Текст книги "Зимняя кость"

Автор книги: Дэниэл Вудрелл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

~~~

Ри шваркнула дверью за собой и с топотом пронеслась мимо мальчишек, к чулану у себя в комнате. Залезла за вешалку с юбками и платьями, в дальний тайный угол, вытащила два ружья. Коробки с патронами кинула в карман Бабулиной куртки. Ружья взяла в охапку, дернула головой мальчишкам – они за ней наблюдали, – вывела на боковое крыльцо. Зажгла на нем свет и поставила ружья у перил, затем принялась заряжать.

– Я толком не знала, когда вам надо будет учиться стрелять, но, похоже, сейчас самое время. Пора учиться – и понимать, во что надострелять. Киньте банок на тот вон склон и еще чего-нибудь. Лучше поставьте так, чтоб сбивало, если попадешь.

Сынок и Гарольд с восторгом поскакали. Рьяно зарылись в мусорную кучу, затем принялись выстраивать мишени на снежном склоне. Яркий свет с крыльца бросал за мишени длинные угрожающие тени.

Ри сказала:

– Бутылки не надо. Осколки потом во двор весной смоет, я вам все лето ноги буду бинтовать. Только банки или пластик, такое вот.

Одно ружье было двустволкой двадцатого калибра – глаз не отвести, какое красивое, по наследству досталось, с ложем сливочно-светлого дерева. Второе – старое и битое, 22-го, ложе у него треснуло и держалось на латунных винтах, полуавтоматическое на шестнадцать патронов. На этих ружьях Ри и сама училась стрелять – ее папа в полях тренировал, потому-то их она и любила сильно. Двустволка у нее была самой красивой собственностью – Ри била из нее кроликов, голубей и перепелок. А 22-е было на белок с деревьев или на лягушек в пруду, да по броненосцам чпокать, когда приходят рыться во двор.

Ри взяла в руки двустволку и сказала:

– Вот этот крючок – на этот ствол, а этот – на тот. Из обоих стволов сразу вам стрелять вряд ли придется, но, если там будет что-то здоровенное и злое, жмите на оба, разъебите его к черту. А в эти банки и прочее палите только из одного зараз.

Обоих она принялась тренировать на двустволке. Ставила им руки, направляла пальцы на крючках. Там, куда они стреляли, вспрыгивал снег, а стрелок от каждого выстрела отшатывался назад.

– Думаете, из охотничьего ружья нельзя промахнуться, но можно. Все равно хорошенько надо целиться.

Гарольд сказал:

– Ешкин дрын, громко-то как!

– Ну да, громковато.

Мальчишки расфигачили весь заснеженный склон. Они взрывали банки, молочные пакеты, коробки, от каждого взрыва недолго летали и рассыпались тучки снега и грязи. Они палили бум-бум, чпок-чпок-чпок, и ветер разносил аромат их стрельбы. Ри советовала, похлопывала их по затылкам, заряжала. Считала патроны, и мальчишки у нее стреляли, пока для каждого ружья патронов не осталось лишь по горсти.

– Ну, все, – сказала она. Раскинула руки в ночи и глубоко вдохнула запах стрельбы. – Пока нашумелись достаточно.

Сынок поднялся по склону и принялся распинывать мишени. Плющил ботинками простреленные банки и запускал коробки в темноту, скакал от одной жертвы к другой, мыча что-то себе под нос, ноги меж тем добивали раненых.

– Ух, стрелять офигенски весело! – сказал Гарольд.

– Бывает.

– А когда опять будем?

– Я скоро попробую еще патронов в Боби достать.

Сынок замер посреди своей пляски, посмотрел обок дома и вдруг двинулся туда:

– Эй, а это кто идет?

Ри сошла с крыльца с двустволкой в руке, Гарольд – за ней, тоже с ружьем. Донесся хруст близких шагов. Из-за угла медленно выдвигалась согбенная тень, таща на себе что-то массивное.

Тень заметила Ри, мальчишек и оружие, остановилась, попыталась поднять руки, но тушу воздеть над головой не смогла, сказала:

– Черти забери, Горошинка! Это же мы с деткой! Чего это вы все с винтарями тут делаете?

Услышав голос, Ри расслабилась и радостно подбежала к подруге. Двустволку она держала низко, когда склонилась поцеловать Гейл в макушку. Фыркнула, рассмеялась, игриво пихнула в бок, сказала:

– Я так и знала – долготы не станешь под него ложиться. Я ж тебя хорошознаю. Я ждала, когда ты в себя придешь и встанешь за меня. Вот знала– и все.

Свободной рукой Гейл коснулась двустволки и подняла ружье так, чтобы смотрело в небо. Сказала:

– Ну как оно вообще?

~~~

Изо рта Гейл сыпался целый пикник слов – их нужно было собирать и медленно усваивать. Слушая этот голос, Ри могла отбиться чувствами от нынешнего мгновенья и уплыть в огромное множество особых точек времени – Гейл идеально пришепетывала, говорила влажно, успокаивающе тянула слова, как разговаривают вообще в этих горах. Ри все кивала и кивала, плыла, рассеянно тыча вилкой в жареную картошку прямо на сковородке. Вот замерла, не донеся вилку до рта.

Гейл меж тем продолжала:

– Он мне говорит, хочу, говорит, съездить проверить лабаз на оленя – ну поверишь ли в такую чушь? Тут каша такая, снег да лед, а он по темноте собирается ехать аж на хребет Лилли, вонючий лабаз свой проверять. Опять. – Гейл сидела на кухонном табурете, а Нед лежал на столе – ему было покойно в пластмассовой переноске для детей, у которой раскачивалась тонкая ручка; на полу стояла большая и мягкая синяя сумка на ремне, набитая детскими пожитками. – Я же знаю, когда говорит «лабаз», это значит, он с Хизер ебаться поехал. Куда еще он может? Никто вообще свои лабазы двараза в неделю не проверяет. По ночам. Если скажет «лабаз», значит… Это она его подружка навсегда. Ее он любит по-настоящему. Ее хочет. А я у него просто есть.

Вилка дошла у Ри до рта наконец, и она проглотила, вздохнув. На бурые остатки, прилипшие к дну сковородки, брызнула еще кетчупом, отскребла. Сказала:

– По-моему, ему до ужаса повезло с тобой, Горошинка. Я всегда так считала.

– Он Хизер любит. А мы с Недом – просто утешительный приз вместо того, чего он хотел, нас уже не выкинешь. – Гейл подняла голову, пожала плечами, затем хихикнула. – А Флойд на самом деле не такой и мерзкий, он просто врать любит, но ему все равно, поведешься ты или нет.

– Такие вруны хуже всего. Они тебе врут и тем самым называют дураком, теми же словами, дух не переводя.

– Я знаю, я знаю, но я все равно ссать хотела и на него, и на его олений лабаз… как у тебя-то с этими заморочками?

Ри дочиста облизнула вилку и бросила в сковородку, двумя пальцами вытерла губы. Махнула рукой в направлении мальчишек и, покачав головой, ответила:

– Не хочу рассказывать, пока мы тут сидим.

– Тебе по-прежнему надо в Ридз-Гэп?

– Ну. Если где проверять, только там и осталось.

Гейл подняла руку и, ухмыльнувшись, позвякала колечком с ключами. Сказала:

– Забрала свекров старый грузовик.

Ри обрадовалась, улыбнулась, сказала:

– Я про тебя никогда иначе не думала, Горошинка. Правда-правда. – Нагнулась и принялась расшнуровывать ботинки. – Давай я носки сухие надену, и поедем.

Мальчишки смотрели телевизор – какую-то классику про франтов в изящных дилижансах, где все дома – как замки, а люди говорят с разными акцентами. Мама сидела в качалке, с тревогой глядя на младенца, уныло размышляла, ее лицо металось между просветами подозрения и виноватости, будто она изо всех сил пыталась припомнить, не родила ли сама еще один кулек, а из памяти случайно выпало. Гейл таскала зоологические печеньки из коробки в своей синей сумке. Жуя, разглядывала мамино лицо. Дотянулась, похлопала ее по руке, чтобы обратила внимание:

– Это мой малыш, Недом зовут.

– Правда? Я себе столько дней представить не могу.

– Ага, он самый. А ведь я вас, мамуля, давненько не видала. Вы как? Каку вас оно все?

– Так же.

– Совсем там же?

– По-разному так же.

– Прическа у вас вот, я вижу, красивая.

Ри встала и постукала ботинки о печку, чтобы сели туже. Сказала:

– Мама. Мам, нам ненадолго надо в Ридз-Гэн съездить. Кое с кем увидеться.

Мамино лицо разгладилось, она отвернулась от младенца к телевизору. На сырой кирпичной улице у ветхой церквушки огромной стаей собрались собаки – на охоту их благословлял изнуренный, но многословный священник, а люди в красных мундирах царственно сидели на красивых неспокойных конях, ждали «аминь». Мама сказала:

– Развлекитесь.

От ночного холода на ступеньки нарос хлипкий ледок. Гейл покачивала Недом в переноске, а Ри, спускаясь к грузовику, придерживала ее за руку. Тот был древен, рычаг переключения передач вихлялся до пола, сиденье – цельной скамейкой. Там, где полагалось сидеть, места протерлись, наружу торчали клочья набивки и острые спицы. Гейл положила Неда посередине, Ри села с ним рядом. Мотор вздрогнул и ожил, громко чихнув, по заснеженному двору понеслись низкие черные клубы из выхлопной трубы.

Луна голубой точкой светилась за капризными тучами.

Гейл спросила:

– Мама знает, что творится?

– Не думаю.

– А может, надо сказать?

– Не-а.

– Почему?

– Подло ей будет говорить. У нее же именно от такого говна крыша и потекла – чтоб не разбираться с этим говном.

– Ну а что она могла тут поделать, а?

– Ну да. Все на мне.

Грузовик заскакал по колдобинам проселка, кренясь то туда, то сюда. Когда потеплело, снег просел и стончился, но в камнях и земле были ямы, приходилось их обруливать, чтоб не царапнуть днищем. Выбоины помельче размыло вешними водами, колесом в эти рытвины теперь можно провалиться по колпак. Ри придерживала переноску Неда левой рукой. Гейл сказала:

– У вас дорога до того запущена, что и дорогой-то уже не назовешь.

– Ты это мне с третьего класса говоришь.

– Ну так в третьем классе оно было правда, а с тех пор только правдивей стало.

– Нам так больше нравится. Туристы не лезут.

– Эту же шуточку мне твой папа сказал, когда я в первый раз к вам приехала.

– Но я думаю, он не шутил.

– Да уж наверняка, – сказала Гейл. У шоссе она со скрежетом затормозила. – Куда туда ехать?

– Сначала к Дорте, потом надо свернуть на дорогу, которая на юг, мимо Строн-Боттомз. Знаешь же такую? А потом еще чуть дальше за границу штата.

– О. Мне вот теперь кажется, может, я и бывалатам уже. Это не там черника растет? Которую сам приходишь и собираешь?

– Ну. Там этих ягод целые акры. Только я там когда была, никаких ягод не собирала.

Нед гулил и булькал, тягуче, как день в школе, открывал глаза и с той же скоростью закрывал слова. На нем была крохотная тапочка, завязанная на шее, и его толсто замотали в небесно-голубое одеяльце. Вся кабина пропахла детской присыпкой, молочными слюнями, засохшими коркой на одеяле, бычками из пепельницы. Когда в лицо им светили фары встречных машин, Гейл щурилась, а рука ее инстинктивно дергалась уберечь младенца.

Гейл сказала:

– Вчера папаша мой заскакивал, привез мне еще одежды и прочего, так я у него спросила, где твой может быть. Когда спрашивала, он все как-то глаза отводил, поэтому я еще разок спросила, а он мне только: «Иди своего мелкого корми».

– Я знаю, Горошинка.

– И когда он мне так сказал, у меня чувство сразу такое нехорошее.

– Может, он и прав.

Ри не снимала руки с переноски, а глаз не отрывала от Гейл. Встречные машины высвечивали ее за рулем быстрыми заикающимися вспышками – ее сухо поджатые губы, веснушчатые костлявые скулы, эти обиженные карие глаза. Ри смотрела, как рука Гейл перескакивает с руля на рычаг передачи, а дорога раскатывалась перед ними вверх и вниз, по всему темному простору вокруг. Когда переехали реку Твин-Форкс по железному скелету моста, где слышно было, как холодная вода внизу гудит себе к югу, эта рука дотянулась до Неда и тронула пипку его носа.

Гейл сказала:

– Эта вот дорога, нет?

– Ну.

Когда Ри впервые поцеловала мужчину, то был не мужчина, а Гейл, делавшая вид, что она мужчина, и, пока поцелуй затягивался, Гейл, игравшая мужчину, толкнула ее спиной на одеяло сосновой хвои в тенечке и просунула язык поглубже Ри в рот, и Ри поняла, что сосет вертлявый язык мужчины у себя в уме, сосала этот настойчивый язык мужчины у себя в уме, пока не почуяла вкус утреннего кофе и сигар, пока слюна не потекла у нее между губ и по подбородку. Тогда она открыла глаза и улыбнулась, а Гейл, по-прежнему в роли мужчины, стала грубо тискать ей груди, щипать их, поцеловала ее в шею, бормоча что-то, и Ри сказала: «Вот так вот! Я хочу в точности вот так вот!»Тогда настали три сезона хиханек и тренировок, губы пучились всякий раз, когда они оставались одни, каждая по очереди мужчина и женщина, каждая и сверху, и снизу, толкались, ворча, или принимали толчки, вздыхая. Когда Ри впервые поцеловалась с мальчишкой, который не был девчонкой, губы его оказались робки и мягки у нее во рту, сухи и неподвижны, пока ей в конце концов не пришлось ему сказать: «Языком, солнышко, языком», – и тот, кого она назвала «солнышком», отвернулся и сказал: «Фу!»

В Ридз-Гэпе имелось пять улиц и два знака «стоп». Стоянку начальной школы завалило снегом, а свет горел только в одном здании – магазине «Давай скорей». В дорогу, шедшую через весь город, упиралось поле, заваленное битыми машинами, и эти вот мятые трофеи невезухи множества эпох тянулись под горку, докуда хватало глаз. К телефонным столбам прикноплены листовки, звавшие на «Кадриль но вторникам» к Тощему Теду в Эш-Флэт. С обоих концов городка стояли церкви, а в самом его сердце – богадельня без окон.

Ри сказала:

– У нее дом желтый, у самой дороги, вот. По-моему, где-то недалеко. Красивое такое местечко. Погоди – сверни-ка сюда.

– Ты ж вроде говорила, желтый.

– Перекрасила, наверно.

По всему переду двора у Эйприл Данахью шел штакетник, отгораживал подъездную дорожку. Над расчищенной тропинкой высилась заплетенная розами беседка, в окнах ярко горел свет. Сам же дом теперь был обычным белым, с зелеными ставнями. Вдоль стен на корточках росли корявые вечнозеленые кусты. На дорожке стояли маленькая легковушка и длинный грузовик с названием компании на борту. У двери висел колокольчик – звенел он четырьмя нотами.

На крыльце зажегся свет, дверь приотворилась. На Эйприл было черное платье без талии до лодыжек, а на поблескивавшей цепочке висели очки. Длинные светлые волосы упруго завиты, легкая улыбка. Она спросила:

– Это же?..

– Ри. Это я.

– Ты подстриглась!

– Надоело, что до попы болтаются, мешают все время.

– А мне так нравилисьэти твои буйные патлы. Я их просто обожала.

– Вам же каждый вечер не приходилось из них листья граблями вычесывать, как мне. Ну и с весны к тому же они все равно опять здорово отросли. Эйприл, это моя подруга Гейл Локрам, а это ее мальчик, Нед.

– Ты все забываешь, я теперь Гейл Лэнган.

– Ой, опять выскочило – она замуж вышла. За Лэнгана.

Эйприл ответила:

– Замуж – это хорошо, раз младенчика себе завела. Я так по-прежнему считаю. Мои два цента, в общем. Ну так заходите ж, сядем все.

– Я папу ищу.

– Я так и догадалась.

Дом у нее был несравнимо приятнее всех, куда Ри до сих пор впускали. Все стояло там, где ему и полагалось стоять, было чистым. Мебель недешевая, вокруг камина встроены изящные книжные шкафы, много маленьких особых штришков. У стены – резной деревянный комод, на нем выставлены хрупкие фигурки из дутого стекла, множества странных расцветок и сложных очертаний. На второй этаж изгибалась лестница, и деревянные ступени у нее сверкали до самого верха. В большой комнате работал телевизор, а над спинкой дивана виднелась мужская голова. Эйприл задвинула двойные двери-гармошку, приглушить звук.

– Ну ты же знаешь, мы с Джессапом видеться перестали уже давненько.

– Я так и думала, но решила, может, вы хоть что-нибудь знаете.

– Ну, боюсь, что, может, и знаю. Интересно… – Эйприл залезла под тахту и вытащила металлический противень, на котором лежали горка травы и трубка. – Для этого мне придется раскумариться, Ри. Потерпи.

Тогда сидеть здесь и выхаживать Эйприл казалось невнятной солнечной песенкой. В голове у нее завелась блажь – и в те дни как раз попросилась на волю. Эйприл все время блевала, и по утрам ее несло, как из сточной трубы, пока однажды она не встала, пошатываясь, и не пошла лечить больных духов этого дома жженым шалфеем – мол, дом выздоровеет, и она поправится. Носила по всем комнатам синий окуриватель с песком и пучком горящего шалфея, дула дымом в углы и дверные проемы, глаза у самой закрыты, губы неслышно шепчут что-то такое, отчего у сил дыма прибавляется молитвенной мощи. Она выкуривала так призраков, чтобы дом излечился от неотступных злостей, и болей, и скверных мыслей, что липли к старым теням, впитавшимся в стены. Она развевала дым, чтобы дом поправился, чтоб сама она поправилась с ним вместе, и, пока в доме воняло свежим жженым шалфеем, здоровье растекалось от стен ей в живот, и на следующее утро ее уже не тошнило и не несло. К полудню она уже сербала водку из кофейной чашки.

– К бутылке вы по-прежнему прикладываетесь?

– Нет. Нет. Это я бросила. Теперь больше пиво да вот это понемногу.

Трубка обошла несколько раз кругом комнату, мужчина перед телевизором храпел, да и Нед спал. Дым клубился к потолку, стелился спокойным плоским слоем под люстрой. Эйприл сказала:

– Примерно когда его арестовали в тот последний раз, у нас с Джессапом маленький такой огонек опять вспыхнул. А я за несколько месяцев до того с Хьюбертом стала встречаться. Он человек хороший, мы друг другу суждены и все такое, – наверно, только твой папа всегда меня как-то особо возбуждал, поди пойми. Мы с Джессапом друг на друга наткнулись чисто случайно – у форельного места возле Роксбриджа, и он меня развеселил, поэтому на день-другой у нас опять счастье затеплилось, а потом он снова пропал. Какое-то время ни слуху ни духу, а потом, может, три-четыре недели назад останавливаюсь я в «Поилке Крукшенка» на границе штата, а он там сидит пьет. С ним три мужика, на вид потасканнее, чем даже Джессап обычно. Ну и явно не развлекаются они там, не за тем приехали.

– А один из них такой злой недоносок маленький?

– Да они все не очень добрые там были.

– Папа что-нибудь говорил?

– Я вот оттого-то с тех пор и на измене, тоскливо мне как-то: он прямо на меня посмотрел, а вид сделал, будто мы совсем незнакомы, никогда раньше меня и в глаза не видел. Потом они всей кучкой свалили, а я в дверях стояла, но он мимо протиснулся, даже не кивнул. Что-то мерзкое у них с этими мужиками было. Что-то очень не так, и я с тех пор вот в голове у себя ворочаю, ворочаю и, мне кажется, понимать стала наконец, почему он мне даже не кивнул. Защищал меня, понимаешь, тем, что не обратил внимания. Тогда-то я и поняла, что твой папа меня любил. Поняла по тому, как он от меня отвернулся.

~~~

Склон долго держал камни, но с оттепелью они соскользнули и раскатились понизу, снесли угол свиного загона, и полсотни хряков среди ночи проснулись, кинулись через внезапную брешь на дорогу. Хряки большие и любопытные, вывалили на мост и встали там, перекрыв движение. Река Твин-Форкс текла себе дальше, холодная и черная, но с желтыми потеками – это на ней ярко танцевали лучи фар. Остановиться по обе стороны моста пришлось трем-четырем машинам. Фермер с женой взяли фонарики и палки, с ними вышла собака, и они все пытались развернуть свиней, загнать их обратно через пролом в изгороди.

Гейл сказала:

– Помнишь, мы были маленькие? Когда Сомик Милтон еще свиней держал, и нам однажды велели дать им кукурузы, а мы не поняли, как это свиньи смогут обглодать початки, у них же рук нету, и сели вместе тупо на жопы, и отчистили от зернышек все эти початки? Помнишь?

– Ну.

– Мы-то считали, что делаем разумно. У меня потом чуть не месяц пальцы болели.

– Над нами потом за тот день долго смеялись.

Их грузовик стоял первым в очереди с южной стороны моста. Свиньи – здоровенные хрюкающие горбы – толкались по мосту и обочине дороги. Еще пара водителей вышла помочь фермеру с женой, но свиньи учуяли во тьме что-то свеженькое, согнать их было непросто. Нед заплакал, а Гейл сказала:

– Маленькому пососать надо, правда? Маленькому хочется молочка, а мама припозднилась сисю ему давать.

– Ты его прямо тут кормить собираешься?

– А чего нет? Молока у меня, конечно, не сколько надо, но все, что есть, – маленькому, а маленький проголодался.

Гейл расстегнула рубашку и раскрыла фасад пошире. Расцепила лифчик, спустила на живот. Вытащила из переноски Неда, и его крохотный розовый ротик прицепился к соску. Ри нагнулась, пристально разглядывая, как сосут губы младенца, рассматривая тяжелые голые груди, потом сказала:

– Ух, а здоровые у тебя дойки стали.

– Они это не навсегда.

– Я как во сне, блядь, какого-нибудь плотника, когда на них так смотрю.

– Скоро уже сдуются.

– Надо тебе сфоткаться, пока они такие.

– Да наверное. Когда сдуются, могут паршиво сплющиться.

Ри смотрела, как Гейл держит Неда – ближе невозможно никого держать, – кормит его ужином из собственного тела, а видела в них живую иллюстрацию одной разновидности будущего. Оно маячило, ожидалось, и его Ри не хотела. Ротик Неда все сосал и сосал эту грудь, будто младенец вознамерился высосать Гейл досуха. Ри сказала:

– Пойду, наверно, свиней с дороги тоже попинаю. А то мы тут всю ночь просидим.

– Смотри, чтоб не съели тебя.

– Сомневаюсь, что им понравится.

Свиньи колобродили по всему мосту, хрюкали до самого дальнего его конца, а оттуда их гнали палками. Когда их лупили, они визжали и мчались куда угодно, втыкались в перила, валили наземь людей. Ри протиснулась по мосту и тоже принялась гнать свиней: «кыш, кыш!» – к пролому в ограде. С обоих концов моста светило столько фар, что ничего толком и не разглядеть. В лучах метались визжащие горбатые тени. Ри стояла у черных поручней и, если чувствовала, что тушки бьют ее по ногам или пробегают мимо, пинала их, кричала «кыш» еще громче. Как только мост расчистили, пара свиных вожаков наконец убрели вразвалочку с дороги и повели за собой остальных в пролом.

Фермер посмотрел на свиней, возвращавшихся в загон, стер со лба пот рукавом, потом сказал:

– Едрическая сила! На мост еще двое выбежали.

Ри ответила:

– Я им с тылу зайду и к вам давайте направлю.

– Хорошо мне тогда поможете, девушка.

Беглецов остановила цепочка людей, перекрывшая северный конец моста. Свиные копыта скользили на дорожном покрытии. Свиньи замерли – стояли и смотрели во множество слепящих фар. Люди курили и смеялись, перешучивались насчет изобильности окороков и шматов грудинки, что бегает тут среди ночи, хватай не хочу, да вот никто не ухватил даже голяшку, домой не уволок. Хряки медленно двинулись к перилам моста – туда, где не было людей. Ри раскусила их план и поскакала вперед, обогнала, развернулась к ним и несильно наподдала им ногой по пятачкам:

– Кыш! А ну кыш отсюда!

Оглянуться ее заставил звук мотора. Столько длинных дней и ночей в жизни она прислушивалась к этому звуку, столько вспышек облегчения пережила, наконец осознав, что не ошиблась – это стучит и скрежещет памятный мотор папиного «капри» по разъезженному проселку к дому, – что тело и дух ее отозвались на звук машинально. В животе у нее забили крылья, глаза сощурились, шаря среди разных лучей. С северного конца моста теперь скопилось семь или восемь машин, и она пошла среди них, прикрывая глаза руками, к навсегда отпечатавшемуся в сознании грохоту и скрежету семейной машины. Она махала над головой руками в этой путанице фар. Свиньи двинулись с моста за ней, а Ри больше не обращала на них внимания – она теперь быстро шла мимо вереницы машин, не переставая размахивать руками. Держалась она так, чтобы ее легко признали, вытянулась во весь рост лицом к северу – и увидела в конце очереди «капри»: машина сдала назад, поспешно развернулась, умчалась вверх по склону к Боби.

Ри кратко проводила глазами сдвоенные задние фонари, пока они лезли наверх по склону, – красное легко различалось в ночи и общей белизне окрестности. Она неуверенно, мелко дышала, глядя, как удаляются вверх красные точки, затем кинулась назад по мосту, армейские ботинки жестко барабанили по старому железу, рванула на себя дверцу грузовика. Склонившись над сиденьем, Гейл возилась с подгузником из синей сумки, пыталась перепеленать Неда. Она еще не застегнула рубашку, не вытерла младенцу попу, и он лежал в желтых какашках, а ее груди болтались прямо у него над головой. Вздрогнула, когда дверца распахнулась так яростно, спросила:

– Что?

– Папа! Там папин «капри» за мостом! Он погнал в Боби – видишь вон огни?

– Уверена, что это он?

– Это нашамашина.

– Ри, мы еще как бы немножко обдолбаны – ты точноуверена, что видела его?

– Не настолько я упоролась, чтоб не узнать нашу машину, блин! Я видела, блядь, именно ее – погнали за ним!

Гейл выпрямилась и стала засовывать рубашку в штаны, застегиваться.

– Ну тогда тебе придется Неда допеленать. Я рвану, а ты к пеленкам. Ну, или тогда жди, пока закончу.

Ри принюхалась к детскому говну, посмотрела на желтый мазок, на беспомощное слюнявое личико, потом поддела Неда рукой, решительно переложила его вместе с грязным подгузником себе на колени.

– Взяла.

Гейл тронула грузовик с места и резко въехала на мост. Она медленно миновала колонну ожидающих машин – люди по-прежнему стояли рядом, а две свиньи еще бегали вокруг, – затем вжала педаль газа и погналась за собственными лучами фар по узкой извилистой дороге. Разогналась до того, что высокий грузовик на поворотах слегка заносило и потряхивало. У дороги обочин не было, съедешь – и сразу вдребезги в какой-нибудь одинокий лесистый овраг. Гейл не сбрасывала газа, на крутых изгибах заезжала на встречку.

Сказала:

– Я потеряла хвостовики.

– За тем поворотом, может, опять появятся – там до самого дна видать.

Ри пыталась вытереть Неду попу чистым углом испачканного подгузника, а ее мотало в темноте из стороны в сторону в летящем грузовике, он кренился, когда заносило на поворотах. Нацелилась пальцами на младенческую пакость, но рука дрогнула, и костяшки утонули в жиже, проскользили по гладкой коже. Пальцы она вытерла о ткань, приподняла ребенка и стала промакивать младенческую попку, пока в бегущих тенях не показалось, что вроде все чисто.

– Теперь я их вообще не вижу.

На поворотах грузовик уже предупреждал их скрежетом на своем металлическом языке. Длинный рычаг передачи дрожал, будто злился, а черный набалдашник уворачивался от хватки Гейл, пока она не отпустила педаль газа.

– Блин, я не могу больше так быстро! – (Грузовик кашлянул и содрогнулся, сбрасывая скорость.) – На этой развалюхе быстрее уже опасно. – (Дорога была черна для глаз и все время сворачивала куда-то, одна долгая темная петля резко уходила в низину. Грузовик ехал среди мрачных чащоб ощипанных деревьев и сгустков дрожащих сосен.) – Никому ничего хорошего не будет, если мы слетим с этого окаянного хребта.

– Э-э – а где чистый?

– Что чистый?

– Подгузник.

– На пол упал – вон, у тебя возле ног.

– Я боюсь в такой тряске булавки в него тыкать.

– Флойд на магазинные раскошелился. Там булавки не нужны.

Там, где дорога ныряла на дно, гладко лежал черный лед, и грузовик неожиданно занесло боком, он описал почти что полный круг, прежде чем колеса снова нащупали сухой асфальт, и Гейл рывком выправила визжащие колеса. Она вскрикнула, сбавила скорость из страха – они потащились еле-еле, потом вдруг совсем остановились и сидели, дрожа, глядя сверху на откос, весь поросший кустарником, и замерзший коровий пруд. Ее бледные руки по-прежнему стискивали руль. За прудом тянулись бритые подчистую акры пней и снега, у штабелей поваленных стволов нанесло сугробов. Гейл опустила голову к рулю. Сказала:

– Горошинка, мы не для этого обдолбались.

Пока они вертелись юзом, Ри прижимала к груди голозадого Неда, он выворачивался. Она держала его крепко обеими руками, а сама разворачивалась, билась плечом в дверцу, щекой в стекло. Теперь же умостила одной рукой головку младенца у себя на груди, другой расстелила на коленях подгузник – и тут почувствовала на щеках странный жар. Засмеялась от облегчения, сказала:

– Ну, наверняка ведь никогда не скажешь, зачем именнопыхаешь. Потому и пыхаешь, среди прочего. – Спокойно она принялась складывать подгузник, плотно оборачивать им увертливые младенческие отростки, а Нед улыбался ей чарующе и беззубо. – По-моему, он гораздо больше на тебя похож, чем на него, знаешь?

– По-моему, тоже.

– Особенно если волосы рыжие полезут.

– Мамаша Флойда каждый день молится, чтоб не полезли.

На малых скоростях грузовик урчал, временами неловко дергался. В низине у реки лежали лучшие плодородные земли всей этой местности. Дом а у тех нескладно раскинувшихся полей были дородны и щедры, на дорожках стояли юные грузовики, в сараях – полностью проплаченные трактора. Из снега торчали срезанные кукурузные стебли, а ненужные старые кисточки и лузга набились ветром в проволочные изгороди, нацепились на колючки.

Койоты принялись сзывать луну с неба.

Ри прижимала Неда к боку, затем сказала:

– Поехали домой. Ни к чему это. В смысле, чего ему сбегать, если видел, что я ему машу?