Текст книги "Дымовое древо"

Автор книги: Денис Джонсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Через неделю вновь явился Хао и, как и было обещано, доставил, наряду с почтой для Шкипа, множество сложенных картонных коробок для имущества доктора Буке. Шкип обрадовался коробкам – о них он не просил, Хао просто угадал. Среди прочей корреспонденции оказалось безумное, проникнутое отчаянием письмо от Кэти Джонс. По-видимому, в эти дни она выполняла роль координатора между МФПД и несколькими детскими домами, и её нынешний образ жизни, события, которым она стала свидетелем, сделали её кальвинистский фатализм – или, может, думал Шкип, её фаталистический кальвинизм? – совсем уж беспросветным:

Может быть, не стоило мне читать определённые вещи. Но также, наверно, хотелось бы рассказать тебе, что я пришла к этим воззрениям некоторое время назад, ещё раньше, чем удостоверилась, что Тимоти мёртв. Определённые люди с самого сотворения мира обречены целую вечность мучиться в аду, и ты только представь – им даже не доводится познать вкус нормальной жизни, их ад начинается прямо с рождения, мы это видели, ты это видел вот хотя бы в Дамулоге, это я знаю, а если ты приехал во Вьетнам, ты, без сомнения, видишь это в самых ярких красках и с эффектом полного погружения, и как бы ни было тебя жаль, в то же время мне смешно.

Может быть, кто-то живёт в раю, кто-то – в аду, кто-то – в лимбе, или, может быть, эти миры как-то географически разделяются – а вообще, не помню, писала ли я тебе, что нашла упоминание «разных служб», о которых ты спрашивал, когда мы ночи напролёт предавались любви в нашем маленьком психоделическом гнёздышке страсти в Дамулоге? Это из Первого послания Коринфянам, а глава – кажется, 12?

Так и есть – вот, проверила, 12:5 и 6.

Правда, я не сходу опознала цитату, потому что она из «Библии короля Якова», а я привыкла к своему «Исправленному стандартному переводу», в котором сказано так: «Есть разные служения, но Господь один и тот же. Есть разные действия, но все их производит один и тот же Бог во всех нас».

Так что «службы» более правильно переводить как «служения» – видишь, никакого отношения к каким-то ангельским правительственным ведомствам!

Хотелось бы мне, чтобы ты был здесь, рядом, чтобы можно было поговорить, но мы же не так много разговаривали, верно? Всякий раз, когда жизнь сводила нас вместе, очень скоро сходились друг с другом и наши тела. Я едва с тобой знакома. Но вот я тебе пишу.

Да ты хотя бы читаешь?

По правде говоря, нет. Он не читал.

В промежутках между ливнями ветерок со стороны ручья распугивал насекомых и поддерживал в кабинете прохладу. Сэндс коротал вечера, укутавшись в шанжановый халат доктора, обследовал его библиотеку в восемьсот с чем-то франкоязычных заголовков и поначалу почти не отваживался высунуть носа за пределы усадьбы.

Занимал он себя ещё и приведением в трёхмерное состояние сложенных картонных коробок. Также Хао привёз свёрток гуммированной бумажной ленты, превратившийся под воздействием погодных условий в монолитное колесо – слипшееся и совершенно бесполезное. Со времён Марко Поло, думал Сэндс, здешний климат одерживал верх над западной цивилизацией.

Он послал господина Тхо в деревенскую лавку за бечёвкой, а госпоже Зю сказал, что отправляется на чай к местному священнику.

Маленький домик, в котором жил père[70]70
  Отец (фр.).


[Закрыть] Патрис, лежал в ста метрах от главной улицы, в конце дорожки из ободранных досок, которыми были вымощены лужи.

Père Патрис часто колесил по уезду, и Сэндс проводил с ним не так уж много времени. Сэндс не стал признаваться ему в своём католичестве. Да, в общем-то, и не собирался «Возможно, – думал он, – я устал от своей веры. Не из-за того, что она не выдержала испытаний и сломалась, как у Кэти. Лишь потому, что она улетучилась, так и не реализовавшись без духовных упражнений. А вот и церквушка, открытая всем ветрам, лист жестяной кровли на деревянных шестах, стоящих на бетонной плите, – неужто это здесь разыгрывается мистерия о спасении души?» Сэндс разыскал самого священника – крохотного, не старого ещё человечка, копошащегося в крохотном садике. У père Патриса было круглое, обезьянье личико. Маленький носик, состоящий почти из одних ноздрей. Огромные рептильные глаза. Он выглядел не то что экзотично – он казался гуманоидом из далёкого космоса. Священник принёс гостю горячего чая в стакане для воды. Они сели в саду на влажных деревянных скамейках, а с высоких пуансеттий падали капли недавнего дождя. Сэндс попробовал заговорить по-вьетнамски.

– У вас хорошее произношение, – сказал молодой человек и ещё с полминуты болтал что-то нечленораздельное – Шкип уже успел попрактиковаться во вьетнамском с обоими слугами на вилле и счёл себя безнадёжной фонетической бездарностью.

– Прошу прощения. Я не понимаю. Не могли бы вы, пожалуйста, говорить помедленнее?

– Буду говорить помедленнее. Извините.

Между ними повисла тишина.

– Будьте так любезны, повторите, что вы сказали.

– Да, конечно. Я сказал, что у вас хорошо пойдёт здесь работа.

– По-моему, она уже неплохо идёт, спасибо.

– Значит, вы из Канадского экуменического совета.

– Да.

– Это проект по переводу Библии.

– У нас много проектов. Это только один из них.

– А вы один из переводчиков, господин Бене?

– Я стараюсь повысить свой уровень вьетнамского. Возможно, как-нибудь потом я и смогу помочь с переводом.

– Давайте поговорим по-английски, – перешёл священник на английский.

– Как вам угодно.

Père Патрис спросил:

– Мне выслушать вашу исповедь?

– Нет.

– Слава Богу! Вы ведь не католик?

– Адвентист седьмого дня.

– Ничего не знаю об адвентистах.

– Это протестантская конфессия.

– Ну конечно. Господу нет дела до того, протестант вы или католик. Господь и сам не католик.

– Никогда об этом не задумывался.

– Что для Господа эта вселенная? Спектакль? Сон? Может быть, кошмар?

Священник улыбался, однако выглядел сердитым.

– Это серьёзный вопрос. Думаю, можно считать его тайной бытия.

– Я сейчас читаю одну пречудеснейшую книгу.

Шкип ждал, пока тот закончит, но священник ничего больше не сказал о книге.

– Я познакомился с господином полковником Сэндсом – здесь, на вашей вилле. Он ваш друг? Ваш коллега?

– Это мой дядя. И друг, да.

– Полковник меня восхищает. Я его не понимаю. Но вряд ли нам стоит о нём говорить, как вы считаете?

– Не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

– Думаю, нам стоит этим и ограничиться.

Сэндс решил, что священник – человек тактичный, но неспособный внятно излагать свои мысли на английском языке.

– Не могли бы вы помочь мне собирать в этой местности народные сказания? – спросил он у священника.

– Народные сказания? Может, сказки?

– Да. Это хобби, для себя интересуюсь. Без связи со своей работой.

– Без связи с вашей работой над Библией?

– Ну да, конечно, это помогает мне как переводчику. Помогает понять язык мифа.

– Не хотите ли вы сказать, что Библия – это миф?

– Вовсе нет. Я говорю, что она написана на языке мифа.

– Конечно. Непременно. Я могу вам помочь. Может быть, вас и песни интересуют?

– Песни? Да, разумеется.

– Тогда я спою вам одну вьетнамскую песню, – сказал священник.

Он вгляделся Шкипу в глаза. Черты его лица прояснились. Взгляд сделался серьёзным. Почти минуту он пел – довольно красиво, ясным, сильным голосом, без капли смущения, самозабвенно. Мелодия звучала на высоких тонах и навевала какое-то щемящее чувство.

– Вы поняли песню?

Шкип хранил молчание.

– Нет? Три года он служит солдатом на дальнем рубеже, далеко от родной деревни. Ему очень одиноко, и целыми днями он усердно трудится – рубит бамбук. У него болит всё тело. Питается он только побегами бамбука и кое-какими фруктами, и его единственный друг – тоже бамбук. И вот он видит в пруду рыбку – та плавает сама по себе, тоже без друзей. По-моему, вот так же и мы – господин Бене и père Патрис. Вы так не думаете? Я вдали от родного дома в деревне, а вы вдали от родной Канады.

Больше он не сказал ничего.

– На этом песня кончается?

– Да, конец. Он видит, как рыбка плавает в одиночестве.

– По-моему, в вас, сэр, есть капля ирландской крови.

– Почему?

– Ирландцы любят петь.

– Иногда здесь устраивают песенные состязания, и я занимаю на них очень хорошие места. Это у меня тоже хобби, как и у вас. В нашем уезде каждый человек должен уметь петь. Песнями мы задабриваем демонов.

– Правда?

– Правда, господин Бене, здесь водятся демоны.

– Ясно.

– Если совершите какой-нибудь непочтительный поступок, например, справите нужду в лесу, они сыграют над вами злую шутку. На вас, например, рухнет дерево, или упадёт большая ветка и ударит вас по голове, или же вы свалитесь в расщелину и сломаете себе какую-нибудь кость. Наверно, таким шокирующим образом и можно узнать, что в лесу есть духи.

Шкип сказал:

– Да уж, случись со мной что-то подобное, вот это был бы шок.

– У нас в уезде занимаются медициной несколько китайских знахарей. Вот они-то знают об этих духах. Как-нибудь свожу вас в лавку. Хотите? У них там полно удивительных вещей. В баночках и небольших шкатулочках знахарь держит практически все органы тигра. Если он растолчёт в порошок его кости и скормит их собаке, то собака становится свирепой как тигр. Вы знали, что даже серой из ушей тигра можно от чего-нибудь вылечиться? А жёсткий волос из слоновьего хвоста способен облегчить у женщины родовые муки. Ещё они перемалывают слоновые бивни и кости и втирают их в различные раны, и тогда раны заживают. Изготовляют порошок из рогов оленя, мешают с алкогольными напитками, и получается злое снадобье. Оно даёт мужчине огромную половую силу. Другие животные тоже идут в дело. Многие змеи, многие виды животных. Наверно, даже насекомые, этого уж я не знаю. Это уже надо спрашивать у самого китайского знахаря.

– Мне, вероятно, было бы любопытно взглянуть на такую коллекцию.

– У этих людей не одни только голые суеверия. Кое-что уже подтвердила наука. Племена устраивают в лесу святилища и алтари. Построят для духов, например, крошечный домик из бамбука или, скажем, из кокосовой скорлупы. Там есть духи, они там живут, и тому есть свидетельства, которым нельзя не поверить. Вот как в случае с юношей, который кощунственно помочился в лесу перед алтарём, и потом у него случилось полное помутнение рассудка.

– Поразительно.

– Меня зовут Тхонг Нят, – представился père Патрис. – Надеюсь, мы станем добрыми друзьями.

– Я только за, – сказал Шкип. – Прошу вас, называйте меня «Шкип».

Так он и жил – пил чай со священником, прогуливался, когда не было дождя, ежеутренне делал гимнастику. У него вошло в привычку рыться во французских журналах покойного врача и переводить при этом подчёркнутые доктором отрывки. Он бережно хранил картотеку полковника. Иногда до его слуха долетали отдалённые звуки вертолётов, истребителей, бомбардировщиков, и Шкип чувствовал себя заключённым в радужный пузырь бесполезности.

В следующий приезд Хао привёз письмо от майора Эдди Агинальдо, перенаправленное посольством в Маниле на адрес армейской почтовой службы в Сан-Франциско, которая затем послала конверт в посольство в Сайгоне:

Я решил жениться на одной юной и весьма привлекательной особе. Ей-богу! Знаю, ты удивишься. Прямо вот так и вижу сейчас перед собой твой разинутый рот. Её зовут Имогена. Дочь сенатора Вильянуэвы. Я намереваюсь сделаться кем-то вроде политика местного значения – не слишком продажного, но определённо богатого, так что сможешь рассчитывать на мою финансовую поддержку, если ещё вернёшься в наш дивный край.

У меня произошла в некотором роде любопытная встреча – мне нанёс визит мистер Такой-то из вашего политотдела в Маниле. Не решаюсь касаться его персоны с большей конкретикой. Он выразил живейший интерес относительно наших друзей и родственников, то есть относительно моего друга и твоего родственника. Надеюсь, ты поймёшь, о ком идёт речь. Напористость, с которой действовал мистер Такой-то, была очень нехарактерна для представителей вашей конторы. Должен сказать, он оставил меня в состоянии лёгкого потрясения. Когда он ушёл, я тотчас же направился к серванту, чтобы плеснуть себе чего-нибудь покрепче, а затем, не теряя времени даром, сел писать тебе это письмо. Чувствую, что дело не терпит проволочки. Не стоит полагаться на моё всезнание, но некое внутреннее чутьё велит мне сообщить тебе, что об этом стоит немедленно известить нашего общего друга и твоего родственника. О выказанном к его персоне бурном интересе, а также о враждебном тоне, который я уловил в словах предполагаемого коллеги нашего общего друга и твоего родственника. Я считаю, тебе стоит незамедлительно предупредить его о том, что не мешало бы время от времени озираться по сторонам, даже когда он чувствует себя в полной безопасности.

Шкип, то, что случилось тогда на Минданао, было бездарнейшим из провалов. Непростительной ошибкой, о которой я очень сожалею. Больше я ничего сказать не могу.

Искренне твой приятель,

Эдди

было выведено в письме витиеватым почерком майора.

* * *

Джеймсу снилась перестрелка: он палил бесполезными пулями из безвольно обвисшего ствола. Сны содержат в себе послания – это он знал. Конкретно эти послания были ему не по душе, так как предупреждали, что в бою ему откажут силы. Не то чтобы Джеймс хоть раз видел бой где-нибудь за пределами собственных кошмаров…

Вертолёты, влетающие и вылетающие из посадочной зоны «Дельта», не привозили боевых групп – исключительно припасы. Изредка из подбитой машины, которая не могла лететь дальше, приходилось высаживать какого-нибудь раненого, но в «Эхе» о таком знали только понаслышке.

На участие в патрулях жаловаться не приходилось. Патрулирование занимало два дня. Отряд шёл на запад вверх по зигзагообразной тропе, через ПЗ и вокруг высоты на юг – вдоль старой просёлочной дороги через сельхозугодья, потом через пятачок, поросший джунглями, дальше вновь выходил на развороченный участок пустоши, оставшейся после применения гербицидов, – и обратно в лагерь подразделения «Эхо»; в других случаях шли на север, потом на восток вплоть до ПЗ, потом вниз по склону горы и обратно в «Эхо». В ночь на середине пути разбивался временный лагерь. Во время патруля ещё ни разу ничего не случалось.

К западу от Каофука был всё тот же Вьетнам, но нетронутый гербицидами, изобилующий джунглями и рисовыми чеками, в которых легко мог засесть в засаде неприятель. С западной стороны должно было быть страшно, но страха почему-то не чувствовалось. Крестьяне жались вдоль склона, кромсали мотыгами всегда волнистые террасы. Поговаривали, их семьи никогда ни с кем не конфликтовали – ни с французами, ни с Вьетконгом, ни с американскими военными.

С северной стороны тоже ничего не случалось, но там была необитаемая местность, каменистая, труднопроходимая, изрезанная оврагами, и часто древесный листок, повёрнутый слегка не тем углом, отражал солнечный свет, делался похож на огненную вспышку над скалой – словно там кто-то прятался – и приводил Джеймса в ужас. Любое поваленное бревно на первый взгляд казалось снайпером, залёгшим в подлеске.

– Это что там такое?

– Слоновье дерьмо.

– Думаете, они эти кучки минируют?

– О да. О да. О да! Они любую хуйню минируют, какая ни попадётся.

Чёрный Человек сказал:

– Это буйволиное дерьмо. Слонов тут не водится.

– Да ладно, тут ведь слонов до чёрта.

– Но не на этой высоте. Эта кучка – буйволиная.

– Здоровая какая!

– Ну так буйволы – они и сами здоровые, долбоёбина.

– А что это из неё растёт? Грибы, что ли?

– Грибы на любой херне растут. Прямо прут, – заметил Чёрный Человек, – так быстро, что глазом можно увидеть. Гормонов нужных у них дохуя, или хуй их знает, я в душе не ебу.

– Ладно, в любом случае, в этой кучке никаких сюрпризов не запрятано.

– Эту кучку дерьма мы обследовали.

– Это говённая высота у нас под контролем.

– Ещё всего-то семьдесят шесть миллионов таких же обойти осталось.

– А то, – произнёс Чёрный Человек, – впереди ещё горы всякого дерьма – и бычачьего, и собачьего, и крысячьего… Но ты его не трогай, ты просто огибай его силой мысли.

Сейчас Чёрный Человек не имел в разведвзводе «Эхо» братьев по расе. Чёрный Человек делал то. Чёрный Человек делал сё. У Чёрного Человека было имя, но он держал его в тайне. «Не желаю, чтобы меня звали как-то иначе, чем Чёрный Человек, – настаивал он, – не хочу жить под рабской фамилией, которую белые дали моим праотцам». Нашивку с фамилией он залепил клейкой лентой и никому не рассказывал, что там написано.

Чёрный Человек говорил им: «Я чёрный парень с чёрным членом. Однако не такой уж он у меня и большой. Есть куча пацанов, которые не прочь попонтоваться своим Здоровенным Десятидюймовым Прибором. Но будь ихние десять дюймов такие же, как мои шесть дюймов, этот несчастный мир разлетелся бы на две половинки. Вот какая силища в моём Маленьком Шестидюймовом Приборе!»

Единственными друзьями Джеймса были Фишер и Эванс, но зато такими, что не разлей вода. Ещё, может быть, к нему был расположен сержант. Что же до остального состава разведвзвода «Эхо», то все они общались на каком-то странном жаргоне, так что Джеймс их побаивался, злился на них и страдал от одиночества.

Он болезненно тосковал по дому. Теперь-то понимал, что́ значила для брата Билла возможность набрать в Гонолулу номер и заставить бренчать телефон у матери на кухне. Раскаивался в своей всегдашней неприветливости в общении с братом, когда тот звонил домой. Фантазировал о том, как они смеются и болтают с Биллом, о разговорах с друзьями, о том, как он нагнёт всех этих мудаков из «Эха», мечтал о том, чтобы оказаться где-нибудь в другом месте, где угодно, только не здесь, только бы ни разу в жизни даже не слышать об этом месте.

Можно было взять увольнение и подхватить попутку до главной базы Двадцать пятой пехотной дивизии, а то и вообще доехать до Сайгона на каком-нибудь грузовике с ПЗ. Грузовики ездили каждый день.

Сержик – сержант Хармон – не так уж и отличался от других, как показалось на первый взгляд. Он матерился, пил пиво, хотя лишь одну-две банки за один присест, а единственный его порок, помимо указанных, заключался в том, что он жевал и нюхал табак; некоторое из ребят называли такой табак «снюсом» и тоже его употребляли – из-за восхищения, которое вызывал сержант. Он был старше остальных и отличался классическим обликом героя из фильмов про войну: белокурые волосы, небесно-голубые глаза, загорелое лицо и ухмылка, которая всё сползала на сторону, прямо как у Элвиса Пресли. На одном из его клыков с этой стороны имелась щербинка, но в целом зубы у него были очень белые, и выглядело это вовсе не так уж плохо – Джеймс был бы даже почти не против и сам иметь такую же щербинку, как у сержика. У Фишера тоже был сколотый зуб, но его скол мозолил глаз, так что его вечно хотелось исправить. Военная форма сидела на сержанте как влитая. Его стараниями она производила впечатление, будто в тропиках на самом деле не так уж и жарко.

Флэтт пророчил, что в такой дали, в тени горы Доброго Жребия, жалования им будет не дождаться, но он ошибался, и уже где-то к концу мая Джеймс вычел часть от каждой ежемесячной получки и выслал в Финикс, матери. Однажды она отправила ему ответное послание в виде махонькой записки в большом конверте – приветствие было начёркано на листе розовой канцелярской бумаги, который она, должно быть, где-то украла. Мать благодарила его и писала: «Живём мы ничего, кое-как с Божьей помощью сводим концы с концами».

Во вторую пятницу июня всё пошло немного по-другому. Сутками ранее у Джеймса был день рождения. Они с Фишером и Эвансом выбрались из лагеря «Эха» по законно полагающемуся пропуску и дошли до самого городка. Эванс решил, что сегодня все должны снять себе по тёлочке.

– Не тупите, ребята, – подначивал Эванс, – мы ж на войне. Мы ж мужики!

– Я что-то никакой войны в глаза не вижу.

– Да она ведь тут везде, где только можно, или как минимум где-то недалеко, а я не хочу на ней сдохнуть до того, как успею перепихнуться.

Они вошли в «Фиолетовый бар», и там, на набитых соломой мешках в ряде пристроек за основным помещением Эванс и Фишер потеряли девственность, а Джеймс изменил Стефани Дейл с девчонкой, у которой, по меньшей мере, были не такие ужасные зубы, а может, и вообще не было зубов – он не разглядел, потому что ей не нужно было ни улыбаться, ни что-то говорить, и для того, чтобы приступить к делу, не потребовалось кривить душой, да и искренности тоже не потребовалось – она сразу же застонала как дикарка и увлекла его ввысь в облаке развесёлой похоти.

После трое рядовых встретились в самом баре. У них ещё оставалось шестнадцать свободных часов, но они уже перепробовали всё, что можно было ощутить на этом свете.

Эванс поднял стакан:

– Ну, с пробитием!

– Да хорош.

– Чего такое?

– Не говори: «с пробитием». Это так натужно звучит, чувак.

– Хуюжно! Не натужно. Какой я есть, так я и говорю.

– Какой ты есть? Тебя что, зовут так – «С пробитием»?

– Ща объясню, чуваки, ща объясню, – Эванс отёр подбородок от пива и продолжал: – Ладно, чё уж там, был я лиственником, признаюсь вам чистосердечно. Это самое у меня было первый раз в жизни.

Они таращились на него до тех пор, пока он не вынужден был спросить:

– А у вас как?

– Ага, у меня тоже, – сказал Фишер.

– Ну а у тебя, Ковбой?

– Нет. У меня – не в первый.

– Ох и крепко же ты держишься за свою ложь.

– Да, я такой.

– Чудненько. Ты всегда был на шаг впереди.

– Всё-таки есть одна ложь, с которой пора покончить. Сегодня у меня не девятнадцатый по счёту день рождения, мне всего только восемнадцать.

– Чё?!

– Через плечо!

– Тебе только-только стукнуло восемнадцать?

– А то.

– То есть ещё вчера тебе было… семнадцать?

– Так точно.

– Боже мой! Да ты ребёнок!

– С этого дня – нет.

Эванс потянулся через шаткий столик пожать ему руку:

– А ты опережаешь нас даже сильнее, чем я подозревал.

В честь дня рождения Джеймс несколько раз проставился. Он был счастлив, весел и пьян. Теперь, в краях, где воздух ужасно влажен, а пиво – дёшево и льётся рекой, он по-настоящему понял, какой в пиве толк и для чего оно вообще нужно.

Пили они до наступления ночи. Фишера, как истинного католика, охватила чёрная туча покаяния:

– Ну точно подхвачу что-нибудь венерическое.

– Что-нибудь венерическое через резинку не подхватишь.

– Ага, – виновато буркнул Фишер, – это если у тебя получилось открыть упаковку.

– Чё?!

– Так я ж без резинки трахался! Не смог открыть упаковку! От мандража слишком уж пальцы тряслись, бля!

– В следующий раз зубами грызи, придурок убогий.

Они шли домой в темноте. Фишер отказался от утешений:

– Вот накажет меня Господь венерой!..

– Собираешься рассказать об этом на исповеди?

– Придётся.

Эванс сказал:

– «Католик» звучит забавно – рифмуется с «алкоголик».

Шутка, похоже, задела Фишера.

– Вот это действительно злые слова.

– А у тебя есть религия? – спросил Эванс у Джеймса.

– Теперь есть, это точно. Отныне я верую в Пресвятую Ебитрахиль!

Фонарика ни у кого из них не было. Дороги они не видели. Подсохшая грязь была тверда как бетон, и они то и дело спотыкались на ухабах. Эванс крикнул:

– Мы смогли!

– Я знаю! Мы смогли! Это как… – Фишер вдруг утратил дар речи.

– Я знаю! – воскликнул Эванс. – Это! О-хер-ен-но! Я так мощно кончил, что у меня чуть головка не взорвалась!

Фишер взмолился:

– Ладно вам, парни, ну скажите – вы правда трахались в резинке?

– А как же, в резинке, конечно.

– Ты в следующий раз тоже лучше надевай, – посоветовал Джеймс.

– В какой следующий раз? Больше никогда этого делать не стану.

– Пиздишь!

– Молю бога, чтобы я венеру не подхватил. Ссать охереть как больно, а кончать тоже больно.

– Когда кончаешь, должно быть похоже, будто тебе нож в жопу втыкают.

– Хуже этого разве только бешенство.

– Ну, бешенство хотя бы от бляди не подцепить.

– Базаришь?

– Бля. Будто я знаю!

– Если только она тебя не укусит!

Вернувшись в лагерь, они поначалу старались вести себя тихо, но как только нашли бункер № 4, Эванс громко прошептал:

– Поверить не могу! Если уж я сдохну, так хотя бы не девственником!

Фишел сел сгорбившись на свою койку. Его словно одолела морская болезнь:

– Мне так дурно… Зря я это сделал… Это был мой первый раз, и я за него поплатился…

Эванс растянулся на койке, поглаживая себя между ног:

– Чуваки, я просто хочу расцеловать свой собственный хер, потому что так его люблю, ведь я могу ЕБАТЬСЯ!

Из другого бункера кто-то крикнул:

– Ладно, а теперь ебись-ка ты КОНЁМ и ЗАТКНИ УЖЕ НАКОНЕЦ ХЛЕБАЛО!

Фишер в темноте опустился на колени:

– Пожалуйста, Господи, пожалуйста, пресвятая Богородица, Иисусе Христе и все святые угодники, не дайте мне подцепить венеру!

– Не знаю даже, как это описать, – сказал Эванс, – но когда я кончил, я лежал на ней сверху, и она типа как свела ноги вместе и типа как… потёрла одну ногу о другую. И это было… в натуре клёво!

Джеймс признался:

– Я всё боялся, что меня не отпустит, у меня же как будто всё время сосёт под ложечкой, вот тут, – потрогал он себя ниже грудины. – Но в кои-то веки в этой сраной дыре я почувствовал, что мне больше не надо бояться. Потому что я пьяный в жопу и потому, что мне наконец восемнадцать.

– Ой, чуваки, – вздохнул Фишер. – Она меня вымотала. Высосала из меня все силы. Они работают на Вьетконг. Эти шлюхи работают на Вьетконг!

* * *

В июне, во время сезона дождей, на шоссе, неподалёку от медпункта Кэти в городке Шадек в дельте Меконга, ей назначил встречу мужчина по имени Колин Раппапорт. К месту встречи он прибыл на вездеходе. Мистер Раппапорт находился в командировке по поручению Всемирной попечительской службы, в которой тогда работал. Он помог ей погрузить рюкзак и грохочущий чёрный велосипед на заднее кресло своей машины, и они направились в сиротский приют в восьми километрах езды по дороге, проложенной американцами.

Кэти уже несколько раз с ним пересекалась – давно, ещё в Маниле. Тогда Колин был тощ, теперь же стал дороден, так как целый год, а то и больше, прожил в Штатах. Сидя за рулём, он отложил свою соломенную шляпу и протёр макушку намокшим носовым платком. Он всегда был лыс. Трудно была сыскать человека лысее Колина Раппапорта.

– Как вам нравится ваша поездка?

– Господи, Кэти, я-то думал, с этих людей хватит одной только бедности.

– Разве это не так?

– То есть я никогда не задумывался о том, что́ может натворить война.

– Со временем это всё становится смешным. Я не шучу. Настолько всё это сводит с ума, что просто смех разбирает.

Когда они прибыли в сиротский приют имени императора Бао Дая, неухоженный персонал как раз нареза́л горстку гнилых овощей и сваливал их в котёл с закипающей дождевой водой.

– Это Ван, – указала она Раппапорту на молодого человека, который поспешно кинулся вытирать ладони о футболку.

– А, мисс Кэти, как хорошо, что вы приехали, давайте я вас провожу, – сказал Ван, пожал руку Раппапорту и повёл их по тёмной лестнице на третий этаж здания (раньше в нём располагался какой-то завод) – там в шести клетушках из мелкоячеистой проволочной сетки на голом полу ютилось двести детей, распределённых по возрасту.

Воздух был чёрен от мух и пропитан запахом мочи и тухлятины. Восьмилеткам Ван велел встать, построиться в шеренги в поношенных и грязных шортиках и майках и хором спеть приветственную песню – на всём её протяжении Раппапорт стоял неподвижно с застывшей на губах улыбкой; потом Кэти повела его опять вниз и на улицу к малярийному изолятору – крытому жестью сарайчику, где в темноте и тишине лежало с десяток больных. Кэти прошлась между ними, заглядывая в раскрытые веки и рты.

– Все живы, – сообщила она Колину.

Когда они вышли, двое служащих на пару подняли котёл и потащили его к главному корпусу, причём один держал в свободной руке половник.

– О господи, – поразился Колин. – И вот этим их кормят!

Кэти свернула с ним под дерево, где они и сели прямо на землю. Он сказал:

– Я-то думал, это отходы. Помои из-под грязной посуды.

– Находясь в чистилище, мы с нежностью вспоминаем ад.

– Кажется, я вас понял.

Подошёл Ван и принёс два стакана чаю.

– Не бойтесь, вода кипячёная, – заверила Кэти.

Колин зажал стакан между ногами. Вынул из левого нагрудного кармана сигару, а из правого – зажигалку.

– Ну и бардак у них здесь, верно?

– На всей планете. Наступили лихие времена, времена зла… Простите, я, наверно, несу какой-то болезненный бред?

Он явно так и подумал:

– Не представлял себе, насколько здесь у вас большая нагрузка.

Больше Колин ничего не сказал и молча допил чай. Скурил почти всю сигару, бережно смахнул уголёк, ткнув сигарой в древесный корень, а окурок сунул обратно в нагрудный карман.

Скоро пошёл сильный дождь, и они сели в «лендровер», а потоки ливня тем временем заливали дорожный асфальт и превращали его поверхность в ложе, усаженное стеклянными иглами.

– Посмотрим, сможем ли мы пополнить вам запасы продуктов, – сказал он. – Хотелось бы выделить для вас целый самолёт. Думаю, смогу. Посмотрим.

– Хорошо. Спасибо.

– Могу ли я быть полезен чем-то ещё?

– Можно мне окурок сигары, который у вас в кармане?

– Шутите?

– Нет.

– Вы курите сигары?

– Изредка.

– По-моему, лучше нам позволить вам делать всё, что вам угодно, – проговорил он. – Господи Иисусе, мы обязаны вам как-то помочь.

Она сказала:

– У меня есть Лан и Ли.

– Кто?

– С Лан вы ещё познакомитесь. Они вместе с Ли присматривают за медпунктом, пока я в отъезде.

– А-а. Действительно. У них есть подготовка?

– Они мне очень помогают. Официально никак не обучались. Но очень хорошо знают своё дело.

– Знаете, Кэти, вот поэтому я и ушёл из МФПД. Они же просто сбрасывают тебя посреди джунглей с картой и компасом – а дальше крутись как хочешь.

– Надо сказать, нам приходит помощь отовсюду. Американская армия выделяет для нас всякие нужные вещи. Делаем, что в наших силах.

– Вам помогает армия?

– На прошлой неделе я получила пол-литра ксилокаина. Весь вчерашний день и сегодняшнее утро дёргала больные зубы. Местные любят ксилокаин. В противном случае они идут к здешнему зубодёру, который ставит им ногу на грудь и орудует большими клещами. А если его нет, выковыривают у себя сами при помощи гвоздя. Плотницкого гвоздя! На такую операцию уходят целые сутки. Здесь живут очень стойкие люди.

– Не как филиппинцы, а?

– Филиппинцы очень гордые, но не стойкие.

– Они никогда не стыдятся своих страданий.

– Хотите верьте, хотите нет, но здесь мне нравится больше. В этой стране не осталось ничего, кроме голой правды.

– Тогда ладно, – произнёс Колин, и по его тону она поняла, что, должно быть, опять несёт болезненный бред.

Вернувшись тем вечером в медпункт, Кэти распустила ассистенток по домам и сварила на примусе немного риса.

Последние два дня её гамак занимал больной ребёнок. Кэти растолкла рис в плошке основанием ладони и полученным пюре накормила пациента, кладя ему палец в рот, тогда как его голова покоилась на другой её руке – лёгкая, как пустая яичная скорлупа. Ребёнок ничего не проглотил. Она попробовала залить в детскую бутылочку рисовый отвар с «кока-колой», но у ребёнка, мальчика лет пяти-шести, уже исчез сосательный рефлекс. Завтра утром или же сутками позже ребёнок, вероятно, уже умрёт. А даже если и выживет – попадёт в одну из клетушек в приюте имени Бао Дая.