил он. – Они, в общем, семейные. Братья-сестры там тоже где-то есть. Но больше я и опекуны. Хочешь посмотреть?

– Ты это держишь в «Сфере»?

Он забрал у Мэй альбом и сел на кровать.

– Нет. Обычно он дома, но я привез сюда. Хочешь? В основном тоску нагоняет.

Фрэнсис уже раскрыл альбом. Мэй села рядом и стала смотреть, как он перелистывает. На страницах мелькал Фрэнсис в скромных гостиных, залитых янтарным светом, в кухнях, иногда в парке аттракционов. Опекуны всегда в расфокусе или за кадром. Открылась фотография, где Фрэнсис сидел на скейтборде, глядя в камеру сквозь громадные очки.

– Материны, наверное, – сказал он. – Ты глянь на оправу. – Он пальцем обвел круглые линзы. – Это ведь женские, да?

– По-моему, да, – сказала Мэй, глядя в детское лицо Фрэнсиса. Та же открытость, тот же выдающийся нос, та же полная нижняя губа. На глаза у Мэй навернулись слезы.

– Что-то я не помню таких очков, – сказал он. – Не знаю, откуда взялись. Единственная версия – мои обычные разбились, а это ее, и она дала мне поносить.

– Ты симпатичный, – выдавила Мэй. Ей хотелось выплакать всю душу.

Фрэнсис щурился на портрет, будто надеялся отыскать некие разгадки, если подольше посмотреть.

– Где это? – спросила Мэй.

– Без понятия.

– Ты не знаешь, где жил?

– Ни малейшего. Даже фотографии – уже редкость. Не все опекуны дают фотки, но если дают, то такие, по которым их не вычислить. Ни фасадов дома, ни адресов, ни названий улиц, никаких достопримечательностей.

– Ты серьезно?

Фрэнсис посмотрел на нее:

– Опека так устроена.

– Почему? Чтоб ты не смог вернуться?

– Правила такие. Ну да, чтоб не вернулся. Они тебя держат год, на этом все, и они не хотят, чтоб ты опять заявился к ним на порог, особенно когда ты уже старше. Дети разные, бывают тяжелые случаи, и семьям приходится думать, что будет, когда детки подрастут и их выследят.

– Я и не знала.

– Ага. Система дикая, но смысл есть. – Он допил саке и пошел сменить музыку.

– Можно посмотреть? – спросила Мэй.

Фрэнсис пожал плечами. Мэй полистала, ища опознавательные знаки. Но на десятках фотографий – ни адресов, ни домов. Либо интерьеры, либо анонимные задние дворы.

– Наверняка кто-то был бы рад, если б ты проявился, – сказала она.

Заиграла другая песня – старый соул, Мэй не помнила названия. Фрэнсис сел рядом.

– Может быть. Но это против уговора.

– И ты не пытался? Есть же распознавание лиц…

– Не знаю. Пока не решил. Я для того это сюда и принес. Отсканирую завтра, погляжу. Может, найду кого. Но вообще я ничего особо не планирую. Пару дыр заполнить.

– Ты имеешь право знать хотя бы какие-то базовые факты.

Мэй полистала альбом и остановилась на портрете Фрэнсиса – не старше пяти, маленький, по бокам две девочки лет девяти-десяти. Конечно, сестры, которых убили, и Мэй хотела посмотреть на них, хотя не понимала отчего. Неохота подталкивать Фрэнсиса к разговору; ясно, что лучше промолчать, он сам должен начать эту беседу, а если вскоре не начнет, надо перевернуть страницу.

Он ни слова не сказал, и Мэй перелистнула; накатило сочувствие. Она слишком сурово с ним обходилась. Он рядом, она ему нравится, он хочет быть с ней, он самый грустный человек на земле. И Мэй в силах это изменить.

– У тебя пульс бешеный, – сказал он.

Мэй поглядела на браслет и увидела, что частота сердцебиений у нее 134.

– Покажи свой, – сказала она.

Он закатал рукав. Она сжала его запястье, повернула. Пульс 128.

– Ты тоже не безмятежен, – заметила она, забыв руку у него на коленях.

– Не уберешь руку – оно еще быстрее запрыгает, – ответил он, и они вместе посмотрели. Пульс подскочил до 134. Мэй затрепетала – вот она, ее власть, доказательство власти, прямо перед ней, поддается измерению. Уже 136.

– Хочешь, я что-нибудь попробую? – спросила она.

– Хочу, – с трудом прошептал он.

Она запустила руку ему в штаны – пенис упирался в пряжку ремня. Мэй пальцем погладила головку и вместе с Фрэнсисом посмотрела, как его пульс взлетел до 152.

– Тебя так легко возбудить, – сказала она. – А если бы правда что-то происходило?

Глаза его были закрыты.

– Ну да, – наконец произнес он, тяжело дыша.

– Тебе приятно? – спросила она.

– Мм-м, – выдавил он.

Власть над ним кружила ей голову. Глядя на Фрэнсиса – руками упирается в кровать, пенис рвется из штанов, – она придумала, что сказать. Пошлость, она бы ни за что так не сказала, если бы кто-то об этом узнал, но при одной мысли она заулыбалась, и ясно, что этот застенчивый мальчик от такой реплики мигом выкипит.

– А что еще можно измерить? – спросила она и кинулась на него.

Глаза его в панике распахнулись, и он принялся сдирать с себя брюки. Но едва спустил их до бедер, с губ его сорвалось нечто среднее между «о боже» и «обожди», он перегнулся пополам, голова задергалась вправо-влево, и наконец, он осел на постели, головой упершись в стену. Мэй попятилась, не сводя с него глаз, – рубашка задрана, пах голый. На ум ей пришел костер – одно бревнышко, все облитое молоком.

– Прости, – сказал он.

– Да нет. Мне понравилось, – сказала она.

– Со мной так вдруг еще, пожалуй, не бывало.

Он тяжело дышал. И тут какой-то норовистый синапс у нее в мозгу связал эту картину с отцом, как отец осел на диване, не умея управиться со своим телом, и Мэй отчаянно захотелось оказаться где-нибудь не здесь.

– Я пойду, – сказала она.

– Да? Почему?

– Второй час ночи, надо поспать.

– Ладно, – сказал он, и его манера ей не понравилась. Как будто он не меньше Мэй желал ее ухода.

Он поднялся и взял телефон, стоявший на шкафу задней панелью к постели.

– Ты что, снимал? – пошутила Мэй.

– Не исключено, – сказал он, и по тону было понятно, что он снимал.

– Погоди. Серьезно?

Мэй потянулась к телефону.

– Не надо, – сказал он. – Это мое. – И он сунул телефон в карман.

– Твое? То, что мы сейчас делали, – это твое?

– И мое тоже. И ведь это же я, ну, кончил. Тебе-то что? Ты даже не раздевалась.

– Фрэнсис. У меня нет слов. Сотри. Сейчас же.

– Ты сказала «сотри»? – шутливо переспросил он, но смысл был ясен: «Мы в «Сфере» ничего не стираем». – Я хочу смотреть.

– Тогда все увидят.

– Я не буду об этом трубить.

– Фрэнсис. Прошу тебя.

– Да ладно тебе. Ты же понимаешь, как это для меня важно. Я не жеребец. Со мной такое нечасто бывает. Мне что, нельзя сохранить сувенир?

* * *

– Да чего тут психовать? – сказала Энни.

Они сидели в Большом зале «Просвещения». Редкий случай – выступит Стентон и обещан почетный гость.

– Да вот психую, – сказала Мэй. Всю неделю после свидания с Фрэнсисом сосредоточиться не удавалось. Видео никто больше не смотрел, но если оно у Фрэнсиса в телефоне, значит, оно в облаке «Сферы» и в открытом доступе. Больше всего Мэй была разочарована в себе. Она допустила, чтоб один и тот же человек дважды так с нею поступил.

– Больше не проси меня стереть, – сказала Энни, помахав каким-то старшим сфероидам, членам Бригады 40.

– Сотри, прошу тебя.

– Ты же знаешь, я не могу. Мы тут не стираем. Бейли психанет. Разрыдается. Ему лично больно, когда кто-то хотя бы подумывает что-нибудь стереть. Бейли говорит, это как убивать младенцев. Ты голову-то включи.

– Но этот младенец дрочит чужой хер. Никому на фиг не сдался этот младенец. Младенца надо стереть.

– Никто его и не увидит. Сама понимаешь. Девяносто девять процентов облака не видит никто и никогда. Будет хоть один просмотр – тогда мы к этому вернемся. Договорились? – Энни ладонью накрыла ее руку. – А теперь смотри. Ты не представляешь, какая это редкость – Стентон на сцене. Значит, дело серьезное и как-то связано с властями. Это его ниша.

– Ты не знаешь, о чем будет речь?

– Догадываюсь, – сказала Энни.

Без лишних вступлений на сцену вышел Стентон. Зрители зааплодировали, но заметно иначе, нежели аплодировали Бейли. Бейли – их талантливый дядюшка, спас жизнь лично каждому. Стентон – начальник, с ним надо вести себя профессионально и хлопать профессионально. В безупречном черном костюме, без галстука, он остановился посреди сцены и, не представившись и не поздоровавшись, приступил.

– Как вы знаете, – сказал он, – мы в «Сфере» выступаем за прозрачность. Нас вдохновляют такие люди, как Стюарт. Вот человек, готовый распахнуть свою жизнь миру, дабы расширить коллективные познания. Он снимает и записывает каждую секунду своей жизни уже пять лет, он был неоценимым активом для «Сферы», а вскоре станет неоценимым активом для всего человечества. Стюарт?

Стентон поглядел в зал и отыскал Стюарта, Прозрачного Человека с телеобъективом на шее. Стюарт встал; он был лыс, лет шестидесяти и слегка сутулился, будто объектив пригибал его к земле. Ему жарко поаплодировали, и он снова сел.

– Между тем, – сказал Стентон, – есть и другая сфера общественной жизни, где мы желаем и ожидаем прозрачности. Я говорю о демократии. Нам повезло – при демократии мы родились и выросли, однако она постоянно совершенствуется. К примеру, когда я был ребенком, для борьбы с закулисными политическими сделками граждане требовали законов о свободе информации. Законы давали гражданам доступ к совещаниям, к протоколам. Граждане могли посещать открытые слушания и запрашивать документы. При этом, хотя нашей демократии уже столько лет, что ни день наши избранные лидеры оказываются замешаны в тот или иной скандал, поскольку совершили нечто неподобающее. Нечто закулисное, противозаконное, вопреки воле и интересам республики. Не удивительно, что уровень общественного доверия конгрессу составляет одиннадцать процентов.

В зале зашептались. Стентон подхватил:

– Чистая правда, уровень одобрения деятельности конгресса – одиннадцать процентов! И, как вы знаете, на днях выяснилось, что к весьма неприглядным делишкам причастна некая сенатор.

Толпа загоготала, загикала, захихикала.

Мэй склонилась к Энни:

– Погоди, какая сенатор?

– Уильямсон. Не слыхала? Замели на всяких дикостях. Она под следствием – полдюжины обвинений, куча нарушений этики. У нее на компьютере нашли – сотня странных поисковых запросов, загрузок, местами полная жуть.

Мэй невольно подумала о Фрэнсисе. И снова сосредоточилась на Стентоне.

– Даже если ваша работа – швырять человеческие фекалии на головы престарелым гражданам, – продолжал тот, – уровень одобрения вашего профессионализма все равно будет выше одиннадцати процентов. Что тут можно сделать? Как восстановить народную веру в законно избранных представителей? Я счастлив сообщить, что в нашей стране живет женщина, которую всерьез беспокоит этот вопрос, и она работает над решением. Поприветствуйте Оливию Сантос, представителя Четырнадцатого округа.

Из-за кулис, размахивая руками над головой, вышла коренастая женщина лет пятидесяти, в красном костюме и желтом цветастом шарфе. Судя по редким вежливым хлопкам, немногие в Большом зале были в курсе, кто она такая.

Женщина остановилась подле Стентона, сцепив руки перед собой, а он чопорно ее приобнял и сказал:

– Тем, кому нужно освежить в памяти обществоведение, напоминаю, что член конгресса Сантос представляет наш избирательный округ. Если вы ее не знали – ничего страшного. Теперь знаете. – И он повернулся к Сантос: – Как ваши дела?

– Прекрасно, Том, просто прекрасно. Очень счастлива здесь оказаться.

Стентон, как мог, изобразил теплую улыбку и вновь повернулся к залу:

– Член конгресса Сантос анонсирует нам очень важную перемену в истории правительства. Это будет шаг к абсолютной прозрачности, которой мы добивались с самого рождения представительной демократии. Прошу.

Стентон отступил в глубину сцены и сел на высокий табурет. Теперь сцепив руки за спиной, Сантос приблизилась к рампе и оглядела зал.

– Совершенно верно, Том. Я не хуже вашего понимаю, как необходимо гражданам знать, чем заняты их представители. Это же ваше право, так? Вы вправе знать, как они живут. С кем встречаются. С кем беседуют. На что тратят денежки налогоплательщиков. До сих пор ответственность их была произвольна. Сенаторы и представители, мэры и члены муниципальных советов временами публиковали свой график, давали гражданам доступ того или иного уровня. Но остаются вопросы. Зачем они встречаются с бывшим сенатором, ныне лоббистом? Откуда у такого-то конгрессмена сто пятьдесят тысяч долларов, которые ФБР обнаружило у него в холодильнике? Как сенатор сякой-то умудрялся крутить роман за романом, пока его жена лечилась от рака? Вы, граждане, платите чиновникам, а они тем временем грешат направо и налево, в масштабах не просто плачевных и недопустимых, но излишних.

Кое-кто зааплодировал. Сантос улыбнулась и кивнула.

– Мы все хотели и ждали от наших избранных лидеров прозрачности, но добиться этого в полной мере не удавалось – не было технологии. А теперь она есть. Как доказал Стюарт, легче легкого предоставить всему миру полный доступ к твоей повседневной жизни, чтобы люди видели то, что видишь ты, слышали то, что ты слышишь и говоришь. Спасибо тебе за храбрость, Стюарт.

Теперь все захлопали Стюарту с жаром – кое-кто уже догадывался, к чему клонит Сантос.

– И я намерена вслед за Стюартом ступить на путь просвещения. Я покажу, какой может и должна быть демократия: совершенно открытой, целиком прозрачной. С сегодняшнего дня я буду носить такой же прибор, как у Стюарта. Все мои совещания, каждое мое слово станут известны избирателям и всему миру.

Стентон слез со стула и подошел к Сантос. Оглядел сферическое собрание.

– Давайте поаплодируем члену конгресса Сантос?

Но зал уже хлопал. Кто-то загикал, кто-то засвистел, Сантос просияла. Пока зрители бушевали, из-за кулис вышел техник и повесил Сантос на шею кулон – видеокамеру, но поменьше, чем у Стюарта. Сантос прижала объектив к губам. Зал взревел. Спустя минуту Стентон воздел руки, и толпа притихла. Стентон повернулся к гостье:

– Итак, все ваши разговоры, все совещания, вся жизнь с утра до вечера будет в прямой трансляции?

– Да. На моей сферической странице. Ежесекундно до отбоя.

Зал опять зааплодировал, Стентон подождал, а затем вновь попросил тишины.

– А если ваши собеседники не захотят транслировать беседу?

– Ну, значит, беседа не состоится, – ответила она. – Либо ты прозрачен, либо нет. Либо несешь ответственность, либо нет. Кто и что хочет сказать мне такого, что нельзя повторить на публике? Какие элементы представительной функции нужно скрывать от людей, которых я и представляю?

Ее заглушали аплодисменты.

– И впрямь, – сказал Стентон.

– Спасибо! Спасибо вам! – сказала Сантос и поклонилась залу, молитвенно сложив руки. Минуты шли, аплодисменты не смолкали. Наконец Стентон снова призвал к тишине.

– И когда вы приступаете к этой программе? – спросил он.

– Не откладывай на завтра, – ответила она. Вдавила кнопку камеры – и на гигантском экране появилась картинка. Зрители очень отчетливо разглядели себя и одобрительно заорали. – Для меня история начинается сегодня, Том, – сказала Сантос. – И я надеюсь, что вскоре она начнется для прочих избранных лидеров этой страны – и всех демократических государств.

Она поклонилась, опять сложила руки и зашагала со сцены. У левых кулис остановилась:

– Туда мне не надо – слишком темно. Я лучше сюда.

Вспыхнули люстры, и она ступила со сцены под яркий свет, а в зале внезапно проступили тысячи людей, и все они ликовали. Сантос шла по проходу, и к ней тянулись руки, и улыбчивые лица говорили ей спасибо вам, спасибо, вперед – мы хотим гордиться вами.

* * *

Вечером в «Колонии» в честь члена конгресса Сантос устроили прием, где ее по-прежнему осаждали новообретенные поклонники. Мэй думала было подобраться ближе и пожать ей руку, но увы – толпа весь вечер окружала Сантос в пять рядов. Мэй у фуршетного стола жевала какую-то рубленую свинину, которую производили в кампусе, и ждала Энни. Та сказала, что постарается вырваться, но у нее сроки поджимают, она что-то готовит к слушаниям в Евросоюзе.

– Опять из-за налогов канючат, – пояснила она.

Мэй побродила по залу; оформление здесь смутно отдавало пустыней – редкие кактусы, песчаник и цифровые закаты во всю стену. Видела Дэна, Джареда, пару подопечных нубов и со всеми поздоровалась. Поискала Фрэнсиса, надеясь, что его нет, но потом, к своему великому облегчению, вспомнила, что он на конференции в Лас-Вегасе – совещание сотрудников правоохранительных органов, он представляет им «Детиктив». Она побродила еще, и тут цифровой закат на стенном мониторе поблек, и вместо него проступило лицо Тау. Небритое, под глазами мешки; он явно ужасно устал, но широко улыбался. Как обычно, он был в громадной черной кенгурухе; протерев очки рукавом, он поглядел в зал, влево, вправо, будто взаправду видел их всех. Может, и видел. Все мигом притихли.

– Привет, народ. Простите, что не смог прийти. Я тут работаю, новые проекты ужасно интересные, но из-за них я не могу присоединиться к замечательной жизни нашего сообщества. Однако я хотел поздравить всех с этим новым поворотом. Феноменально. Я считаю, это важнейший шаг для «Сферы» и он немало поспособствует нашей общей шикарности. – На миг он перевел взгляд на оператора – мол, достаточно? И снова в зал: – Спасибо всем за усердный труд, и да начнется уже праздник наконец!

Его лицо исчезло, монитор переключился на цифровой закат. Мэй поболтала с нубами из своей ячейки – кое-кто еще не видел живых обращений Тау и был близок к эйфории. Мэй сфотографировала, квакнула фотографию, дописала несколько слов: «Волнительные дела творятся!»

Она нацелилась на второй бокал вина, примериваясь взять его так, чтоб не прихватить салфетку – толку от нее ноль, так и будет валяться в кармане, – и тут увидела Кальдена. Он сидел на сумрачной лестнице, прямо на ступеньках. Мэй подошла ближе, и, увидев ее, он просветлел лицом.

– Ой, привет, – сказал он.

– «Ой, привет»?

– Извини, – сказал он и придвинулся ее обнять.

Она попятилась.

– Ты где был?

– Где я был?

– Ты пропал на две недели, – сказала Мэй.

– Так долго? Быть не может. Я тут болтался. Один раз отыскал тебя, но ты была занята.

– Ты приходил в ЧК?

– Да, но не хотел тебя беспокоить.

– И не мог оставить сообщение?

– Я не знал твою фамилию, – сказал он, улыбаясь так, будто знал гораздо больше, нежели делал вид. – А ты почему меня не разыскала?

– Я тоже не знала твою фамилию. А никакие Кальдены нигде не записаны.

– Правда? А как ты это писала?

Мэй принялась перечислять все испробованные варианты, но он перебил: