Текст книги "Русский диктат (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Победителю не задают вопросов. Побежденный отвечает на все

И. Гамильтон

Очаков.

30 марта 1736 года.

Потери определили… С сожалению, триста семнадцать человек мы потеряли безвозвратными. Это цифры на второй день после сражения, когда многие еще умирают в лазаретах. Есть раненные, почти что полтысячи человек. Ранения учитывались только те, которые не позволяют встать в строй. А подбитых глаз, вывихов, ушибов… Эти «подарки» каждый второй получил.

Трофеи пересчитали. И пока готовилась новая операция, я решил немного позабавится, поговорить с некоторыми племенными. И не только забавы ради, а чтобы решить некоторые попутные вопросы.

Так что, проинспектировав подготовку галер к походу, я отправился в тюрьму. Была такая в Очакове, как же без нее. Хотя большинство пленных содержались в наспех построенном лагере, словно бы в загоне. Но лучших условий предоставить пока было нельзя. Сами не намного лучше живем в палатках. Уже началась сортировка куда кого отправить. Но… мы своих пленных кормим и даже предоставили какие-то тряпки, чтобы ночью могли кутаться.

Но были некоторые личности, с кем нужно было поговорить и которых необходимо содержать отдельно.

– Итак, месье Кастеллан, вам не повезло остаться в живых, – усмехнулся я, начиная разговор на французском языке.

Как раз было бы неплохо попрактиковаться.

Всем своим видом я показывал, что не испытываю никакого пиетета перед французом. Напротив, пытался сыграть такую эмоцию, как должен проявлять себя матёрый хищник, когда просто издевается над уже пойманной живой добычей. По недоразумению пока ещё живой.

– Вы же не собираетесь меня убивать? Поверьте, месье Норов, всё я прекрасно понимаю. Осознаю всю сложность ситуации и своё нахождение тут считаю несколько ошибочным. Но убеждён, что это недоразумение не может стать причиной для серьёзных разногласий между нашими странами, – сказал Кастеллан, при этом ещё умудрившись ухмыляться, будто бы он хозяин положения.

– Послушай меня, француз, – мне расхотелось играть в вежливость. – Ты здесь не дипломат, ты здесь преступник, который сражался против солдат и офицеров русской армии. Я разговариваю с тобой не потому, что собираюсь тебя освобождать или каким-то образом договариваться с твоим правительством, которое, я уверен в этом, тебя уже давно забыло. Разве ты здесь не частное лицо, которое не понятно, что делало, не понятно, чем помогало турецким войскам!

Я сделал паузу, предоставляя возможность Мишелю де Костеллану осмыслить мои слова. Может быть, принято как-то иначе поступать в сложившихся обстоятельствах, когда во вражеской армии против тебя воюют подразделения, скажем. нейтральной страны.

Но я был практически уверен, что ради сохранения хотя бы договорённости о временном ненападении, французы просто откажутся от своих представителей у турок. Однако мне нужно было не столько политикой заниматься, сколько выяснить некоторые обстоятельства.

– Вы уже успели послать доклад в Париж о новом оружии? – спросил я.

Выяснять о том, что допрашиваемый знает о новом оружии, не приходилось. На поле боя были найдены и штуцера, и конусные пули с расширяющимися юбками. Но не наши, а французские. Выполненные, кстати, несколько иначе. Ложбинок на юбке не было.

Более того, три десятка французских стрелков удалось взять почти что невредимыми в плен. Ну как? По лица своим лощенным французы отхватили знатно. Но живы же.

– Да, я отправил обстоятельный доклад первому маршалу Франции, – горделиво отвечал француз, словно бы решившись на подвиг.

Сейчас он выглядел так, словно бы мужественного человека ведут на казнь. Между тем, оставлять в живых того человека, который давал приказ стрелять, причём, прежде всего, в русских солдат и офицеров, нельзя. Может и правильно ведет себя? Приговоренный.

Какие бы ни были политические обстоятельства, наказание за подобное должно быть суровым. И другие французы должны прекрасно знать, что их подданство французскому королю является не столько облегчающим фактором в вероятной судьбе, сколько отягощающим.

Да, я не хотел бы встретиться на поле боя с этой, сегодняшней, Францией. Пока что французы видятся, как очень серьёзные противники, куда как серьёзнее, чем прусаки. Впрочем, это Фридрих ещё не начал воевать, а когда начнёт, так покажет всему свету, как немцы умеют это делать. Но Франция далеко. Война с ней, если уже будет вынуждена, не принесет существенных дивидендов. Ни новых земель, ни ощутимой прибыли. Ничего.

– Рассказывайте мне, что именно было написано Первому маршалу! – потребовал я.

– И не подумаю! И вы, как человек чести, должны меня понять и нисколько не осуждать за это! – сказал француз.

– Бум! – костяшки моего кулака, ударом практически без замаха, выбили передний зуб французу.

– Но…

– Я могу повторить, – жестко сказал я.

Во-первых, нечего манипулировать понятиями чести, когда сам поступаешь абсолютно бесчестно. Участие в войне регулярных сил любой армии без объявления войны – это разбой и бандитизм. А у разбойников по определению нет ничего из достоинств, есть только состав преступления. Во-вторых, а чё он тут сидит и улыбается?

– По вашему приказу были убиты один русский прапорщик и один подпоручик, не менее двух десятков русских солдат. Лучших русских солдат и офицеров. Франция не объявляла войну России, и тогда у меня есть закономерный вопрос, но не к вам, месье Кастеллан. Если вы ещё не догадались, то вас списали, о вас уже забыли. И не вспомнят даже когда об этом будет намекать русская дипломатия. Я не вижу перед собой офицера, поэтому к вам будут применяться те меры воздействия, которые достойны разбойника и бандита, но никак не человека чести, – я пристально и жёстко посмотрел в глаза ошарашенному французу. – Итак, вы расскажете всё то, что знаете о турецком командовании, о планах Османской империи на эту военную кампанию, о вооружении, о том, что именно вы написали своему командованию.

– Нет! – решительно сказал француз.

– Это был ваш выбор, – сказал я и вышел из допросной камеры.

– Начинайте! – сказал я охранникам, направляясь к другой камере.

Сейчас француза, опоив наркотиками, которые я любезно предоставил для таких нужд. Попробуют расспросить обо всём под воздействием наркотических веществ. Ну а если это не удастся – его будут пытать, причём, используя разные, в том числе и весьма жестокие методы. Живым француз мне не нужен.

– Составьте письмо его высокопревосходительству канцлеру Российской империи Андрею Ивановичу Остерману. В этом письме должны быть изложены претензии и обвинения Франции в прямом участии в русско-турецкой войне. Напишите, что французы, подчинённые подданому короля, подполковнику Кастеллану, стреляли и убивали русских офицеров, – сказал я, обращаясь к своему новому адъютанту.

Пётр Леонтьевич Шагин, тот самый офицер связи, который повёл себя профессионально и уверенно во время предыдущего сражения, занял почётное место моего адъютанта. Пока на испытательном сроке, но я уже чувствую, что это надолго.

Своих секретарей я посчитал нужным оставить в Петербурге. Одного послал с ревизией в поместье под Тулой. Сильно бурная у меня деятельность и много направлений. И поэтому, как только получается хоть немного подучить человека и объяснить ему своё видение развития какого направления, например, сельского хозяйства или скотоводства, то приходится отправлять этого человека в вольное плавание. Не хватает ни ревизоров, ни консультантов, никого. У меня не недостаточно и времени, чтобы заниматься системным образованием этих людей. Приходится опираться на их природную усидчивость и способности.

Хотя это отнюдь не означает, что я не готовлю почву для будущих аграрных школ или даже аграрного института. Но сперва университеты – на них не хватает преподавателей, а тут ещё замахиваться на какие-то иные узкопрофильные высшие учебные заведения.

– Ваше превосходительство, следует ли считать французского подполковника мёртвым? – спросил Шагин.

И ведь задал правильный вопрос, каналья. Я задумался. Это же было очень хорошо – считать подполковника уже погибшим. Вот только рисковать не хочется: очень много человек знает, что у меня в руках целый французский подполковник. И, насколько я понимаю, мои офицеры ждут от меня решительных действий.

– Об этом ничего не пишите, – сказал я.

Сказал – и словно бы забыл. Для любого командира или гражданского начальника иметь у себя в подчинении человека, которому можно поручить всё или почти всё, и не сомневаться в том, будет ли это исполнено в лучшем виде – лучшее, что есть в работе или службе.

Я, конечно, проверю и переспрошу ещё Петра Леонтьевича, но всё больше у меня складывается впечатление, что он более, чем исполнительный.

– Хотите посмотреть на предателей Родины? – спросил я у своего адъютанта, когда мы подошли к одной из камер тюрьмы Очакова.

– Прошу простить меня, ваше превосходительство, но смотреть на этих выродков нет никакого желания. Смею сказать вам ещё и о том, что моё мнение разделяет немалое число русских офицеров, – став по стойке «смирно», чеканил слова капитан Шагин.

Я и без него знал, что накачанные патриотизмом и праведным гневом мои солдаты и офицеры, может быть, ещё в какой-то степени простили бы мне молодушие в отношении француза. Тут и политикой прикрыться можно и дворянским благородством.

Но ни они, ни я сам себе не могу простить, если появится хоть крупинка жалости к «власовцам». Ну или, как на современный лад именуются такие выродки, – «некрасовцы».

Более полторы тысячи особей! Столько некрасовцев участвовало в недавно состоявшемся бое против русской армии. Большинство из них было убито. Причём некоторые уже после того, как бой закончился. Но для показательной казни я всё же приказал оставить пять десятков, прежде всего, из десятников и сотников предателей.

Перед тем, как прибыть в расположение своего корпуса, в типографии Академии наук были распечатаны многие листовки и воззвания к солдатам и офицерам. Военно-полевая газета начала выпускаться, и я думаю, что её издательство должно находиться в Хаджибее. В городе, который ещё пока под контролем турок, но я очень рассчитывал, что это ненадолго.

Однако можно сказать, что газета работала «на удалёнке». Ведь те листовки, или как сейчас их называют – подмётные письма, что были отпечатаны ещё в Петербурге, постепенно разлетаются среди солдат и офицеров. Причём офицеры, были обязаны собрать подчинённых им солдат и прочитать всё то, что было в листовках.

Так что, кто такие некрасовцы – знают все.

Может быть, и был жесток Пётр Великий во время подавления Булавинского восстания, и когда решил вольницу казацкую немного поприжать. Но, с другой стороны, и казаки должны были понимать, что Россия уже была не та, что Россия теперь – централизованное государство, и без того наделяет казаков немалыми вольностями. Можно было договариваться. Правда там еще была какая-то мутная история относительно бахмутовской соли…

Но тем не менее именно последователи Кондратия Булавина, казаки, которые ушли с атаманом Некрасовым, и стали теми самыми некрасовцами, которые сейчас самоотверженно воюют на стороне Османской империи. Удивительно, какую гибкость проявил османский султан, что позволил этим казакам исповедовать ту религию, которую они хотят, но при этом использует их, как видно, в качестве пушечного мяса и посылает в первых рядах атаковать своих заблудших племянников.

– Я зашёл к вам только лишь спросить, не щемит ли сердце ваше, когда русского, православного убиваете? – спросил я, когда вошёл в камеру с некрасовцами.

В помещении, где могло поместиться, казалось бы, не более пятнадцати человек, расположились более пятидесяти. Люди, в прямом смысле, были на головах друг у друга. И очевидно, что если подобное положение не изменится в течение нескольких дней, то многие из них могут сильно подпортить своё здоровье. Это если ещё будет хватать воздуха дышать, потому как здесь явно не хватало его. Да и вонь стояла такая, что от аммиачных испарений приходилось щурить глаза.

Вспомнилось мое заточение с мичманами после истории с фрегатом Митавой.

– А мы поклялись на кресте, что возвернёмся в Россию токмо в том порядке, коли царя не будет на Руси. Ни царя, ни бабы срамной, – раздался голос где-то из глубины небольшого пространства, набитого людьми.

– Уже за эти слова вас ждет смерть. Только думаю… На кол усадить, али кожу снять с живых, – сказал я.

Установилось гробовое молчание. Человек – такое существо, как и все живое, ценит жизнь, особенно когда смерть приближается.

– Есть ли среди вас тот, кто жить хочет? Мне нужен всего один человек, который сможет доставить моё письмо до ваших атаманов. Коли вы совершили такую ошибку, то будете и казнены, а у иных шанс окажется прийти ко мне, – сказал я и вышел из невыносимо вонючей камеры.

Да, они обижены, но это нисколько не оправдание. Они – предатели. И тот, кто сейчас пошёл против русского же человека с оружием, и который убивал или был готов убить, тому однозначно смерть, причём, позорная и мучительная.

Но я не просто верю, я убеждён, исходя из некоторого понимания развития и существования любого общества, что и среди некрасовцев не всё так однозначно. По-любому есть те, кто смотрит на Россию, особенно на ту, которая сейчас побеждает, с большим вниманием и готов переселиться на русские земли. Если немного ослабить притеснения старообрядцев, то некоторые, те, которые быстро станут вновь русскими, а не «вырусями», вольются в общество.

У меня, у России, Сибирь плохо заселена. Мне нужно думать о том, как переписывать Нерчинский договор с Китаем. У меня в Америке поле непаханое. Так что тем, кто готов раскаяться и готов сослужить службу России – всех их я готов принять, но только не поселить в ту среду, где они могли бы бунтовать. Ну или где их могли бы просто прибить. Уверен, что на Дону сейчас такая обстановка, что если появится там тысяча-другая, пусть даже и раскаявшихся некрасовцев, то донцы быстро устроят над ними расправу.

На Яик таких бойцов также нечего отправлять. Там своя вольница, и ещё нужно бы разобраться в истинных причинах Пугачёвского бунта из иной реальности. Если с башкирами более-менее стало понятно, то почему взбунтовались и поддержали протест казаки на Яике – до сих пор не понимаю. Их же почти и не трогали. Или я чего-то не знаю.

– Когда определитесь с тем, кто повезёт моё послание до некрасовцев, пусть этот посланник спешно собирается в путь и уезжает. И сразу же оставшихся некрасовцев посадить на кол, – отдал я приказ.

Время катилось к закату. Небольшой, но достаточный, чтобы воздействовать на паруса, ветерок будто бы манил к себе, призывал поскорее начать операцию. И я сам уже не находил себе места.

Кричала чуйка, что впереди может быть опасность. Странным образом, но я не так беспокоился о том, что меня ждет в Хаджибее. Словно бы что-то не хорошее случилось дома, ну или в Петербурге. Я написал письма Фролову, Юле, Степану, Александру Шувалову.

И теперь стоял на пристани. Девять галер мерно качались у пристани. А несколько сотен солдат следили за тем, чтобы в порту никто не появлялся.

Операция по отбытию в Хаджибей должна была быть настолько секретной, что о ней не должна была знать даже большая часть солдат и офицеров моего корпуса.

Узнают. Но случится это лишь тогда, когда на рассвете высокомобильная часть моего корпуса отправится в быстрый переход до будущей Одессы. У них будет задача за два дня добраться до этой крепости, совершив колоссальный по своей скорости переход.

А в это время я очень рассчитывал на то, что город будет уже взят.

От авторов:

Вышел второй том Куратора

Попаданец в современность. Полковник ФСБ после смерти попал в тело студента и мстит предателям, торгующим государственными тайнами

✅ Большая скидка на первый том /work/504558

Глава 9

Многие удивляются, но в детстве я не любил выкапывать трупы животных, или мучить насекомых.

Стивен Кинг

Петербург

1 апреля 1736 года

Со стороны могло показаться, что два брата прохаживаются вдоль кладбища Петропавловского собора в крепости и беззаботно общаются. Но это было не так. Братья Шуваловы вынуждены разговаривать во дворе крепости, но никак не в кабинете. Были подозрения, что кабинет даже Главы Тайной канцелярии Розыскных дел может прослушиваться.

Так что единственным местом, где можно было бы поговорить, на удивление спокойно и не боясь того, что будут услышаны кем-то другим, это был двор Петропавловской крепости.

Труп слухача оставался в кабинете, Александр Иванович Шувалов внешне казался спокойным и невозмутимым.

– Саша, уды твои междуножные, ты что удумал? – испуганно спросил Пётр Иванович Шувалов.

– Брат, разве же ты не видишь, какая это возможность для нас? Разве ты не понимаешь? – сокрушался Александр Иванович Шувалов.

При этом оба улыбались, словно бы наслаждаясь ярким весенним днем.

Между тем, решительность младшего из братьев, Александра, его убеждённость в том, что он делает всё правильно, изрядно поколебалась. Авторитет старшего брата давил сильнее, чем логичное объяснение и даже элементарная осторожность.

Пётр Иванович Шувалов взялся за голову. Правда, тут же опустил руки и посмотрел по сторонам. Никто не увидел его эмоции?

– Чем тебя устраивает то положение дел, что нынче сложилось? – пытался достучаться до своего брата Пётр.

Александр же, ожидая абсолютно иной реакции, растерялся. Он ведь был в этом уверен, что старший брат готов за Елизавету Петровну через любого переступить. Что там любовь такая, что и на подлость можно ради нее идти. А тут выпадает реальный шанс лишить существующую систему охранителя и опоры, коим, по разумению двух братьев являлся генера-лейтенант Александр Лукич Норов.

– Саша, ты просто плохо знаешь Норова. Он не мог тебе доверить всю полноту принятия решений. Он всегда выстраивает такую пирамиду, где все друг друга подозревают и за всеми следят, – сказал Пётр Иванович, непроизвольно оглядываясь по сторонам и выискивая те глаза, которые сейчас должны, по его мнению, обязательно следить за двумя братьями.

– Если бы это было так, Пётр, то бандиты Норова уже пришли бы за мной. Ведь я убил слухача, – привёл очевидный аргумент Александр Иванович Шувалов.

Пусть он из детства верил в то, что его старший брат, Пётр Иванович, умный, прозорливый, но считал Петра недостаточно решительным. И теперь хотел доказать своему брату, что только смелым покоряются вершины. Младший брат хочет доказать старшему, что не лыком шит, а при этом целая империя может трещать по швам. Но разве в истории редко люди ставили свои фобии и желания выше, чем государственное?

– Ты не знаешь, ты не осознал того, сколько новшеств принёс и ещё может принести русской державе Александр Лукич! Столько проектов уже запущены, столько еще предстоит сделать! Как же это не ко времени! Без его участия я не смогу создать банк. Без его участия в Торгово-Промышленном товариществе власть возьмёт Демидов. Не мне с ним тягаться, даже мне – министру, – продолжал сокрушаться Пётр Иванович.

– Ну а как же твоя любовь к Елизавете? Неужели ты отступился от своих чувств? – удивлялся Александр Иванович.

Пётр Иванович задумался и прислушался к внутренним ощущениям. Продолжает ли он любить Елизавету? Продолжает ли он прощать ей все выходки и всех мужчин, которые греют её постель?

Да, он ей прощает. Потому что смирился с тем, что ему никак не быть рядом с Лизой. Потому что, наконец, решил довольствоваться Маврой Егоровной. И скоро свадьба. Именно Норова хотел дождаться Петр Шувалов, да в качестве подарка выпросить увеличить свою долю в Торгово-Промышленном товариществе.

Но больше всего беспокоился не о Норове, как о человеке, не о своих чувствах к Елизавете, которые поросли травой. Пётр Иванович сильно волновался за то, что многие свои проекты, которые только-только начинают воплощаться в жизнь и уже веет прогрессом, что все эти начинания канут в Лету.

А еще Петр видел план развития русских колоний в Америке, и торговли с ними. Он и туда хотел мокнуть свой нос. Уж больно масштабно может получиться, сверхприбыльно. А тут… Да, Петр Иванович хочет, чтобы Елизавета получила власть в полном объеме. Но если для этого нужно пожертвовать проектами развития России и собственного обогащения… Тут сложно выбирать.

– Своим выбором, Саша, ты, скорее, выбираешь не Лизу, а всевластие Андрея Ивановича Остермана. И канцлеру мы не нужны. Уже даже потому, что мы русские, а не немцы, – сказал Пётр.

Старший из братьев Шуваловых был уверен, что Норов намного больше, чем генерал-лейтенант или даже чем глава Тайной канцелярии розыскных дел. Александр Лукич пошёл на соглашение, на компромисс. А ведь в тех событиях, когда именно он посадил на трон Елизавету, пусть и с оговорками, Норов мог потребовать для себя большего, вполне мог стать и канцлером, даже невзирая на свои юные года.

Впрочем, Пётр Иванович уже перестал обращать внимание на то, что ему периодически приходится разговаривать с молодым человеком. Того, кто даже не учился в Европах, кто непонятно откуда черпал свои знания. Но непременно удивлял масштабными проектами.

Пётр Иванович был прожектёром, во многом даже и фантазёром, мечтателем. И многое из того, о чём мечтал Пётр, оказывается, вполне можно воплотить в реальность. И это делал Александр Лукич Норов.

А ещё Пётр просто боялся.

– Я не удивлюсь, что теперь за нами не только следят, но уже и думают о том, как нас с тобой убить. Где норовские боевые мужики? Где Фролов, где Степан со своими псами на поводке? Ты позаботился о том, чтобы они наверняка не знали о происходящем? Брат! Саша! А у тебя есть хотя бы десяток человек, которые смогли бы защитить тебя? – продолжал накидывать страхов Пётр Иванович.

– Ну я же хотел как лучше, как было бы хорошо для Елизаветы, как было бы хорошо для нас, – сказал Александр Иванович.

И это прозвучало так, будто бы эхо из детства. Вот, Александр сделал какую-то пакость, разбил фарфоровую чашку или сломал дорогой стул. И теперь ищет детские наивные оправдания, чтобы избежать наказания за свой проступок. Но тогда цена была только в том, что можно получить пару розг по седалищу. Теперь же ценник вырос. Цена – жизнь.

– Мы должны сыграть против Андрея Ивановича… – сказал Пётр Иванович и сам ужаснулся своей мысли.

Играть против того, кто считается магистром игры в интриги? Не очередное ли это самоубийство? И вновь сомнения посетили головы двух братьев. Пётр Иванович не стал бы сомневаться, если бы Норов был в Петербурге. Единственному, кому удалось бы переиграть Петра Ивановича, – это генерал-лейтенанту, а также главному вдохновителю всех преобразований в России.

– Самое страшное, что ты сделал, Саша, это то, что убил слухача. Всё остальное можно переиграть себе на пользу. Но всегда можно сказать, что он предал. И что тебе стало известно, что тот человек… А, пусть бы рассказал новому французскому послу о положении дел, Эммануэлю де Дюрасу. А потом попробовал напасть на тебя… Вот потому ты и убил его, – «на коленке» состряпал версию Петр Шувалов.

– Но это же маловероятно… И Пётр, я ведь не отказался ещё от своей идеи. Я хочу возвести Елизавету Петровну на полноценный трон. Для меня это шанс. Ты уже добился того, что министр, что ты распоряжаешься казной Российской империи. Я должен стать плечом к плечу к тебе и быть тем, кто что-то решает. Мне претит оставаться прихвостнем Норова…

– Саша, да ты ещё и не был им, прихвостнем. Разве же ты не понимаешь, что Норову будет тесно оставаться только лишь главой Тайной канцелярии? Что он искал того, кто заменит его. Норов пока молодой, непоседлив. Сейчас он воюет в Новороссии, потом будет добивать шведов, потом в Азию пойдёт, не за горами война в Европе… У тебя был шанс мирно и без усилий стать главой Тайной канцелярией… – Петр Иванович в сердцах махнул рукой, уже не заботясь о том, что выдаст непростой тон разговора с братом.

Александр Иванович тоже спрятал улыбку и не скрываясь, задумался. Насколько же ещё недавно все было очевидно, и насколько сейчас ситуация стала крайне спорной и противоречивой! Он был уверен, что угождает своему брату своими решительными действиями. Что Пётр, иногда заменявший Александру родителя, будет доволен своим младшим братом.

А сейчас получалось так же, как в детстве: Александр создаёт проблемы для того, чтобы Петру приходилось применять немало усилий эти проблемы решать.

– Я был бы решительно на твоей стороне и сделал бы то же самое, что и ты, если бы только Елизавета уже не получила престол. То положение дел, которое существует сейчас, – это идеальное для сохранения мира в России. Это положение дел, когда мы были в фаворе у Норова, в одночасье и у Елизаветы Петровны, – вот лучшее для нас. А потом ещё подрос бы Ванька-красавец, кузен наш… – Петр вновь махнул рукой, и чуть было даже с досады не сплюнул.

– И мы бы Ваньку подложили под Елизавету, – продолжил ход мыслей своего брата Александр Иванович Шувалов.

– Я поговорю с Лизой и уберегу её. Она всегда была против Остермана и должна помнить все те принижения, которые ей чинил нынешний канцлер. Елизавета Петровна действует, скорее, не от того, что сильно хочет корону. Для того чтобы ей блистать, достаточно и того, что уже имеет. Елизавета хочет навредить Норову – тому, кто единственный отказал ей, – сказал Пётр Иванович.

– Всё, я к Елизавете. Если будет какая возможность, чтобы тебя не обвинили в убийстве слухача, и уж тем более в государственной измене, то есть только три женщины, которые могут спасти нас. К Анне Леопольдовне… Да и сильно уж она ленивой стала и не хочет вникать ни в какие дела. А вот навестить за обедом Юлиану Магнусовну Норову нужно обязательно. Но пока я к Елизавете… – сказал Пётр Иванович и ускорил шаг, выходя из крепости, вышагивая по мосту.

– Брат, но у меня свое мнение, – чуть ли не выкрикнул Александр Иванович.

– Засунь его себе в этот… В эту… Ну туда, чем ты думал, когда убивал слухача! – не сдержался и выкрикнул в ответ Петр Иванович Шувалов.

Он-то добился почти что наивысшего, о чем можно мечтать. А еще были слухи, что Елизавета готовит указ о наделении Петра Шувалова титулом графа. И вот этим рисковать?

Нехотя, но вынуждено Александр Иванович вернулся в кабинет. Он уже знал, кому мог бы доверить в ночи выбросить труп слухача в воду, конечно же прикрепив к нему камень, чтобы не всплыло тело. Нынешний командир роты караула в крепости, как считал Шувалов, был куплен им.

Вот только трупа в кабинете уже не было.

* * *

Хаджибей.

1 апреля 1736 года

Атаман Краснов придирчиво осмотрел своё воинство.

– Как есть, турки! – усмехнулся в бороду казак.

Станичники, ряженные под турок, зло насупились. Для них такой «комплимент» лестным не казался. Но ничего не поделаешь. Что такое воинская хитрость, казаки знали очень хорошо. Далеко не всегда они были сильнее своих противников, однако приходилось быть изобретательными, что-то выдумывать, чтобы всё-таки побеждать, сдюживать даже более организованных и сильных врагов.

Атаман посмотрел на небо и выматерился на луну. Если ночью он её называл «матушкой и благодетельницей», то сейчас луна превратилась и в суку, и в курву, и ещё много эпитетов знал Краснов. Ну и чего было ему стесняться в эпитетах? Вокруг свои, станичники, а не офицеры, бабью цыцку «грудью» или «бюстом» завывающие.

Если раньше луна нужна была для того, чтобы ориентироваться и вообще не потеряться в степи, оттого и благодетельница. То теперь она была нежелательна, ибо нужно сделать всё, чтобы максимально близко подойти к крепости Хаджибей и даже попробовать ворваться в открытые ворота. Тут любой свет – злой враг.

Ночью казакам и приданным им драгунам пришлось изрядно поработать, и они практически не спали. Нельзя было допустить, чтобы хоть кто-нибудь из беглецов, сбежавших с поля боя под Очаковым, добрался в Хаджибей и рассказал о поражении турок. Разъезды ловили таких, стрелами или саблями, рубили, гоняясь по степи за беглецами.

По всему было видно, что это удалось. Ведь крепость не закрывала свои ворота, и даже ночью сюда постоянно прибывали обозы, отдельные небольшие отряды, в основном конных, иногда до батальона пехотинцев. Хотя большая часть людей в Хаджибее все же спали. И погодка была такой, что и просыпаться нужно, но с удовольствием можно полежать, хоть головой на седле, укрывшись плащом, хоть и в кровати.

По всему было видно, что если крепость не взять в самое ближайшее время, то она будет насыщена войсками в достаточной степени, чтобы противостоять штурму. Или же чтобы этот штурм стал для русских войск более кровавым, чем это могло бы случиться сейчас.

Ну и гордыня, показать себя – это так же мотивация для казака не многим меньшая, чем добыча. А в Хаджибее можно взять очень много. Это было понятно всем станичникам. И они были готовы подвергать себя смерти, но в город войти.

– Ну что, турка, жить хочешь? – обратился атаман к одному из пленных.

Удалось взять нескольких турецких офицеров, включая одного чорбаджи, целого полковника. На них Краснов сильно надеялся, как на проездной билет пассажир общественного транспорта.

– Вы обещали не произносить моё имя и отпустить сразу же после того, как я помогу вам войти в крепость, – сказал чорбаджи. – Я отвечал, что сделаю то, что вы хотите.

Переводчик лихо, быстро и без сомнений перевёл слова турецкого офицера, и атаман расплылся в очаровательной улыбке. Казалось, что носитель такой искренней улыбки, не должен быть человек злой. И что полковник останется в живых.

Нет, некоторое время турецкий офицер поживёт. Казаки, а точнее атаман, хотел отправить его в станицу на забаву станичникам и деткам атамана. Пускай увидят, что турку бить можно, что они способны даже быть рабами. Краснов искренне считал, что если показать своего противника униженным, то тогда казаки будут иначе относиться к своему врагу, перестанут его бояться и станут лучше биться.

– Есть какие вести от генерал-лейтенанта Норова? – спросил Краснов, собираясь с мыслями и «натягивая» на своё лицо суровую решимость.

– Нет, батько, вестей нема, – отвечали атаману.

Но это он так… Спросил, чтобы несколько оттянуть время. Ведь человек от генерал-лейтенанта Александра Лукича Норова прибыл ещё до полуночи и был искренне рад, что атаман всё ещё не попробовал нахрапом взять крепость Хаджибей. Так что атака будет согласованной.

Краснов бы и попробовал, вот только показалось, что в крепости сейчас находится куда большее количество воинов, чем это предполагалось ранее. И стоило ли с чуть более чем тремя тысячами казаков и драгунов рассчитывать на лёгкую победу?

Теперь же ситуация несколько изменилась.