Текст книги "Изящное искусство смерти"

Автор книги: Дэвид Моррелл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава 9
МЕТОД ИЗОЛЯЦИИ

Мимо Воксхолл-Гарденс пропыхтел паровоз. Дальше, за железнодорожными путями, по Темзе плыли многочисленные лодки. Райан понаблюдал, как черный дым из трубы паровоза смешивается с поднимающимся от реки туманом. Инспектору было крайне неуютно в парадной одежде, предназначавшейся для встречи с лордом Палмерстоном. Во всех местах жало, а особенное неудобство доставляли высокий воротник и штрипки.

Но если бы только проблемы с одеждой беспокоили сейчас Райана. Он обернулся и посмотрел, как констебли выводят проституток (числом двадцать четыре) из парка и усаживают в экипажи. Женщины снова громогласно жаловались на судьбу. И все же это представлялось сущей ерундой в сравнении с проблемой Де Квинси.

– Хотелось бы верить, что он не тронулся рассудком от лауданума, – заметил инспектор Беккеру, глядя, как Де Квинси с дочерью идут к выходу из парка. – Вы поняли хоть что-нибудь из того, что он там рассказывал о двух своих умерших сестрах и этом ребенке Вордсворта? Когда мне было десять, у меня умерла старшая сестра. Она свалилась в реку и утонула. Я, конечно, очень горевал, но потом смирился с потерей. Теперь я о ней практически не думаю.

– Вчера, когда мы ехали через мост Ватерлоо, чтобы отправить телеграмму, я обратил внимание, что вам как-то не по себе, – произнес Беккер.

– И какое это имеет отношение к Де Квинси? Прямо сейчас мне не по себе от многих вещей.

– Вероятно, вы нервничали, оттого что мы пересекали реку.

– Вы же не думаете, что причина в том, что случилось с моей сестрой? Или вы тоже принимаете лауданум? Вчера вечером вы, кажется, согласились с Де Квинси, что мы порой совершаем поступки и не осознаем их причин. Господи, как же его понять-то? Когда он говорит, его слова кажутся сущим сумасшествием, а час спустя в них вообще не находишь смысла. О боже, его дочь идет сюда. Признаюсь, она мне кажется привлекательной, но тем не менее с ней так же тяжело…

– Инспектор, что будет с этими женщинами? – спросила Эмили.

– Мы отвезем их обратно на Оксфорд-стрит.

– И все?

– Золотых монет, которые им заплатили, может хватить на целый месяц, если, конечно, они потратят их на еду и жилье, а не спустят на джин.

– Но неужели вы никак не можете им помочь?

– Они сами выбрали такую жизнь. Полицейское управление не может за них отвечать.

– Их вынудила пойти на это ужасная нищета. Вы же не можете всерьез полагать, что какая-нибудь женщина по собственной воле выберет такую участь. Разве нельзя направить их к врачам, которые могут вылечить язвы и испорченные зубы? Может быть, отвезти их в сельскую местность, где они могли бы работать в приемлемых условиях на фермах и поправить там здоровье?

– Мисс Де Квинси, полицейское управление – это вам не благотворительная организация. Мы просто не в состоянии сделать то, о чем вы говорите.

– Но если найти альтернативу их уличному существованию, тогда и количество преступлений уменьшится, и у мужчин будет меньше искушений свернуть с пути добродетели. Констебль Беккер, и вы тоже никак не можете помочь? Я уверена, все вместе мы смогли бы что-нибудь придумать.

«Мы?» – подумал Райан, восхищенный умением девушки вовлекать в свои затеи окружающих.

– Возможно, сегодня тот человек, который заплатил женщинам по два золотых, вручит им еще по одному, – подал голос Беккер. – Полицейские в штатском будут следить за переулком, где должен появиться предполагаемый убийца.

Де Квинси услышал последнюю фразу и подошел ближе.

– Тот переулок – единственное место в Лондоне, где убийцы сегодня точно не будет. Он и хочет, чтобы вы стянули туда людей и оставили другие районы без полицейской защиты. Вы опросили всех, кто был в саду? Почти наверняка убийца сегодня находился там и наслаждался спектаклем.

– Мы говорили со всеми и не обнаружили ничего подозрительного.

– Ну, искусного актера вы бы и не смогли заподозрить, – заметил Де Квинси.

– Мы продолжаем прорабатывать версию о том, что убийца мог в прошлом быть актером, – отметил Райан. – И, кроме того, возможно, у нас есть его имя.

– Имя? – Де Квинси вскинул голову.

– Перед тем как отправиться сюда, я получил кое-какую информацию и еще не успел с вами поделиться. Дом, в котором вы остановились, принадлежит одному коммерсанту. Тот часто ездит по Европе, и его агент по недвижимости подыскивает жильцов на время отсутствия хозяина.

– Я тоже это выяснил, – сообщил Де Квинси. – Фамилия владельца Вестфолл. Он продает ткани компаниям по производству одежды на континенте. Но агент не стал говорить мне, кто арендовал для нас дом.

– Потому что ему заплатили за то, чтобы он не называл имени, – объяснил Райан. – Но когда он осознал всю серьезность происходящего, согласился на сотрудничество и рассказал, что человека, подписавшего договор аренды, звали Эдвард Симонс.

Лицо Де Квинси потемнело.

– Нет.

– Вам знаком этот человек?

– Фамилия так и пишется: С-и-м-о-н-с?

– Да. Не совсем обычное написание, – подтвердил инспектор. – Откуда вы узнали?

– Кто бы ни снял для нас дом, его не могут так звать.

– Но…

– Эдвард Симонс мертв.

Райан и Беккер в изумлении переглянулись.

– Тридцать лет назад Симонс совершил жестокое убийство в Ходдесдоне, в Мидлсексе, – поведал Де Квинси. – Его повесили.

– Тридцать лет назад? Но откуда вы…

– Симонс был работником на ферме и полюбил жену своего хозяина. Когда женщине стало известно о его чувствах, она ответила, что Симонсу, у которого не было ни образования, ни средств и который к тому же был физически непривлекателен, просто смешно на что-либо рассчитывать. Вместе с ней жили две ее сестры, и все три женщины всячески унижали незадачливого ухажера. В итоге Симонса уволили с фермы, он уехал из Мидлсекса, но нанесенного оскорбления не забыл. Днем и ночью мысли об этом не давали ему покоя, и в конце концов он не смог дольше сопротивляться желанию вернуться. Те женщины уже давно позабыли о Симонсе, когда он вдруг объявился в фермерском доме. В припадке безудержной ярости он схватил нож и успокоился только тогда, когда все три женщины лежали мертвые, а кухня была залита кровью.

Райан заметил, что Эмили отвела взгляд в сторону.

– С вами все в порядке, мисс Де Квинси?

– Да. Просто, оказывается, и на меня может произвести впечатление рассказ отца. Пожалуйста, продолжай.

– Перед повешением Симонс рассказал тюремному священнику, что в самом разгаре вспышки ярости он испытал странное чувство. Он клялся, будто в кухне находился кто-то еще; некая темная фигура стояла справа от него и повторяла все его движения.

– Кто-то еще? – удивился Райан.

– По мнению священника, рядом с Симонсом стоял сам Сатана и направлял его действия. Однако Симонс был настолько поглощен мыслями о мести, что не нуждался во вмешательстве дьявольских сил.

– Тогда кто же это был?

– Его Тень.

– Тень? – Райан нахмурился. – Не понимаю. Тень от солнечного света, проникавшего через окно? Или от горящей лампы?

– От самого Симонса. В порыве ярости он вообразил, будто темная половина его сущности как бы отделилась от него и в точности повторяла все его действия.

Райан посмотрел на Беккера.

– То, о чем я и говорил. В его словах нет никакого смысла.

– В одном из своих эссе я писал о Симонсе и его преступлении. Убийца снова издевается надо мной. Он отождествляет себя с Симонсом и угрожает сделать со мной то же, что он сделал с несчастными женщинами.

– Мистер Де Квинси, вы помогли по-новому взглянуть на эти убийства, и я вам за это благодарен. Но, боюсь, сейчас мне придется исполнить неприятную обязанность.

– Неприятную?

– Отец, я просто не успела тебя предупредить, – быстро сказала Эмили.

Де Квинси выглядел озадаченным.

– Предупредить? О чем?

– Когда инспектор Райан появился здесь, он вдруг заявил, что собирается тебя арестовать.

В то время как инспектор Райан размышлял, должен ли он, исполняя приказ лорда Палмерстона, надеть на Де Квинси наручники (сам он полагал, что не должен), на другом берегу Темзы ничем с виду не примечательная пожилая женщина находилась на пороге ужасного открытия. Звали женщину Маргарет. Она спала в углу пекарни (в которой и трудилась), в нескольких кварталах от печально известных трущоб «Семь циферблатов», названных так из-за того, что в том районе пересекались семь улиц. В пекарне стояло множество печей, куда, после того как был испечен весь хлеб, приносили свой обед бедняки, не имевшие ни очага, ни печки. Мужчины и женщины отдавали Маргарет котелки, наполненные кусками сырого мяса и картофелем. Позже они возвращались, забирали приготовленную еду и уносили в жалкие пристанища, которые именовали своим домом.

Здесь же готовила себе скромную пищу и Маргарет. Хотя летом в пекарне стояла удушающая жара, в зимнее время здесь было тепло и уютно, и Маргарет могла погреть старые кости. Потребности у нее были самые мизерные, и она редко выходила из здания – разве только чтобы посетить уборную во дворе. Маргарет так бы ничего и не узнала о кровавых событиях субботнего вечера, если бы они не были предметом живейшего обсуждения у всех, кто приходил в пекарню в понедельник. Бедняки приносили котелки и кастрюльки с едой раньше обычного и особенно подчеркивали, что им необходимо успеть вернуться в свои лачуги до того, как желтый туман снова накроет город, а убийца, возможно, выйдет на улицы, чтобы повторить чудовищное преступление.

– Ты же знаешь, тогда произошли два убийства, – сказала женщина в лохмотьях.

– Какие еще убийства? – спросила Маргарет.

На левой щеке у нее остался шрам от полученного давным-давно ожога, и Маргарет выработала привычку отворачиваться от собеседника во время разговора.

– Ну как же, убийства на Рэтклифф-хайвей! Ты разве не слышала? Об этом только и говорят на улицах.

Упоминание об убийствах на Рэтклифф-хайвей так напугало Маргарет, что она едва не выронила котелок, который передала ей женщина.

– Нет, я не выходила на улицу, – быстро произнесла она. – Но ведь эти убийства произошли много лет назад. Почему люди вдруг заговорили о них?

– Из-за того убийства, что случилось в субботу вечером, – сообщила другая нищенка, протягивая свой котелок.

– Какое убийство?

– Ты и правда не слышала? Это снова произошло в районе Рэтклифф-хайвей. В лавке, торгующей всякими вещами для моряков: носки там, кальсоны, белье и все такое. Все было как и в прошлый раз, только больше народу. Сразу после закрытия пятерых человек убили: размозжили им головы и перерезали глотки.

– Нет, – прошептала Маргарет.

– Мой дед помнит, как все было, – вступила в разговор третья женщина. – Он рассказывал, что тогда произошло не одно убийство, а два. Через двенадцать дней еще несколько человек обнаружили с проломленными головами и перерезанными глотками, на этот раз в таверне. Дед рассказывает: все были так напуганы, что и носа на улицу не казали.

– Констебль на углу уверяет, что никакой опасности нет, но какое дело полиции до бедноты вроде нас? – посетовала первая нищенка. – Я лично не собираюсь рисковать. Вернусь сюда через час, заберу еду и поспешу домой. Что бы там ни обещал констебль, в темноте всякое может случиться.

– Маргарет, у тебя руки дрожат, – участливо заметила вторая женщина.

– Да это все из-за разговоров об убийствах. У кого угодно руки задрожат.

За этот день у Маргарет побывало небывалое количество народу, но ближе к вечеру пекарня практически опустела, только несколько взволнованных человек забежали, укутали дымящиеся котелки в одеяла и поспешили прочь. Если не считать дрожащих рук, Маргарет удавалось скрывать, как она напугана известиями об убийстве.

Ее самые худшие страхи обретали реальность. История повторялась. Тогда в лавке, торгующей одеждой, были убиты четыре человека, на сей раз жертв оказалось пять. В том, что за этим-последует еще одно убийство, Маргарет не сомневалась; также она была уверена, что местом, где разыграется следующая трагедия, станет, как и в предыдущем случае, таверна.

И еще кое в чем. Ждать следующего убийства придется не так долго.

И оно окажется более кровавым.

Маргарет тяжело опустилась на пол в своем углу.

– Маргарет, ты не заболела? – спросил один из работников пекарни.

– Мне нужно отлучиться.

– Но ты же никогда не выходишь. Скоро опустится туман. Не боишься идти наружу?

– Это не может ждать.

Маргарет поспешно набросила тоненькое пальто и выбежала из теплой пекарни на холодную и мрачную улицу. Обычно оживленная в этот час, сегодня она казалась всеми покинутой.

– Как мне добраться до Скотленд-Ярда? – спросила Маргарет дежурившего на углу констебля.

По привычке она повернула голову так, чтобы не был виден шрам на левой щеке.

– До Ярда далеко, мэм.

– Мне нужно поговорить с человеком, который ведет расследование субботнего убийства.

– Этим занимается инспектор Райан. А что вам известно об этом убийстве?

– Не об этом. О других.

– О других, мэм?

– О тех, что произошли сорок три года назад.

– Мы сейчас занимаемся недавним преступлением.

– Но я знаю правду о тех убийствах, и – Боже, помоги мне! – боюсь, я знаю, кто убил этих людей в субботу вечером.

– Вы совершаете ошибку, – уверял Райана Де Квинси.

Экипаж, в котором сидели двое полицейских и Де Квинси с дочерью, двигался по Фаррингдон-роуд. Они снова оказались на северном берегу Темзы, всего в миле к востоку от площади Рассел-сквер, рядом с которой убийца снял дом для Любителя Опиума. Тем не менее контраст между двумя соседними районами был разительным. Фаррингдон-роуд представляла собой мрачную улицу, пристанище нищеты и всякого сброда. В нормальной ситуации на ней было бы полно мусорщиков, дворников и уличных торговцев с тележками, которые тщетно старались заработать себе на жизнь, продавая фрукты, овощи и рыбу. Но сегодня, когда туман уже начал сгущаться, люди спешили по домам, чтобы не оказаться застигнутыми ранними сумерками и таящимся в темноте ужасом. Лица у всех прохожих были мрачные и взволнованные.

– Прошу вас, не делайте этого, – умолял Де Квинси.

Колеса экипажа стучали по мостовой. Когда он повернул налево, на Маунт-Плезант-стрит, впереди замаячили высокие каменные стены. Частично скрытые наползающим туманом, они казались еще более мрачными.

– Тюрьма «Колдбат филдз», – прошептал Де Квинси. – О нет.

– У меня нет выбора, – пожал плечами Райан. – Я воспринимаю лорда Палмерстона более серьезно, чем премьер-министра. Если я вас не арестую, меня выгонят из полиции. А как раз сейчас нашему городу нужен каждый детектив, каждый констебль, способный защитить невинных и не позволить убийце совершить новое преступление.

Они подъехали к уродливой арке, перекрытой решеткой, – въезду в тюрьму. По обеим сторонам застыли полицейские с суровыми лицами. В сторонке нетерпеливо переминались с ноги на ногу люди в штатском. Как только экипаж остановился, они бросились к нему, на ходу доставая карандаши и блокноты.

– Это действительно Любитель Опиума?

– Почему вы убили всех этих людей?

– Репортеры? – гневно воскликнула Эмили. – Откуда они узнали о нашем приезде?

Беккер выпрыгнул из коляски и широко расставил руки.

– Назад! – крикнул он.

– Вы совершили убийство под влиянием опиума?

Полицейские, охранявшие ворота, кинулись на помощь Беккеру.

– А ну, разойдись!

– Должно быть, лорд Палмерстон раструбил о вашем аресте, – сказал Де Квинси неприятно удивленный инспектор. – Он считает, что люди, узнав об этом, перестанут бояться, пока мы продолжаем охоту на убийцу.

– Но для людей только лучше, когда они боятся, – возразил Де Квинси. – Если они будут настороже, это может спасти им жизнь.

– Единственное, о чем печется Палмерстон, – его политическая репутация. Но если вы откажетесь проследовать туда сами, то…

– Не нужно прибегать к крайним мерам.

Де Квинси выбрался из коляски и спрятался за могучей спиной Беккера.

– Это вы убили семьи Марра и Уильямсона сорок три года назад?

Райан посмотрел на Эмили, потом перевел взгляд на волнующуюся толпу газетчиков.

– Я надеялся, вы сможете подождать нас снаружи, но теперь…

– Даже если бы здесь и не было репортеров, я бы не согласилась остаться на улице.

Эмили так быстро спустилась на мостовую, что Райан не успел подать ей руку. Уже не в первый раз девушка изумила его своей проворностью. Ни одна женщина в платье с кринолином не смогла бы ехать в полицейской коляске, не говоря уж о том, чтобы так легко соскочить на землю, – столь трудно было уследить, как бы платье не задралось и не обнажило нижнее белье.

– Зачем вы перерезали им глотку, после того как проломили голову?

– Почему вы убили ребенка?

Беккер упорно прокладывал путь сквозь толпу. На помощь ему от ворот прибежали еще несколько полицейских.

– Не вынуждайте нас применять силу! – крикнул констебль газетчикам. – Освободите дорогу!

Сделав все возможное, чтобы защитить Де Квинси и Эмили, Райан провел их мимо охранников в ворота.

Воздух, едва они вошли на территорию тюрьмы, сделался холодным и затхлым.

Тюрьма «Колдбат филдз» получила название от поля, где некогда бил источник, к которому приходили купаться жители здешней лондонской окраины. [11]11
  «Колдбат филдз» («Coldbath Fields») можно перевести как «Поля, где расположена прохладная купальня».


[Закрыть]Впоследствии город разросся в северном направлении и поглотил поле. Здание тюрьмы было построено на сырой болотистой почве, и от этого стены постоянно и обильно источали влагу.

Как только Беккер присоединился к инспектору, Де Квинси и Эмили, ворота с лязгом захлопнулись. Они стояли во дворе, выложенном грязными истертыми булыжниками. Из зданий в центральной части тюрьмы доносился странный гул. С правой стороны находилось мрачное строение, увенчанное надписью «Охрана». Слева стояло такое же угрюмое здание с вывеской «Начальник тюрьмы».

Из последнего появился грузный мужчина с багровым лицом и в не по размеру тесном костюме. Он утирал рот заляпанным жирными пятнами носовым платком.

– Инспектор Райан, я получил известие от лорда Палмерстона, что вы прибудете, но понятия не имел когда, – торопливо заговорил толстяк. – Я тут как раз перекусывал. Извините, что заставил вас ждать. Это заключенный? Я его забираю.

– Его зовут Томас Де Квинси.

Начальник тюрьмы гнусно захихикал. Он был не только выше Де Квинси, но и раза в три толще, так что арестованный писатель казался рядом с ним практически лилипутом.

– Ага, Любитель Опиума, – заговорил он, не глядя на Де Квинси, словно того здесь и не было. – Ну что ж, когда он увидит, что у меня для него припасено, он пожалеет, что при нем нет молотка, а в кармане не лежит бритва.

– Вы, вероятно, не совсем правильно поняли, – сказал Райан. – Мистера Де Квинси помещают сюда для охраны его жизни.

– Мистер? Мы не называем заключенных «мистер». Из записки, которую я получил от лорда Палмерстона, следует, что этот человек – главный подозреваемый.

– Да, действительно, так считают репортеры, но на самом деле мистер Де Квинси является нашим консультантом, и мы хотим гарантировать ему безопасность.

– Это совершенно против правил. – Начальник тюрьмы всем телом повернулся к Эмили. – А уж присутствие здесь этой молодой леди и вовсе событие из ряда вон выходящее. Мисс, боюсь, придется проводить вас за пределы тюрьмы. Здесь не место…

– Разрешите представить мисс Эмили Де Квинси, дочь нашего консультанта, – прервал его Беккер.

– Представляйте, но ей все равно необходимо покинуть территорию тюрьмы.

– Этого не будет, пока там толпятся репортеры, – заявил Беккер.

– А вы-то кто такой?

– Констебль Беккер.

– Почему вы не в форме?

Не успел Беккер ответить, как Эмили протянула руку и сказала:

– Начальник, мне так приятно с вами познакомиться.

– Правда, что ли?

Толстяк подозрительно глянул на девушку, но протянутую руку все же пожал. Казалось, его очаровали блестящие каштановые волосы и живые голубые глаза Эмили.

– Буду очень признательна, если вы расскажете о своих обязанностях, – продолжила Эмили. – Должно быть, на вас возложена огромная ответственность. А что вы думаете о тюремной реформе? Было бы очень интересно выслушать ваше мнение.

– Тюремная реформа? Что я о ней думаю?

– Я читала Джереми Бентама. [12]12
  Джереми Бентам(1748–1832) – английский социолог, юрист, один из крупнейших теоретиков политического либерализма. Автор ряда работ о судебной системе.


[Закрыть]«Наибольшее счастье наибольшему числу индивидуумов» и все такое, но я уверена, что ваши собственные теории должны быть не менее поучительными.

– Джереми Бентам?

Группа людей по-прежнему стояла на дорожке, ведущей к нескольким мрачного вида строениям, из которых доносилось низкое гудение. Над головами собирался туман, и на землю падали частички копоти.

– Джереми Бентам? – озадаченно повторил начальник тюрьмы. Потом смахнул грязь с рукава и предложил: – Может, пройдем внутрь?

Они вошли в большое холодное помещение, из которого разбегались в разные стороны, подобно спицам в колесе, коридоры. Всего коридоров насчитывалось пять, каждый был перегорожен забранной решеткой металлической дверью, а за ней начинались ряды камер. Таким образом, наблюдатель, стоящий в центральном помещении, мог следить за происходящим в любом из коридоров, просто поворачивая голову. Хотя располагались камеры над землей, у людей возникло ощущение, будто они попали в подвал.

В дополнение к непрекращающемуся низкому гулу из тюремных камер раздавалось приглушенное позвякивание.

Тюремный надзиратель с острым носом вышел из находящейся справа комнаты – в ней на крючках висели дубинки и наручники. Надзиратель носил усы, что было редкостью среди сотрудников тюрьмы и, очевидно, говорило о том, что остроносому стражу дозволяются определенные вольности.

– И кто тут у нас постоялец? Райана я уже встречал. Определенно, не дама. Значит, кто-то из этих двух джентльменов. И я полагаю, это вы.

Он кивнул на Беккера.

– На самом деле я констебль.

– Но не в форме?

– Я учусь на детектива.

– Непыльная работенка. Тогда наш гость – этот маленький человечек.

– Любитель Опиума, – уточнил толстый начальник тюрьмы.

– Обожаю сажать под замок знаменитостей. Опускать их до нашего уровня. Для начала, господин хороший, заберу я у вас помочи и шейный платок. Не хочу, чтобы вы вдруг повесились. Также я не хочу, чтобы вы проносили с собой ножи или другие нежелательные предметы.

– Я пользуюсь только одним ножом – для разрезания книг, – сообщил Де Квинси, пока тюремщик его обыскивал.

– А вот и он, – объявил остроносый и вытащил из кармана пальто складной ножик. – Смешная такая вещица. Ба! Это что такое?

– Мое лекарство. – Де Квинси достал фляжку, допил содержимое и протянул ее Эмили.

– Лекарство. – Надзиратель поцокал языком. – Хорошее.

– Эмили, наполни ее, пожалуйста.

– Но не торопитесь приносить ее обратно, леди, – посоветовал тюремщик. – Не хватало еще ему здесь пить.

Из расходящихся веером коридоров продолжал раздаваться лязг.

– Джереми Бентам, – напомнила Эмили начальнику.

– Да, вы говорили о Бентаме. – Толстяк наморщил лоб, пытаясь сообразить, что это значит. – Я, кажется, не…

– «Наибольшее счастье наибольшему числу индивидуумов». Заключенные, которых хорошо кормят, лечат, которым дают возможность заниматься ремеслом, могут после выхода на свободу стать полезными членами общества.

– У нас тут полезных членов особо нету, – опередил начальника невоспитанный надзиратель.

– Согласно этой теории, путь исправления более эффективен, чем путь наказания, – продолжила Эмили.

– На этот счет могу сказать, – опять ответил за своего начальника тюремщик, – что наказание как раз и заставляет их исправляться. Точно вам говорю.

– Здесь на полу тараканы.

– Конечно. Если бы они здесь не обитали, пришлось бы специально их заводить, чтобы заключенным жизнь медом не казалась.

– И крыса вон побежала по коридору.

– Если вы пробудете здесь довольно долго, увидите еще много крыс, – встрял наконец начальник тюрьмы, пытаясь вернуть контроль над беседой. – Но вам это вряд ли предстоит, потому что уже настало время покинуть это…

– Я видела через решетку человека в капюшоне, – продолжала Эмили. – Точнее, нескольких человек в капюшонах. Охранники тащили их на веревке.

– Ваш Джереми Бентам сказал бы, что их не тащат, а направляют, – сообщил начальник тюрьмы, довольный тем, что попытался пошутить. – Мы здесь практикуем метод изоляции.

– Хорошо. Вы обещали рассказать о ваших взглядах. Я с нетерпением жду.

– Задача тюрьмы заключается в том, чтобы изолировать преступника и заставить его задуматься над своими преступлениями.

– Изолировать? – не поняла Эмили.

– Каждая камера имеет такие размеры, что рассчитана лишь на одного заключенного. Пищу они принимают в одиночестве. Когда же их отводят на зарядку или на работу, они надевают капюшоны и могут видеть только собственные ноги.

– А что это за зарядка?

– Каждый день заключенные гуляют по полчаса на тюремном дворе.

– Я такая глупая, что, наверное, кое-чего не понимаю, – сказала Эмили. – Если заключенные, когда они в капюшонах, могут видеть только свои ноги, то как они не сталкиваются друг с другом?

– Они держатся за веревку, на которой через каждые двадцать четыре дюйма завязаны узелки. Они ходят по кругу, а надзиратель следит, чтобы не произошло чего недозволительного.

– И когда они вот так ходят, то не могут видеть других заключенных и, полагаю, не могут с ними разговаривать.

– Вы правы, – важно кивнул начальник тюрьмы. – Так же мы поступаем с ними, когда их выводят из камер или возвращают назад. С этими капюшонами мы можем обходиться меньшим числом надзирателей.

– Но заключенным позволяется говорить хотя бы с тюремщиками?

– Господи, нет, конечно!

– Но если заключенный долгое время не имеет возможности ни с кем поговорить, разве это не приведет к сильнейшему душевному стрессу?

– Да, действительно, некоторые сходят с ума или совершают самоубийство, – признал начальник тюрьмы. – Понимаете, наша позиция заключается в том, чтобы заключенные здесь только и делали, что размышляли о своих преступлениях. А что касается души – каждого узника мы снабжаем Библией.

– Вы говорите, что их выводят из камер на какие-то работы.

Утверждение Эмили прозвучало скорее как вопрос.

– Да, они вращают ступальное колесо, – подтвердил начальник.

– Звучит интригующе.

Эмили словно подбадривала толстяка, чтобы он подробно все объяснил.

– На территории тюрьмы есть прачечная, столярная мастерская, мельница, большая кухня и много чего еще, так что мы практически всем обеспечиваем себя сами. Все механизмы присоединены к большому ступальному колесу пятидесяти футов в диаметре, которое приводит их в движение. В колесе имеются такие желоба, на которые встают заключенные и как будто шагают вверх по ступенькам. Но разумеется, колесо крутится, и потому они на самом деле никуда не поднимаются.

– Это от колеса идет постоянный гул?

– Именно.

– Этот шум действует на нервы.

– Заключенным он не нравится, это так. Надзиратели, которые присматривают за колесом, вставляют в уши ватные шарики. Если узники выходят из повиновения, охранники затягивают потуже винты на колесе, так что заключенным приходится попотеть, чтобы колесо вращалось с прежней скоростью. По этой причине надзирателей иногда называют винтиками. [13]13
  Игра слов – по-английски слово «screw» означает и «винт», и «тюремный надзиратель».


[Закрыть]

– Я слышала это выражение. Спасибо, что объяснили его смысл. А как много заключенных «работает» на колесе?

– Столько, сколько требуется, чтобы колесо крутилось и вместе с ним крутились присоединенные к нему механизмы в пекарне, прачечной и в других местах.

– И сколько времени заключенный должен провести на этом ступальном колесе?

– Он должен одолеть восемь тысяч ступеней, – снова вклинился в разговор остроносый тюремщик.

До этого момента Эмили быстро задавала вопросы, но сейчас она казалась не в состоянии говорить дальше.

– Восемь тысяч ступеней каждый день? – вымолвила наконец девушка.

– Точно.

– Каждый-каждый день?

– Словно Сизиф, катящий в гору камень, – глядя за решетку, заметил Де Квинси.

Это были его первые слова за долгий промежуток времени, и, судя по голосу, Де Квинси приходилось сдерживать рвущиеся на волю чувства.

– Я ничего не знаю об этом мистере Сизифе, так же как и о мистере Бентаме, – сообщил начальник тюрьмы, – но зато точно знаю, как заставить преступников раскаяться в своих преступлениях.

– Ну что ж, пора показать мистеру Любителю Опиума его пристанище, – сказал надзиратель и вытащил из-за пояса большое кольцо с ключами.

– Позвольте напомнить вам, что мистер Де Квинси находится здесь не в качестве осужденного преступника и даже не как подозреваемый, – подал голос Райан. – Он полицейский консультант, и у нас есть причины беспокоиться о его безопасности. Пожалуйста, обращайтесь с ним соответственно.

– Мне известно только то, что лорд Палмерстон хочет посадить его под замок, а господин министр всегда получает, что хочет. Я бы очень удивился, если бы узнал, что какие-то вещи в стране не находятся под его контролем. – Начальник тюрьмы кивком велел надзирателю отпереть зарешеченную дверь, ведущую в средний коридор. – Мисс, вы оставайтесь здесь.

– Я желаю сама увидеть, где мой отец проведет эту ночь.

– И возможно, еще много-много ночей. Что ж, если так горите желанием увидеть то, что не предназначено для женских глазок, идемте. Но у нас не хватает надзирателей, так что за вами некому будет присмотреть.

Они шли по сырому коридору, и шаги отдавались от стен гулким эхом. В каждой из покрытых ржавчиной дверей камер имелись глазок и щель, через которую узник получал все необходимое. За дверями раздавались клацающие звуки.

– Откуда этот ужасный шум? – спросила Эмили.

Шум действительно был невыносимым.

– Проще будет показать, чем объяснять, – заметил тюремщик.

Он открыл дверь, и в коридор сразу ворвался сырой холодный воздух.

Эмили с отцом осторожно вошли – места здесь едва хватало для них двоих.

Камера имела семь футов в ширину, девять в высоту и тринадцать в длину. Высокий человек – такой, как Беккер – мог бы дотянуться кончиками пальцев до потолка, а расставив руки в стороны, коснуться противоположных стен. Ходить по камере он бы просто не смог. Но и для миниатюрного Де Квинси камера была тесной.

На полу лежали тени. Свет проникал в камеру через маленькое, забранное решеткой и очень грязное окошко под самым потолком. На улице собирался туман, и здесь день казался похожим на вечер.

Окошко находилось в одной из коротких сторон камеры, в противоположной помещалась дверь. Под окном к железному кольцу в стене была приделана сейчас сложенная подвесная койка. Внутри виднелись одеяло и тонкий матрас.

Де Квинси поглядел на потолок.

– И никаких труб.

– Конечно, здесь нет труб, – бросил из коридора тюремщик. – Откуда здесь должны взяться трубы?

– В восемьсот одиннадцатом году по потолку проходила труба. Возможно, что и в этой самой камере.

– Что вы там говорите? Вы что, были нашем гостем в одиннадцатом году?

– Только в своих кошмарах.

– Ну, здесь у вас будут еще и не такие кошмары.

Обставлена камера была скудно: старый стул, стол, на котором лежала Библия, ведро для отправления естественных потребностей и…