Текст книги "Вопрос на десять баллов"

Автор книги: Дэвид Николс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

18

В о п р о с: Как называется класс органических соединений с общей формулой R-OH, где R означает алкильную группу, состоящую из углерода и водорода, а ОН – одну или более гидроксильных групп?

О т в е т: Алкоголь.

«Черный принц» – это паб, который обслуживает в первую очередь несовершеннолетних посетителей. В школе мы называли его «Ясли», потому что его хозяин действовал по следующему принципу: всякий, у кого хватило мозгов спрятать школьный галстук в карман, уже достаточно взрослый для того, чтобы пить. В пятницу вечером он больше всего напоминал место съемки сериала «Грэндж-Хилл»: на полу буквально не было свободного места – все было завалено ранцами.

В дни же школьных каникул было не найти более безлюдного места для посиделок с друзьями. Темно-коричневый, грязный и сырой, этот паб напоминал чью-то почку изнутри, но за последние пять лет у нас установилась традиция встречаться здесь на День подарков, а традиции священны. Поэтому мы впервые с сентября собрались здесь – я, Тони и Спенсер; сидим в кабинке, обитой винилом цвета свернувшейся крови. Я немного волновался о том, как пройдет эта наша встреча, но Спенсер, похоже, искренне рад меня видеть. Тони тоже рад, но по-своему – его радость выражается в основном в том, чтобы посильнее потереть своими костяшками мой затылок.

– Что за фигня у тебя на голове?

– В смысле?

– Немного пышновато, тебе не кажется? – Тони хватает меня за уши и нюхает мою голову, будто дыню. – Ты что, муссом намазался?

– Не мазался я никаким муссом. – На самом деле я нанес на волосы немного мусса.

– И как называется такая стрижка?

– Она называется «Брайдсхед», – говорит Спенсер.

– Она называется «покороче затылок и виски». А твоя как называется, Тони?

– Она никак не называется, она просто есть. Ну и что ты сейчас пьешь – портвейн с лимоном? Полусладкий херес? Сладкое белое вино?

Вот, началось, а я не успел еще и куртку снять.

– Пинту пива, пожалуйста, Тони.

– Специального пива?

– Давай. Специального пива.

Специальное пиво – это пиво с добавлением джина. Хозяин заведения понимает, что его посетителям свойственна тяга к экспериментам и новациям, поэтому он и глазом не моргнет, если вы закажете ему самую отвратительную комбинацию напитков. Кроме того, пиво с джином – достаточно взрослый напиток по стандартам «Черного принца». Все, что не имеет привкуса кокоса, мяты или анисовых семян, считается здесь чистым напитком.

Я еще ни разу не расставался со Спенсером так надолго с тех пор, как нам обоим исполнилось по двенадцать, и меня очень беспокоит, как бы не возникло неловких пауз. Но вот и она. Пауза. Спенсер пытается заполнить ее, подбрасывая пробковую подставку под пивной бокал и ловя ее, а я тем временем беру в руки спичечный коробок – вдруг на его обороте написано что-нибудь интересное.

– Мне кажется, ты говорил, что приедешь сюда на все праздники, – нарушает наконец тишину Спенсер.

– Да, я так и думал, но потом дел привалило.

– Ну да, конечно.

– Как погулял на Рождество? – интересуюсь я.

– Как обычно. То же самое, что в прошлом году; то же самое, что в будущем. А ты?

– Да так, ничего особенного. Как обычно. – (Тони возвращается с тремя бокалами специального пива.) – Это… Что новенького? – спрашиваю я.

– Чего «новенького»? – не понимает меня Спенсер.

– На работе, например…

– Какой работе? – подмигнув, переспрашивает он.

Насколько я знаю, Спенсер все еще работает по ночам и получает зарплату наличкой на руки.

– На заправке?..

– Ну, у нас проходит очень интересная акция – раздача бесплатных наборов винных фужеров, это вызвало очень большой резонанс, а тут еще цена на бензин «четыре звездочки» [50]50
  Соответствует нашему 95-му.


[Закрыть]позавчера резко пошла вверх, и это тоже всех взбудоражило. Короче, я еще никогда не был столь взволнован со времен той истории с шоколадками «Кит-кат». А, еще на прошлой неделе компания студентов укатила, не заплатив…

– Надеюсь, ты за ними погнался, – встревает Тони.

– А вот и нет, Тони, не погнался, по той причине, что они были на машине, а я – на своих двоих. Кроме того, мне платят по фунту восемьдесят в час. Мне надо платить намного больше, чтобы я стал бегать сломя голову.

– Откуда ты узнал, что это были студенты? – спрашиваю я, глотая наживку.

– Начнем с того, что они были плохо одеты. Длинные шарфы, маленькие круглые очки, плохие прически… – Он заговорщицки улыбается Тони, затем поворачивается ко мне: – Как у тебя со зрением, Брай?

Это издевательский стеб между Тони и Спенсером, которые свято верят, что я обманул окулиста только для того, чтобы получить очки.

– Спасибо, Спенсер, я понял, – говорю я и ухожу за чипсами.

По пути к стойке бара я на секунду задумываюсь, а не уйти ли мне отсюда вовсе. Я люблю Спенса и Тони, особенно Спенсера, и мне кажется, что это взаимно, хотя, видит бог, мы никогда не говорили друг другу этого слова на букву «Л», по крайней мере в трезвом виде. Но к примеру, на мой восемнадцатый день рождения Спенсер и Тони привязали меня голышом к краю саутендского пирса и насильно накормили слабительным, так что эта любовь порой принимает весьма причудливые формы.

Когда я возвращаюсь, идет обсуждение сексуальной жизни Тони, и до меня очередь не дойдет еще как минимум час. Барменши, парикмахерши, учительницы, сестры школьных друзей и даже их мамы – никто, кажется, не может противостоять нордическим чарам Тони. Этот список просто бесконечный, подробности весьма откровенны, и через какое-то время мне хочется пойти принять душ, но в Тони определенно что-то есть, что-то отличное от чувственности, нежности или вежливости. Мне гораздо легче представить, как он трет голову своей любовницы костяшками пальцев после занятий любовью. Мне интересно, занимается ли Тони безопасным сексом, но я не спрашиваю его об этом, потому что подозреваю: Тони считает, что безопасный секс – для ботаников, как и ремни безопасности и защитные шлемы. Если бы Тони выбросили из самолета, он все равно был бы уверен, что парашюты – для ботаников.

– А у тебя как дела, Брайан, есть подвижки?

– Да не очень. – Это звучит не слишком впечатляюще, поэтому я как бы мимоходом добавляю: – Есть у меня одна знакомая, Алиса, и она пригласила меня завтра в гости, в свой коттедж, так что…

– Коттедж? – удивляется Спенсер. – Она кто такая? Доярка?

– Да нет, у нее дом в деревне, а ее родители…

– Так ты ее трахаешь? – перебивает меня Тони.

– У нас платонические отношения.

– А что такое «платонические»? – спрашивает Спенсер, хотя наверняка знает, что это такое.

– Это значит, что она ему не дает, – гогочет Тони.

– Я ее не трахаю, потому что не хочу трахать ее, по крайней мере не сейчас. Если бы хотел, то трахнул бы.

– Хотя последние события показывают, что дело вовсе не в этом, – подсказывает Спенсер.

Тони находит это невероятно смешным, поэтому я снова решаю отступить и ухожу, чтобы принести еще пару джинов с пивом. Выходя из-за столика, я слегка запинаюсь, значит выпивка уже начала делать свое дело, а мне нужно помнить, что карманные деньги в наши дни имеют свойство очень быстро заканчиваться. Хотя «Черный принц» – весьма дешевое заведение; здесь три молодых человека вполне могут дойти до кондиции и при этом получить сдачу с десятки.

Когда я снова сажусь на место, Спенсер спрашивает меня:

– Так чем ты вообще занимаешься целыми днями?

– Разговариваю. Читаю. Хожу на лекции. Спорю.

– Да, настоящей работой это назвать нельзя, правда?

– Это не работа. Опыт.

– Ага, опыт. Я очень рад, что обучаюсь в Школе Жизни, – провозглашает Тони.

– Я тоже подавал документы в Школу Жизни. Не прошел по конкурсу, – добавляет Спенсер.

– Ты ведь это не первый раз говоришь? – спрашиваю я.

– Конечно же нет. А как насчет политики?

Я воспринимаю этот вопрос в штыки:

– А что насчет политики?

– Ходил в последнее время на какие-нибудь хорошие демонстрации?

– Да, на парочку.

– Какие? – интересуется Тони.

Самое мудрое сейчас – сменить тему, но я не вижу причин, по которым должен идти на компромисс со своими политическими взглядами ради легкой жизни, поэтому выкладываю все как есть:

– Апартеид…

– За или против? – уточняет Спенсер.

– Здравоохранение, права голубых…

Это задевает Тони за живое:

– И какая же сволочь пыталась ущемить твои права?!

– Не мои права. Муниципалитет, в котором засели сплошные тори, выступил с инициативой запретить изображать гомосексуализм в положительном свете: это же узаконенная гомофобия…

– Значит, там этим занимаются? – спрашивает Спенсер.

– Где?

– В университете. Потому что я не припомню никого, кто учил бы нас этому в школе.

– Нет, там этого не делают, но…

– Тогда по какому поводу вся эта шумиха?

– Ага, вот ты, например, оказался голубым без всякого обучения, – говорит Тони.

– Ага, именно так, Тони, это ты сильно сказал…

– А я считаю, что это форменный скандал, – с притворным возмущением заявляет Спенсер. – Думаю, этому надо учить. По вечерам во вторник. Придет дядя и скажет: «Я – ваш педагог, но вы можете называть меня просто „педик“».

– Извините, мистер, я забыл свою гомашнюю работу…

– Гей-би-си!

Мы пытаемся родить еще какую-нибудь шутку, но не можем ничего придумать, поэтому Спенсер говорит:

– Знаете, а мне кажется, это так классно – бороться за что-то важное. Иногда это нас всех касается. Вот ты, например, вступил в Движение за ядерное разоружение. Был у нас с тех пор ядерный холокост? Не-а.

Тони вскакивает с места:

– Ну что, повторим?

– Только, Тони, пожалуйста, на этот раз без джина, – умоляю я, не сомневаясь, что он все равно добавит джина.

Когда Тони уходит, мы со Спенсером сидим и сворачиваем пустые пакеты из-под чипсов в маленькие треугольники, зная, что еще не все высказали друг другу. Джин сделал меня раздраженным и мрачным: что толку идти в бар с друзьями только для того, чтобы они поиздевались над тобой. Наконец я говорю:

– А ты бы против чего стал протестовать, Спенс?

– Не знаю. Разве что против твоей прически…

– А если серьезно?

– Поверь мне, я это серьезно…

– Но послушай, ведь есть хоть что-то, за что ты готов бороться!

– Не знаю. Много за что. Но уж всяко не за права голубых…

– Есть не только права голубых, полно и других проблем, которые касаются и тебя тоже: падение уровня жизни, сокращение пособий, безработица…

– Большое спасибо, дружище Брайан. Я рад, что ты борешься за мои права, и жду, когда я стану получать больше бабок.

Мне здесь нечего добавить. Решив пойти на примирение, я дружеским тоном говорю:

– Слушай, а приезжай ко мне в следующем году!

– Типа как на день открытых дверей?

– Да нет, просто поприкалываемся… – Тут мне пора менять тему разговора на секс, или фильмы, или еще что-то, но я спрашиваю: – А почему бы тебе не пересдать выпускные экзамены?

– Хмммм, да просто не хочу…

– Но ты ведь зря…

– Зря? Ни черта не зря! А ты собрался учить поэзию и дрочить в носок три года подряд – вот это зря.

– Но необязательно изучать литературу, можешь получить более востребованную профессию…

– Брайан, может, сменим тему?

– Хорошо…

– …Потому что я уже наслушался вот таких, блин, добрых советов в органах здравоохранения и социального обеспечения и не хочу выслушивать эту срань в пабе в День подарков…

– Ну ладно, давай сменим тему, – говорю я и в качестве оливковой ветви предлагаю: – Сыграем в викторину на автомате?

– Отлично. Сыграем в викторину.

Владельцы «Черного принца» разорились на один из новомодных компьютеризованных автоматов для игры в викторину, и мы ставим на него свои свежие кружки с пивом.

– Кто играл Кегни в телесериале «Кегни и…»? [51]51
  Телесериал «Кегни и Лейси» о жизни двух женщин-полицейских шел в США с 1981 по 1988 г.


[Закрыть]

– «С» – Шэрон Глесс, – говорю я.

Правильно.

– Трафальгарское сражение было в…

– «В» – в 1805 году, – говорю я.

– Какое прозвище получил футбольный клуб Нориджа?

– «А» – «Канарейки», – говорит Тони.

Правильно.

Может, сейчас самое время упомянуть о «Вызове»?..

– Чья настоящая фамилия была Шикльгрубер?

– «В» – у Гитлера, – говорю я.

Правильно.

Вот прямо сейчас взять и бросить ненароком: «А кстати, парни, представляете, я попаду на „Университетский вызов“!»

– Какой американец стал семикратным олимпийским чемпионом?

– «D» – Марк Спитц, – говорит Тони.

Правильно.

«Ну, знаете, „Университетский вызов“, его по ящику показывают?..» Может, над этим они не станут прикалываться. Может, они подумают, что это клево – «молодец, Брай», – ведь как-никак мы старинные друзья…

– Еще один вопрос, и мы выиграем два фунта!

– Ну давай сосредоточься…

Мне обязательно нужно рассказать им про «Вызов»…

– На сколько «Оскаров» были номинированы «Звездные войны»?

– «В» – на четыре, – говорю я.

– «С» – ни на один, – говорит Тони.

– Я точно знаю, что на четыре, – возражаю я.

– Ни фига, это вопрос-ловушка. Они ничего не получили.

– Не победили в номинации, а были представлены…

– Поверь мне, Спенсер, они и не были номинированы…

– На четыре, Спенс, клянусь, «В» – на четыре…

И вот мы оба смотрим на Спенсера и умоляем его глазами: «Выбери меня, пожалуйста, не его. Я прав, клянусь, выбери меня, выиграем два фунта», – и Спенсер и впрямь выбирает меня, верит мне и нажимает «В».

Неправильно. Правильный ответ «D» – на десять.

– Вот видишь! – орет Тони.

– Так ты тоже не угадал! – ору я в ответ.

– Засранец, – говорит Тони.

– Сам засранец, – отвечаю я.

– Вы оба засранцы! – утешает Спенсер.

– Это ты, блин, засранец, – взрывается Тони.

– Нет, дружище, это ты у нас засранец, – говорит Спенсер, и я решаю, что вообще не буду рассказывать им про «Университетский вызов».

Четвертая пинта джина с пивом делает нас сентиментальными и вызывает ностальгию по тому, что происходило шесть месяцев назад, так что мы сидим и с удовольствием вспоминаем людей, которые нам не нравились, и веселые моменты, которых на самом деле не было, а также обсуждаем, была ли на самом деле наша училка физкультуры миссис Кларк лесбиянкой и сколько именно весил толстяк Барри Прингл, а затем наконец-таки объявляют о скором закрытии бара.

Когда мы выходим из «Черного принца», начинается дождь. Спенсер предлагает сходить в ночной клуб «Манхэттен», но мы не настолько набрались. Тони стырил на Рождество новый видик и хочет посмотреть «Пятницу, 13-е» в восемьдесят девятый раз, но я слишком пьян и угнетен, поэтому решаю отправиться домой, а это в другую сторону.

– Приедешь на Новый год? – спрашивает Тони.

– Не думаю. Скорее всего, буду у Алисы.

– Ну давай, дружище! – Тони хлопает меня по спине и, спотыкаясь, отходит от меня.

Но тут подваливает Спенсер, обнимает меня и, дыша пивом и джином, влажно шепчет мне в ухо:

– Слушай, Брайан, друг, ты мне на самом деле друг, и так классно, что ты туда поехал, встречаешься теперь с разными людьми, набираешься опыта, новых идей, живешь в коттеджах и все такое, но обещай мне одну вещь, ладно? – Он прижимается ко мне вплотную и произносит: – Пообещай, что ты не превратишься в полного говнюка.

19

В о п р о с: Если ожог, при котором поражен только эпидермис, определяют как ожог первой степени, то как называют ожог, при котором поражена и подкожная ткань?

О т в е т: Ожог третьей степени.

Не важно, насколько предсказуемой, банальной и вялой может быть моя будущая жизнь, готов поспорить, с моей кожей всегда будет происходить что-нибудь интересненькое.

В детстве кожа у всех такая гладкая и розовая: без волос, без пор, без запаха – все отлично. Но в один прекрасный день ты видишь в учебнике биологии для начальной школы вид поперечного разреза кожи под микроскопом – фолликулы, сальные железы, слой подкожного жира – и понимаешь, что там слишком много всякого, что может пойти наперекосяк. Оно и идет наперекосяк. У меня, начиная с тринадцати лет и далее, это превратилось в бесконечную мыльную оперу всяческих нарывов, рубцов и вросших волос, появляющихся то там, то сям, принимающих самые причудливые формы, начиная от закупоренных пор за ушами и заканчивая светящимся изнутри фурункулом на кончике носа, геометрическом центре моего лица. Я пытался сопротивляться: экспериментировал со всякими маскирующими средствами, но все тональные крема, что я перепробовал, были какого-то альбиносно-розового цвета и скорее привлекали внимание к прыщам, словно их обвели маркером.

Я не особо заморачивался по этому поводу, когда был подростком. Нет, конечно, заморачивался, но принимал все это как неотъемлемую часть полового созревания: нечто неприятное, но неизбежное. Но сейчас мне девятнадцать, ко мне во многом подходит определение «взрослый», и я начинаю чувствовать себя загнанным в угол. Этим утром, стоя в халате под слепящей стоваттной лампой, я обнаруживаю, что все выглядит особенно ужасно. Такое впечатление, будто на моем носогубном треугольнике из всех пор одновременно выделяются джин, пиво и арахисовое масло, плюс еще один сюрприз: какой-то твердый комок размером с ядро арахиса появился у меня под кожей, причем он катается, если на него надавить. Я решаю применить тяжелое вооружение. Вяжущие Средства. На обороте одного из них написано: «Осторожно – при попадании на ткань может вызывать обесцвечивание», и какое-то мгновение я мучаюсь сомнениями относительно того, что субстанция, которая может прожечь дыру в диване, – не лучшее средство для нанесения на лицо, но я это все равно делаю. Потом закрепляю эффект «Деттолом» – так, наудачу. По окончании этих процедур запах в ванной стоит как в больнице, но, по крайней мере, кожа на моем лице стала упругой и намытой, словно я только что прошел автомойку, привязанный к капоту машины.

Слышится стук в дверь, и входит мама с моей лучшей винтажной белой льняной дедовской рубашкой, которую она только что нагладила. Еще у нее в руках что-то завернутое в фольгу.

– Тут немного окорока и индейка для твоей подружки.

– Думаю, еды у них полно, мам. К тому же все они вегетарианцы.

– Это белое мясо…

– Не думаю, что цвет здесь имеет значение, мам…

– Но что ты собираешься кушать?

– То же самое, что и они.

– Что, овощи?

– Да!

– За пятнадцать лет ты не съел ни единого овоща! Странно, что ты не заработал себе рахит!

– Рахит от недостатка витамина D2, мам, а дефицит свежих фруктов – это витамин С, цинга.

– Так, может, тебе с собой дать свежих фруктов?

– Спасибо, не надо, мам, со мной будет все нормально, не нужно мне ни мяса, ни фруктов.

– Все равно бери, съешь в поезде. Если не возьмешь, все испортится.

Для моей мамы настоящим смыслом Рождества всегда было и остается Холодное Мясо, так что я сдаюсь и беру у нее этот сверток в фольге. Весит он примерно как человеческая голова. Мама идет со мной в спальню, чтобы проверить, что я действительно кладу сверток в сумку, прямо как добрый таможенный инспектор, и я чувствую себя просто счастливчиком, что она не заставляет меня взять с собой брюссельскую капусту.

Мама садится на кровать и начинает аккуратно складывать дедовскую рубашку.

– Не понимаю, почему ты носишь эти ужасные старые вещи…

– Может быть, потому, что они мне нравятся?..

– Я видела молодящихся стариков, но впервые вижу старящегося молодого человека…

– Я же твою одежду не критикую…

– Трусы-боксеры! С каких это пор ты их начал носить?

– С тех самых пор, как начал сам покупать себе нижнее белье…

– Что, гульфики вышли из моды?

– Понятия не имею, мам…

– Я думала, тебе, вообще-то, нравятся хлопковые плавки.

– Иногда я и их ношу. Это зависит…

– Зависит от чего?

– Мам!..

– Как долго ты будешь у своей девушки?

– Не знаю. Дня три, может, четыре. И она мне не девушка.

– Так ты вернешься обратно?

– Нет, думаю, поеду сразу в колледж, мам. – Не знаю почему, но мне больше нравится называть свое учебное заведение колледжем, возможно, потому, что «университет» все еще звучит слишком высокомерно для меня.

– Значит, тебя здесь на Новый год не будет?

– Боюсь, нет.

– Будешь с ней?

– Я так думаю. – Я так надеюсь.

– О, какой позор… – Мама переходит на свой страдальческий голос. Вся хитрость здесь состоит в том, чтобы не встретиться с ней взглядом. Я сосредотачиваюсь на сборе вещей. – Но потом ты приедешь сюда?

– Я действительно не могу. Мне надо поработать.

– Ты мог бы поработать здесь…

– На самом деле не могу…

– Я тебе не буду мешать…

– Мне нужны специальные книги, мама…

– Так ты точно не приедешь сюда на Новый год?

– Не думаю, мам, нет. – У меня за спиной слышится вздох, такой скорбный, что я вполне ожидаю, что если обернусь, то найду ее лежащей мертвой на полу. Меня это сердит, и я говорю: – Выберешься куда-нибудь, выпьешь с дядей Десом, вместо того чтобы нам тут торчать вдвоем и смотреть друг на друга…

– Я знаю, просто… просто это первый раз, когда ты не хочешь быть здесь, вот и все. Просто мне не хочется торчать в доме одной-одинешенькой…

– Ну, рано или поздно это обязательно должно было произойти, мам. – Но мы оба думаем об одном и том же. Этого не должно было случиться, не так, не сейчас. Тишина, затем я говорю: – Хочу одеться, мам, ты не возражаешь?..

Она вздыхает и поднимается с кровати:

– Чего я там не видела…

Вот так и в прошлый раз. После встречи Нового 1985 года я пришел домой таким пьяным, что ухитрился проблеваться в собственной постели. У меня остались очень смутные воспоминания о том, как мама тащила меня на рассвете в ванну и душем смывала с меня перно, пиво и полупереваренную курицу с картошкой. Это было всего двенадцать месяцев назад. Она ни разу не вспоминала об этом, и мне нравится думать, что на самом деле ничего такого и не было, хотя я твердо уверен, что все это было.

Иногда мне кажется, что во всем мире недостаточно психиатров…

К тому моменту, как я целую маму на прощание на пороге, она немного воспряла духом, хотя все еще пытается всучить мне разную бакалею. Я забраковываю батон «майти уайт», литр сидра «Драй блэкторн», упаковку печенья «Джаффа кейкс», бутылку холодного мятного чая «Айсд мэджик», пакет пирожков с изюмом, упаковку сливок к кофе (250 миллилитров), 5-фунтовый пакет картошки и двухлитровую бутылку подсолнечного масла, и каждое мое «нет, спасибо, не надо» для мамы как нож по сердцу. Расстроив маму, я отправляюсь в путь, таща чемодан по дороге и не оборачиваясь – а вдруг она расплачется? По пути на станцию останавливаюсь у банкомата снять пятерку с карточки, затем торможу у магазина – купить вина для Харбинсонов. Хочется сделать что-нибудь приятное, поэтому в конце концов я спускаю целых три фунта на вино, которое продается сразу в графине.