Текст книги "Послание из космоса (ЛП)"

Автор книги: Дэвид Спикер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Давид М. Спикер. Послание из космоса

© David M. Speaker. The Message from Space, «Amazing Stories», July 1930

Пролог

После того как я больше месяца изнывал от удушливой городской жары, письмо Уодсона едва ли не заставило меня признать, что иногда и ему приходят в голову толковые мысли. Само собой, я не упустил возможности провести несколько недель вместе с ним в Катскиллских горах[1]1
  Ка́тскилл, также Катскильские горы – горный хребет, физико-географическая провинция в северных Аппалачах, в юго-восточной части штата Нью-Йорк, США, к северо-западу от Нью-Йорка и к юго-западу от Олбани.


[Закрыть].

На станции меня встретил сам приятель на своём автомобиле.

– Здесь просто великолепно! – воскликнул он. – Охота, рыбалка, прогулки на лодках – и так весь сезон! Но у меня для тебя сюрприз. Я привёз с собой самую настоящую лабораторию и…

– Лабораторию? Понятия не имел, что ты увлекаешься наукой. Но даже если и так, с чего вдруг ты решил притащить всё это оборудование в такую глушь? Представляю, сколько с этим было хлопот!

– Хотел сделать сюрприз, – ответил Уодсон. – Понимаешь, года полтора назад меня вдруг ни с того ни с сего потянуло к физике и химии. Случайно столкнулся с одним старым профессором, разговорились о науке, о том о сем… С этого всё и началось. Я и прихватил с собой кучу оборудования, чтобы можно было поработать без помех.

– Ну, – воскликнул я, – ты никогда не делаешь ничего вполсилы, верно? И что же будет делать твой одинокий гость, пока ты будешь возиться в лаборатории?

Уодсон улыбнулся.

– Подозреваю, – сказал он, – что «одинокий гость» и сам с радостью станет возиться в лаборатории, когда узнает, что там сейчас собирается двенадцатиламповый комбинированный радио-телевизионный приёмник.

К этому времени мы уже въезжали по подъездной дорожке к дому Уодсона. Здание было примерно прямоугольной формы, к нему примыкало крыло, отведенное под лабораторию.

– Не хочешь первым делом взглянуть на мою лабораторию? – неожиданно спросил Уодсон.

Помещение, куда мы сразу же прошли, оказалось скромных размеров, однако его химическое оснащение поражало полнотой. Вся комната была заполнена реактивами, мензурками, пробирками и склянками, но почти ничто не свидетельствовало об интересе хозяина к физике. О чём я прямо и заявил Уодсону.

– Да, всё верно, – ответил он. – Видишь ли, сначала я закупал химикаты и лабораторную посуду. А потом взялся за физическую часть – начал с телевизора. В итоге обо всём остальном просто забыл. Взгляни-ка сюда.

С этими словами он обратил мое внимание на шкаф в дальнем конце комнаты и открыл дверцу. Внутри находился самый большой телевизионный аппарат из всех, какие мне когда-либо доводилось видеть. Огромный диск развертки был снабжён линзами по последнему слову техники, а весь аппарат соединялся с радиоприёмником на двенадцати лампах.

– Неплохо выглядит, правда? – ухмыльнулся он.

– Действительно здорово, – ответил я. – И, должно быть, обошёлся тебе в кругленькую сумму. Каких размеров получается изображение?

– Ну, всё вместе обошлось мне примерно в двести пятьдесят долларов, включая радиоприёмник и лампы, но работа ещё не совсем завершена. При увеличении картинка будет где-то три на три с половиной дюйма. Не слишком много, понимаешь ли, зато изображение выйдет чётким и без искажений. Возможно, сделаю так, чтобы оно проецировалось на экран из матового стекла.

Так я и провёл остаток вечера в компании Уодсона, пока он с увлечением демонстрировал мне разнообразные особенности своего телевизора.

Впрочем, я замечаю, что отклонился от взятой на себя задачи – рассказать о Послании из космоса, вызвавшем столько интереса и споров в научных кругах как здесь, так и за рубежом. Поэтому перейду к первому эпизоду – появлению метеора.

Это случилось примерно на второй неделе моего пребывания у Уодсона. Однажды вечером мы легли спать несколько раньше обычного, поскольку на следующее утро собирались отправиться на рыбалку. Внезапно меня разбудил оглушительный грохот, за которым тотчас последовал страшный удар. Я немедленно вскочил с постели и бросился в комнату моего друга. Включив свет, я с ужасом увидел Уодсона, лежавшего без сознания на полу среди руин, в которые превратилась его спальня. При беглом осмотре выяснилось, что ему на голову упала картина, но через несколько минут он пришел в себя. Убедившись, что с ним все в порядке, я принялся тщательно осматривать повреждения. Все указывало на взрыв. Кровать и другая мебель были опрокинуты, со стен отвалились большие куски штукатурки. К этому времени Уодсон полностью оправился от потрясения и подошел ко мне.

– Плохо дело, – сказал он. – Не думаешь, что нам стоит обойти дом и осмотреть остальные помещения?

– Если ты в порядке, пожалуй, стоит. Как думаешь, из-за чего это произошло?

– Понятия не имею. Я ведь не храню где попало нитроглицерин или динамит. Возможно, это было землетрясение, – сказал Уодсон.

– Землетрясение продолжалось бы дольше. К тому же моя комната совершенно не пострадала. Если бы это было землетрясение, весь дом был бы разрушен.

В этот момент с потолка сорвался большой кусок штукатурки и едва не задел меня по руке.

– Нам действительно стоит убраться отсюда, пока все не рухнуло, – заметил Уодсон. – Возможно, мы выясним причину, когда осмотрим все вокруг.

Выйдя в коридор, мы смогли оценить масштаб разрушений. Та часть дома, что находилась рядом с комнатой моего друга, была почти полностью уничтожена. Пока что мы не могли найти никакого объяснения случившемуся.

– Хорошо ещё, – сказал Уодсон, – что лаборатория не пострадала. А так, по крайней мере, от дома осталось достаточно, чтобы в нём можно было жить.

– Ты, я смотрю, принимаешь это на удивление спокойно, – ответил я.

– Тут уж ничего не поделаешь, так что лучше постараться извлечь из ситуации максимум.

После этого мы продолжили осматривать дом. Дверной проём в конце коридора был завален обломками, так что пройти дальше в ту сторону мы не могли. Тогда мы направились к другому проёму.

– Мне кажется, я чувствую запах дыма, – заметил Уодсон. – И, по-моему, он идёт оттуда, – добавил он, указывая на заваленный дверной проём.

Присмотревшись, я и сам увидел слабые, едва различимые струйки дыма, поднимавшиеся из-под двери.

– Ты прав, – сказал я. – Похоже, там пожар, и нам лучше поскорее туда попасть.

Через несколько мгновений мы выбрались из коридора и оказались по другую сторону двери. Поначалу я не видел ничего, кроме душивших и застилавших глаза клубов дыма. Но затем поток воздуха внезапно разогнал серую завесу, и мы смогли лучше рассмотреть картину разрушений. Крыша над этим местом обрушилась, оставив неровный пролом, сквозь который виднелось небо. Прямо под ним в полу зияла такая же дыра, и теперь стало ясно, что именно оттуда поднимался дым. Мы спустились на первый этаж. Здесь дым был почти невыносим, но, наскоро соорудив подобие противогазов из мокрых полотенец, мы всё же смогли приблизиться к причине задымления. Там, в самом центре клубящихся облаков дыма, мы с изумлением увидели огромный раскаленный докрасна кусок металла, тлеющий среди обломков.

«Метеорит!» – эта мысль одновременно пришла в голову нам обоим.

– В этот раз мы чудом избежали гибели, – сказал Уодсон. – Он вполне мог рухнуть нам на головы, а не сюда. К счастью, пожар оказался небольшим, так что с ним мы справимся без особых хлопот. А теперь я хотел бы провести анализ метеорита.

С помощью нескольких вёдер воды нам удалось погасить последние искры и языки пламени, окружавшие здоровенный метеорит.

К этому времени металлическая масса остыла настолько, что мы смогли приступить к осмотру. С величайшей осторожностью мы очистили её от прилипших кусков штукатурки и обугленных щепок, которые она прихватила с собой при падении сквозь крышу, и перенесли в лабораторию Уодсона, где и водрузили на верстак.

Даже поверхностного анализа вещества было достаточно, чтобы установить: как и почти все другие метеориты, он состоял из самородного железа довольно высокой степени чистоты. Однако моего друга это по-прежнему не удовлетворяло.

– Я бы хотел, – сказал он, – провести спектроскопическое исследование. Это самый быстрый способ определить, есть ли в составе другие элементы – например, углерод и кремний.

С этими словами он принялся готовиться к исследованию. Метод его был предельно прост. Отделив небольшой кусочек металла, он удерживал его в пламени водородной горелки, пока тот не раскалился докрасна. Затем он изучил его с помощью спектроскопа с прямым отображением[2]2
  Спектроскоп с прямым отображением – это компактный оптический прибор, который позволяет наблюдать спектр непосредственно, без сложной дополнительной оптики. Его ключевая особенность в том, что наблюдатель смотрит через прибор прямо на источник света, а внутри него свет разделяется на составляющие его цвета (длины волн) с помощью призмы или дифракционной решётки.


[Закрыть].

– Ничего необычного не вижу, – произнёс Уодсон. – Слабые следы натрия. Разумеется, изначально этого элемента должно было быть больше, но основная его часть сгорела при прохождении через атмосферу. Хотя постой… кажется, я что-то заметил. Похоже на лёгкое изменение цвета рядом с линией натрия. Впрочем, скорее всего, это дефект прибора. Хотя, возможно, здесь что-то есть… Возьму-ка я другой спектроскоп.

Уодсон поднялся и подошёл к стоявшему неподалёку шкафу, где хранил более точные приборы. Он взял другой спектроскоп и внимательно всмотрелся через него в раскалённый металл.

– То же самое изменение окраски, – сказал он. – Думаю, стоит взять образец поближе к центру метеорита.

Мы просверлили в метеорите глубокое отверстие и после долгих трудов сумели извлечь оттуда немного металлической стружки. Этот образец он тоже подверг спектроскопическому анализу. Пока он смотрел в окуляр прибора, выражение его лица менялось: сначала на нём отразилась озадаченность, а затем – торжество.

– Билл, – сказал он, – я почти уверен, что открыл новый элемент. Подойди-ка сюда на минуту.

Он передал мне спектроскоп и попросил взглянуть на раскалённый кусочек металла. Без всяких сомнений, он был прав. Рядом с узкой полосой натрия виднелась незнакомая оранжевая полоска.

– Ну, – сказал Уодсон, – что ты об этом думаешь?

– Да, похоже, ты действительно открыл новый элемент. Придётся назвать его «уодсонием» в твою честь. Думаю, весьма вероятно, что этот метеорит прибыл к нам из-за пределов Солнечной системы: ведь среди всех элементов, до сих пор находимых в метеоритах нашей системы, не было ни одного, неизвестного ранее на Земле.

– Это только повышает ценность открытия, – сказал Уодсон. – Теперь я хочу выделить немного этого нового элемента и определить его свойства – как физические, так и химические.

К этому времени было уже почти четыре часа утра, и мы очень устали после всех предшествующих треволнений, но мне с большим трудом удалось уговорить Уодсона ненадолго оставить метеорит и пойти поспать.

На следующее утро я отправил телеграмму в ближайший город с просьбой прислать бригаду рабочих для ремонта поврежденного дома, потому что знал, что мой друг, погруженный в научную работу, ни за что не вспомнит о таких мелочах.

Между тем я проводил большую часть времени, наблюдая за действиями Уодсона в лаборатории. Со сноровкой и терпением настоящего ученого он постепенно пришел к ряду важных выводов относительно неизвестного элемента, содержавшегося в метеорите. Он уже определил его атомный вес и был немало удивлён, обнаружив, что тот близок к сравнительно большому числу 327,81. Примерно три дня спустя он объявил, что атомный номер элемента равен 106. Он был вне себя от радости.

– Понимаешь, – объяснял он, – это указывает на существование не просто одного неизвестного элемента, а целой серии элементов между ураном, у которого атомный номер 92, и уодсонием с его 106-м номером. Целых четырнадцать элементов! Впрочем, из-за высокого атомного веса они, вероятнее всего, крайне нестабильны, чем и объясняется их отсутствие на Земле в настоящее время. Не исключено, что уодсоний относится к урану так же, как сам уран – к радию. Если так, то у него, весьма вероятно, большой период полураспада, и где-нибудь на нашей планете ещё могут сохраняться его следы, которые пока просто не удалось обнаружить.

– Чем ты объяснишь тот факт, – спросил я, – что практически весь уодсоний находился во внутренней части метеорита? Если помнишь, в образцах с поверхности содержались лишь ничтожные следы этого элемента.

– Над этим вопросом я немало размышлял, – ответил Уодсон. – Вот моя теория. Первоначально метеорит, должно быть, целиком состоял из уодсония, но во время своих странствий в космосе он встретил огромное количество мельчайших метеоритов – словом, космической пыли. Под действием его значительно большей массы эти частицы постепенно притягивались к нему. А масса его до прохождения через нашу атмосферу, должно быть, была колоссальной. Представь себе теперь этот огромный кусок уодсония, заключённый в плотную оболочку из бесчисленных мельчайших частиц, состоявших главным образом из железа. Затем, когда метеорит вошёл в земную атмосферу, вся эта масса начала раскаляться и в конце концов расплавилась. Уодсоний из центра начал распространяться по всей массе за счёт диффузии. Но прежде чем этот процесс успел сколько-нибудь развиться, метеорит ударился о поверхность нашей планеты и постепенно остыл, причём большая часть уодсония так и осталась на своём первоначальном месте.

– Великолепно выстроенная теория, но…

– Да, – перебил Уодсон, – это всего лишь теория, и в ней полно всяких «но». Впрочем, это не так уж и важно. Главное – сам уодсоний, который, как мне кажется, мне удалось выделить практически полностью.

С улыбкой он поднял небольшую бутылочку с притёртой стеклянной пробкой и передал её мне. Примерно на две трети она была заполнена серебристым металлом, внешне очень похожим на магний. Но на этом сходство и заканчивалось. Магний знаменит своей лёгкостью, тогда как эти полпинты или около того уодсония должны были весить почти двенадцать фунтов. От неожиданности я едва не выронил бутылочку. Уодсон улыбнулся.

– Тяжёлый? Это следствие большого атомного веса.

– А как он ведёт себя с химической точки зрения? Можно ли назвать его активным элементом?

– Довольно активным. При высокой температуре он разлагает водяной пар, а из холодной разбавленной соляной кислоты вытесняет водород. На воздухе, как видишь, он покрывается тонкой плёнкой оксида, которая препятствует дальнейшей коррозии. В этом отношении он очень похож на алюминий. Кроме того, он слегка радиоактивен. Я бы сказал, что скорость его распада примерно в десять раз ниже, чем у урана, а значит, период его полураспада составляет около пятидесяти миллиардов лет – то есть он во много раз старше нашей планеты. Несомненно, значительные количества этого элемента существуют и сейчас, но, скорее всего, искать их следует под поверхностью Земли.

Тут вошёл человек, руководивший ремонтными работами, и спросил о некоторых деталях, касавшихся восстановления дома, так что наш разговор прервался. Поскольку позже мне нужно было съездить в город за необходимыми материалами, в тот вечер я больше ничего не слышал о уодсонии, однако, после того, как я ушёл спать, мой друг продолжал работать в своей лаборатории ещё долгое время.

На следующее утро он выглядел ликующим, хотя и бледным от недосыпа.

– Я обнаружил, – сообщил он мне, – что уодсоний обладает новым и поразительным свойством, о котором я раньше и не подозревал. Полагаю, ты знаешь, что электрическое сопротивление селена меняется в зависимости от того, возрастает или убывает интенсивность падающего на его поверхность света. Это свойство находит некоторое применение – например, для автоматического включения освещения с наступлением темноты и тому подобного. Так вот, электрическое сопротивление уодсония тоже изменчиво, и совершенно случайно я обнаружил, что оно, как и у селена, зависит от воздействия электромагнитных волн. Но эти волны – не сверхкороткие световые, а имеют длину от одного до четырёх метров. Понимаешь, что это значит?

Я замешкался.

– Интересно, нельзя ли найти этому применение в радиоделе? Насколько я знаю, в последнее время проводят немало экспериментов с передачей коротких волн.

Я вопросительно посмотрел на Уодсона.

– В этом-то и идея. Понимаешь, я планирую включить уодсониевый элемент последовательно в цепь настроенного входного сигнала. Электропроводность элемента будет меняться в зависимости от мощности радиоволны. Остальное очевидно.

– Но ведь практически то же самое происходит в обычной радиолампе. Совсем небольшое изменение отрицательного потенциала сетки вызывает значительное изменение напряжения на аноде. Принцип, конечно, другой, но общий эффект тот же. Не понимаю, каким образом твой элемент собирается совершить революцию в радиотехнике.

– Ты забываешь, – ответил Уодсон, – о куда большей чувствительности моего прибора. Вакуумная лампа на самом деле довольно примитивная штука. Необходимость использовать раскалённую нить накала для получения электронного потока создаёт массу трудностей. Нить накала могло бы заменить какое-нибудь радиоактивное вещество – например, радий, ведь бета-излучение представляет собой именно поток электронов. Их можно было бы отделить от остальных лучей с помощью магнитов. Впрочем, подобная конструкция наверняка повысила бы стоимость и потому оказалась бы не слишком практичной. Но, думаю, ты сам убедишься, что уодсониевый элемент намного превосходит обычную лампу.

С этими словами он ушёл в свою лабораторию, где проводил почти всё время с момента падения метеорита.

На следующий день появился первый уодсониевый элемент. Вернувшись с уединённой утренней прогулки, я зашёл к другу в лабораторию посмотреть, как продвигаются его дела. Он склонился над чем-то на верстаке, и это занятие поглощало всё его внимание. Я окликнул его, но он, похоже, не услышал. Тут я заметил, что на нём надеты наушники. Когда я подошёл ближе, он снял их, одновременно подстраивая что-то в своём приборе.

– Ну что, – спросил я, – какие новости?

Уодсон поднял предмет, над которым работал.

– Вот, – сказал он, – это уодсониевый элемент.

Он представлял собой стеклянную трубку длиной около шести дюймов и диаметром в два дюйма. Верхний конец был вытянут в конус и запаян, а нижний сужался так, чтобы точно входить в цоколь радиолампы UX, к которому трубка была прикреплена. Внутри находилась тонкая металлическая пластинка, которая, как я предположил, была изготовлена из уодсония.

– Внутри вакуум? – спросил я.

– Нет, просто азот. Видишь ли, я обнаружил, что плёнка оксида, образующаяся на воздухе, каким-то образом снижает её чувствительность. Было проще наполнить трубку азотом при атмосферном давлении, чем возиться с откачкой воздуха. Как видишь, здесь четыре контакта. Два из них подключаются к источнику входного сигнала, а два других включены последовательно с анодной батареей и диффузорным громкоговорителем. Помимо моего двенадцатилампового приёмника, у меня есть ещё один, поменьше, который я привёз специально для работы на коротких волнах. После некоторых доработок, думаю, он вполне подойдёт для наших целей.

Меньше чем через полчаса Уодсон закончил необходимые приготовления, и мы были готовы испытать его новую лампу. Приёмник был специально рассчитан на работу с длинами волн в один, два и пять с половиной метров – в этот диапазон как раз входили длины волн, воздействующие на уодсониевый элемент.

Не без некоторого волнения я разглядывал подключённый к приёмнику диффузорный громкоговоритель. Мой друг стал крутить ручку настройки, начав с четырёх метров, и постепенно стал уменьшать длину волны. Сначала не было слышно ничего, кроме тихого гула. Я спросил Уодсона о его причине, и он начал объяснять что-то об наведённых токах в элементе, как вдруг монотонное гудение прервалось резким, прерывистым треском.

– Помехи, – сказал Уодсон.

Он перешёл на меньшую длину волны. Ничего. Снова повернул ручку настройки. Опять ничего. К этому времени он дошёл до двух с четвертью метров.

– Видишь ли, – заметил он, – на таких коротких волнах работает сейчас совсем немного передатчиков. Возможно, один или два радиолюбителя экспериментируют с ними ради интереса. Конечно, если уодсоний когда-нибудь найдут в достаточно больших количествах и уодсониевые элементы войдут в обиход, всем нынешним системам радиовещания придётся перейти на более короткие волны. В предыдущих опытах я обнаружил, что благодаря уодсониевому элементу можно разделить два сигнала, искусственно созданных в лаборатории, даже если их длины волн крайне близки. А значит, можно не опасаться взаимных помех, чего следовало бы ожидать, будь все передатчики ограничены диапазоном в три с половиной метра. Мне удалось полностью разделить два сигнала, когда разница между их длинами волн составляла меньше одной семисотой метра, и я не сомневаюсь, что с помощью новых усовершенствований смогу добиться ещё лучших результатов. Что ж, думаю, нет особого смысла настраиваться на ещё более короткие волны, пока мы не построим передатчик, способный работать в таком диапазоне.

– Кстати, – сказал я, – раз уж мы заговорили о радио, я столько слышал о возможности принять сообщение с Марса, который, по мнению некоторых людей, населён разумными существами. Как ты думаешь, есть хоть малейшая вероятность, что такое действительно произойдёт?

Уодсон улыбнулся.

– Вижу, ты читаешь воскресные приложения к газетам. На самом деле последние данные, похоже, не подтверждают прежних представлений о том, что на других планетах могут обитать разумные, мыслящие существа. Более того, любые радиосигналы, которые они могли бы послать нам, скорее всего, не смогли бы проникнуть сквозь слой Хевисайда, если только их длина волны не была бы чрезвычайно малой.

– Твоё последнее возражение как раз отлично снимается особыми свойствами уодсониевого элемента.

– Вот именно, – сказал Уодсон. – Теперь нам не хватает только радиста на Марсе. Ну, уже поздно. Пожалуй, нам лучше лечь спать.

Я заснул почти мгновенно, и мне показалось, будто прошло всего несколько минут, когда меня разбудил Уодсон. Сонно повернувшись, я увидел, что он держит в руке фонарик.

– Билл, – прошептал он, – я, кажется, слышал голоса в лаборатории. Наверняка там воры, а мне и думать страшно о том, что какой-нибудь неосторожный грабитель может погубить мой драгоценный уодсониевый элемент. Вот, возьми.

С этими словами он сунул мне в руку автоматический пистолет.

Мы бесшумно спустились в его лабораторию. Сомнений не было: оттуда доносились голоса, точнее – один голос. Для вора, которому по определению положено орудовать в тишине, он был на удивление говорливым. Язык был нам совершенно незнаком.

Мы крадучись вошли в лабораторию через боковую дверь. Внутри было темно. Я вытащил пистолет, а Уодсон приготовил фонарик. Внезапно он щелкнул выключателем, и яркий луч заметался по комнате.

– Руки вверх! – крикнул я.

Ничего не произошло, и голос продолжал что-то бойко тараторить. Уодсон включил верхний свет, но мы никого не увидели. Только тогда я понял, откуда доносится этот звук.

– Радио!

Мы переглянулись, а затем расхохотались.

– Ну, Билл, – сказал Уодсон, – на этот раз я сам себя перехитрил. Должно быть, по ошибке оставил радио включённым. Но всё-таки хотелось бы знать, откуда вещает этот голос. Я совершенно точно никогда раньше не слышал этого языка. Возможно, стоит записать его. У меня есть специальные граммофонные пластинки для самостоятельной записи – с их помощью можно сделать фонографическую запись. Таким образом, мы получим точную копию части передачи.

Не прошло и нескольких минут, как мы уже установили фонограф и начали записывать речь на чистые пластинки. Примерно через полтора часа голос смолк.

На следующий день мы поехали в город с записями и показали их приятелю Уодсона, в качестве хобби изучавшему языки. Он владел не менее чем сорока тремя различными языками и диалектами, так что мы не сомневались, что он прольёт свет на филологическую принадлежность нашего странного образца. Однако он был озадачен не меньше нашего. Впрочем, услышав всю историю, он чрезвычайно заинтересовался и пообещал приехать к нам в лабораторию вечером, чтобы послушать нашего таинственного диктора, если тот заговорит снова. Перед отъездом Уодсон купил про запас изрядное количество чистых пластинок, чтобы мы могли записывать всё, что нам удастся услышать.

Приятель Уодсона появился в восемь вечера, и его тотчас проводили в лабораторию. Голос зазвучал гораздо раньше, чем в предыдущий вечер. В четверть девятого из громкоговорителя вырвалась низкая музыкальная нота, словно кто-то мягко коснулся клавиши рояля. Спустя пятиминутную паузу таинственный голос заговорил снова. Тембр был сочным и чистым, а диктор произносил слова ровно, без малейшего выражения эмоций. Мы включили фонограф, чтобы сделать полную запись сообщения. Филолог слушал с глубочайшим вниманием.

Через час он внезапно повернулся к нам и сказал:

– Мне кажется, я уже это слышал. Да, теперь я уверен. Очевидно, тот, кто передаёт это сообщение, считает его важным и каждую ночь повторяет одну и ту же речь. Это ставит меня в тупик. Боюсь, я не могу соотнести эти слова ни с одним из языков, которые мне когда-либо доводилось слышать. Если вы не возражаете, я хотел бы получить полную запись. Неподалёку отсюда проводит лето некий профессор Гарольд Райс из Оксфорда. Поскольку его область – сравнительное языкознание, и я уверен, что он сумеет пролить свет на личность мистера Икс – если позволите мне так называть нашего неизвестного лектора.

Уодсон охотно согласился. Записи передали профессору Райсу, и тот обещал дать своё профессиональное заключение через несколько дней.

Неделю спустя, когда мы с другом погрузились в перипетии шахматной партии, к нам заглянул филолог в сопровождении профессора Райса. Оба они казались чрезвычайно взволнованными.

– Уодсон, – сказал филолог, – это нечто потрясающее. Почти неделю профессор Райс ломал голову над этими записями, но так и не смог найти ни одного известного языка, которому они соответствовали бы. Одним словом, ему пришлось прийти к выводу, что эти звуки исходят с другой планеты.

Уодсон едва не выпрыгнул из кресла.

– Что? – воскликнул он.

– Вот именно. Я и сам был изумлён, но иного объяснения нет – если только не предположить, что мы стали жертвами чьей-то невероятно искусной мистификации, что крайне маловероятно. Теперь ты станешь знаменитостью, старина, хочешь ты того или нет. Профессор сам расскажет, что привело его к такому убеждению.

– На самом деле, это было не так уж сложно. Сам факт использования радио ясно указывал на то, что отправитель должен принадлежать к высокоразвитой цивилизации. Это сразу же избавило меня от необходимости перебирать сотни диалектов, используемых различными отсталыми племенами, и тем самым значительно сузило круг поисков. Я не смог найти ни одного языка, который хотя бы отдаленно напоминал бы эту речь. Конечно, можно возразить, что это какой-то тайный язык, принятый в определенном обществе. Но зачем такой группе тратить силы на изучение совершенно нового языка, если для передачи радиосообщений, не предназначенных для чужих ушей, вполне хватило бы простого шифра? И наконец, зная колоссальную мощность вашего приемника, я счел весьма вероятным, что отправитель является жителем другой планеты.

У меня голова пошла кругом. Значит, моя случайная оговорка в разговоре с Уодсоном пару вечеров назад всё-таки имела под собой основания!

– Думаю, было бы чрезвычайно интересно попытаться расшифровать это послание. Возможно, оно имеет большое значение. Вы так не считаете, профессор?

Только тут я понял, что всё это время говорил филолог.

– О, вне всякого сомнения, – ответил он. – Это не должно оказаться слишком сложной задачей. У нас достаточно материала для работы. Это будет весьма увлекательным способом провести каникулы. Приходите ко мне завтра утром, и мы все обсудим. А вам, мистер Уодсон, до тех пор, пока мы не переведем эту речь, я бы не советовал позволять кому-либо еще слушать межпланетный приемник.

«Немного профессиональной ревности», – подумал я. – «Боится, как бы кто-нибудь другой не расшифровал сообщение раньше него».

Поскольку было уже поздно, наши гости вскоре ушли.

– Уодсон, – сказал я, едва мы остались одни, – я и не подозревал, что один уодсониевый элемент обладает такой мощью. Когда ты впервые пробовал его использовать, то рассчитывал принимать лишь земные сигналы, и тем не менее услышанное нами сообщение должно было прийти из точки, удалённой как минимум на многие миллионы миль. Уодсоний, должно быть, в тысячи раз чувствительнее, чем мы предполагали.

– Да, я тоже об этом подумал, – ответил Уодсон. – Возможно, на металл воздействует какой-то внешний фактор. Давай подойдём и проверим.

Мы так и сделали, но при первом же осмотре не заметили ничего необычного. Тогда по моему предложению Уодсон замкнул цепь, и, поскольку настройку приёмника мы не меняли, неизвестный голос тотчас снова зазвучал в комнате. Я случайно задел рукавом рупор громкоговорителя, и тот опрокинулся. Поток слов внезапно оборвался.

– Что такое? Наверное, я выдернул соединительный шнур.

– Нет, – сказал Уодсон. – Дело в чём-то другом.

С этими словами он поднял рупор и поставил его обратно на прежнее место возле радиоприёмника. К нашему величайшему изумлению, странный голос вдруг возобновил свой неутомимую монотонную декламацию. Уодсон тихо рассмеялся.

– Теперь понятно. Дело в магните громкоговорителя, он как-то воздействует на уодсоний, я почти уверен.

Он взял крупный подковообразный магнит и поднёс его к уодсониевому элементу. Звук стал заметно громче.

– Никогда бы не подумал, что возможно нечто подобное, – воскликнул он. – Этот уодсоний полон сюрпризов. В любом случае, перед нами открываются новая область для исследований.

Словно желая немедленно подтвердить собственные слова, Уодсон сбросил пиджак и сразу же принялся тестировать это новое физическое свойство металла с помощью тех материалов, что были под рукой. В результате всех экспериментов он выяснил, что степень воздействия на уодсоний обратно пропорциональна квадрату расстояния между ним и магнитом.

Восемь дней спустя нас вновь посетили филолог и профессор Райс. После многих часов напряжённой работы им удалось почти полностью расшифровать сообщение.

Когда я пытаюсь описать охватившее нас в тот момент волнение, мне не хватает слов. Всё это было слишком невероятно. Последовавшую затем сенсацию, потрясшую весь цивилизованный мир, и по сей день слишком хорошо помнят многие из нас. Лаборатория Уодсона мгновенно превратилась в настоящую Мекку. При желании он мог бы продать свой уодсоний по цене свыше пятнадцати тысяч долларов за миллиграмм, однако он великодушно передал весь металл, за исключением небольшого образца, в Национальное Бюро Стандартов, где его удивительные свойства привели сотрудников в изумление. На сегодняшний день, впрочем, установлено, что в недрах Земли – местами на глубине менее четырёх миль – содержатся значительные запасы этого металла. В настоящее время уже разрабатываются планы по его добыче.