Текст книги "История городов будущего"

Автор книги: Дэниэл Брук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Журнал Far Eastern Review пояснял своим англоговорящим читателям, что отель Oriental, принадлежащий группе Sincere, обслуживает китайских постояльцев, «усвоивших иностранные манеры»¹⁰, тогда как Great Eastern в Wing On обеспечивает непревзойденный уровень обслуживания для «местных приверженцев восточных традиций». В кабаре отеля Great Eastern китайские любители развлечений приобщались к охватившей шанхайландцев джазовой лихорадке. Китайские женщины, воспитанные в конфуцианских правилах, которые запрещали проявления привязанности на людях, сперва сторонились танцзалов, но вскоре преодолели эти предрассудки.

Для обычного китайца, приехавшего в Шанхай на заработки, единственным доступным в Sincere или Wing On развлечением было разглядывание витрин. Ему город предлагал вариант подешевле: в нескольких кварталах от Нанкинской улицы, рядом с ипподромом, работало заведение «Весь мир», которое окрестили «универмагом развлечений»¹¹. Этот откровенно коммерческий увеселительный комплекс открылся в 1923 году стараниями предпринимателя Хуан Чуцзю, а спроектировал его Чжоу Хуэйнан, который считается первым шанхайским архитектором китайского происхождения. Плавный изгиб здания изящно обыгрывает его угловое расположение, а декоративный, похожий на свадебный торт, шпиль зазывает прохожего в четырехэтажный лабиринт театров, кинозалов, тиров вроде тех, что встречаются на пляже, и всевозможных закусочных. Тут был и каток для роликовых коньков, и борцовский ринг. Внутри предсказатели, фокусники, кукловоды, специалисты по иглоукалыванию и акробаты пытались привлечь внимание и деньги посетителей. Если изысканная клиентура Sincere и Wing On была знакома со всеми европейскими новшествами, то «Весь мир» не стеснялся учить своих покупателей азам западной материальной культуры: на одном из этажей было выставлено несколько унитазов, и специальный сотрудник объяснял привыкшей к традиционным китайским отхожим местам публике, как пользоваться этим хитроумным изобретением. В этой «мешанине из наиболее деклассированных элементов Востока и Запада»¹², как назвал «Весь мир» один историк, в самой неприкрытой форме выражалась сущность явления, которое стало известно как «хайпай», – коммерциализированной, космополитичной китайской современности по-шанхайски.

Ключевым понятием хайпая стал местный неологизм «моденг» – транслитерация английского modern («современный») в удобном для китайцев произношении. В Шанхае 1920–1930-х годов словом моденг обозначалось все новое и модное – от яркой безвкусицы «Всего мира» до элегантных кабаре в дорогих районах. Центральным персонажем этой новой культуры была «шанхайская девушка» – одинокая молодая женщина, ставшая ответом на образ курящей, независимо мыслящей и обожающей ночные клубы эмансипе западного мира. В шанхайской девушке все было моденг – и ее перманент, и работа вне дома, и личная жизнь с влюбленностями и свиданиями (в противовес браку по решению родителей, принятому в консервативной китайской деревне). А когда шанхайская девушка все-таки выходила замуж за своего избранника, она надевала моденг белое платье с фатой, а не традиционный красный наряд с диадемой. Для свиданий китайцы ввели в обиход новое слово «далинг» – от английского darling («дорогуша»).

Если отвлечься от белого свадебного платья, хайпай вовсе не был простым усвоением западных манер. В одежде шанхайских мужчин европейские элементы смешивались с китайскими – традиционные черные рубахи поверх европейских брюк. Для женщин Шанхая высшим достижением в мире моды были не последние парижские коллекции и не традиционные наряды имперского Китая, но появившееся здесь «ципао» – приталенное по фигуре платье с высоким воротником-стоечкой и смелыми, зачастую прямо-таки откровенными разрезами вдоль ног. Созданное по мотивам древнего маньчжурского наряда, ципао было и современным, и определенно китайским платьем. Точное происхождение ципао вызывает споры, но городская легенда гласит, что одна китайская актриса пожаловалась руководителю джаз-банда отеля Majestic, что длинное платье мешает ей танцевать чарльстон, покоривший тогда город, на что музыкант посоветовал ей сделать внизу разрезы. Все разнообразие ципао лучше всего отражено в рекламных плакатах той эпохи, которые для западных компаний обычно рисовали китайские художники. Реклама сигарет, как правило, выглядела так: изящная шанхайская девушка в ципао прикуривает на фоне главных городских достопримечательностей – ипподрома, Бунда или Нанкинской улицы.

Реклама в печатных изданиях подстегнула развитие китайских журналов, подавляющее большинство которых издавалось в Шанхае. Это, в свою очередь, сместило центр тяжести китайской литературы из Пекина в шанхайские иностранные концессии. К началу 1930-х годов большинство китайских издательств и практически все журналы были сосредоточены в Международном сеттльменте Шанхая. Образованные люди перебирались сюда и из-за вечной политической нестабильности в Пекине, но важнее было то, что старый порядок, приковывавший всю интеллектуальную жизнь страны к столице, был сломан. Веками самые талантливые китайские ученые, с блеском сдав экзамен по конфуцианской классике, переезжали в Пекин, чтобы получить непыльную государственную должность, оставлявшую время для занятий поэзией, драматургией и философией. Теперь же писатели жили продажей своих работ шанхайским журналам и издательствам. Кроме того, стиль жизни многонациональных концессий, где крошечные квартиры были куда распространеннее семейных домов с несколькими поколениями, живущими под одной крышей, и где ночная жизнь не замирала до утра, отлично подходил писателям, привыкшим работать в самые необычные часы дня и ночи и готовым сегодня пировать, а завтра класть зубы на полку.

Чтобы привлечь шанхайского читателя, эти новые писатели использовали в своем творчестве повседневный язык и писали о жизни в большом городе с позиции индивидуалистических ценностей мегаполиса. «Я сиянье луны / Я сияние солнца», – провозгласил шанхайский поэт Го Можо¹³; противопоставляя коллективистскому смирению свой необузданный индивидуализм, он переносил на китайскую почву идеи Уитмена и ставил под сомнение конфуцианскую доктрину. Светило шанхайского литературного небосклона Лу Синь жил в обставленном на западный манер доме в престижной части Международного сеттльмента. Там он писал о своем взрослении в глухой провинции и вел хронику города, ставшего его второй родиной. Полагая себя шанхайским Гоголем, он озаглавил свою дебютную книгу «Записки сумасшедшего», позаимствовав название у петербургского мастера. В его «Записках» протагонист сходит с ума от заскорузлых конфуцианских традиций, подобно тому как психика гоголевского героя рушилась под давлением отсталой иерархической системы России. Но, несмотря на острую критику конфуцианства, Лу Синь любил Китай не меньше, чем Гоголь Россию. Он просто надеялся, что модернизация позволит Китаю стать сильным и наконец освободиться от иностранного господства. Свои литературные произведения – современные по языку и полные беспощадной социальной критики – он воспринимал как подспорье в этом модернизационном проекте.

Лу Синь и его шанхайские единомышленники являлись, по определению одного современного историка, «космополитичными националистами», чьи взаимоотношения с городом были «амбивалентными, на грани любви и ненависти». Они «критиковали империализм, воспринимая неравные договоры и существование иностранных концессий как национальное унижение, но ни в узости, ни в ксенофобии их было никак нельзя заподозрить»¹⁴. Перебравшиеся в Шанхай китайцы получали доступ к американским фильмам и русским романам, ходили во французские кафе и английские пабы. Перед ними выступали с лекциями разъезжавшие по всему миру знаменитости – среди прочих американский философ Джон Дьюи, феминистка Маргарет Сэнгер, британский писатель Олдос Хаксли и индийский поэт Рабиндранат Тагор. Китайским интеллектуалам, хлынувшим в Шанхай, нравилось в самом динамичном городе Китая, однако унизительное осознание того, что этот город создан западными империалистами, отравляло им жизнь.

Хуже того, работая над созданием современной китайской культуры, они вовсе не были уверены, что день, когда их соотечественники смогут ее оценить, вообще когда-нибудь настанет. Хайпай, оставаясь чисто шанхайским феноменом, выглядел неуместным на широких просторах континентального Китая, а просторы эти начинались сразу за каменными столбиками, отмечавшими границы Шанхая. «Путешествие от второго по величине банковского здания в мире до самой убогой мазанки здесь занимает не более пятнадцати минут», – писал наблюдатель¹⁵.

Что уж говорить о просторах, если шанхайские интеллектуалы вслух недоумевали, можно ли донести достижения хайпая до рабочего класса в самом Шанхае. При всех современных удобствах Шанхая, среди бедняков ходила горькая шутка, что им в этом городе доступен только автобус номер 11 – собственные ноги¹⁶. В нескольких шагах от Бунда и Нанкинской улицы царила нищета сельского Китая, лишенная своего пасторального обаяния. Что еще тревожнее, возникало впечатление, будто современные атрибуты, доступные элите, – это прямое следствие беспросветной нищеты масс. Пока компания British American Tobacco строила свою новую шанхайскую штаб-квартиру (одно из первых в городе модернистских зданий, чьи окна, вдвое выше обычного, отдаленно, но безошибочно напоминали сигары, было открыто в 1925 году), на другом берегу реки, в Пудуне, на фабрике, принадлежавшей компании, во всю использовался практически рабский труд местного населения. Хотя в 1920-х годах китайский рынок приносил British American Tobacco практически треть всех доходов, ее китайские работники жили в чудовищных условиях. Детей выкупали у родителей за 20 долларов¹⁷ и заставляли работать по 12–14 часов в день, платя им зачастую только скудной пищей и койкой на ночь. В 1926 году один британский журналист писал в Manchester Guardian, что шанхайландцы «смотрят на свои великолепные здания и удивляются, почему это Китай не благодарит их за эти дары, забывая при этом, что деньги на строительство этих зданий пришли из самого Китая»¹⁸.

Многим китайским рабочим не по карману были даже перенаселенные лилонги. Тысячи шанхайцев ютились в кварталах трущоб из глины и бамбука, построенных без разрешения на пустырях вокруг промышленных предприятий и вдоль железнодорожных путей. К 1929 году по всему городу насчитывалось уже более 20 тысяч таких строений¹⁹. На берегу Сучжоу, прямо через дорогу от элегантного офиса British American Tobacco, мигранты, у которых не было денег даже на подобную развалюху, жили прямо в грубо срубленных лодках, на которых они прибыли в город.

На каждом из ведущих предприятий Шанхая имелся свой профессиональный недуг. На заводе аккумуляторов рабочие травились свинцом; на хлопкопрядильной фабрике свирепствовал туберкулез; девушки на производстве шелка страдали от грибка на пальцах. Но не все доживали даже до первых симптомов болезни: сто женщин сгорели в шелкопрядильном цеху, где начальник запирал их на всю смену. После нашумевшего пожара на нью-йоркской фабрике компании Triangle в 1911 году на Западе подобное было запрещено законом, однако Муниципальный совет Шанхая по-прежнему смотрел на эту практику сквозь пальцы. На спичечных производствах города использовался давно запрещенный в Европе фосфор, вызывавший у рабочих болезненные кожные воспаления, потому что более безопасное сырье было куда дороже.

На других работах людей просто вгоняли в могилу непосильными нагрузками. В 1934 году средняя продолжительность жизни китайца в Шанхае составляла двадцать семь лет²⁰. Шанхайский рикша выдерживал на этом поприще в среднем четыре года²¹. Официальные требования к рикшам, работавшим в Международном сеттльменте, гласили: «Работник должен быть сильным и здоровым… извозом не имеют права заниматься употребляющие опиум, пожилые или грязные кули»²². Такой вот порочный круг: измотавшись за несколько лет работы, рикши лишались заработка, поскольку уже не могли считаться «сильными и здоровыми». Они нередко умирали от физического истощения прямо на улицах Шанхая, получали всего десять центов в день и даже не владели своими тележками²³. Вершиной пирамиды недобросовестных подрядчиков и субподрядчиков была процветающая французская компания под названием Flying Star.

Жестокость и эксплуатация могли восприниматься как норма на далеких колониальных задворках – на карибской плантации сахарного тростника или на каучуковой ферме в дебрях Юго-Восточной Азии. Но здесь, в одном из крупнейших городов мира, они вызывали оторопь и возмущение. В 1934 году Шанхай с населением 3 350 570 человек – шестой по величине город мира²⁴. Больше были только Лондон, Нью-Йорк, Токио, Берлин и Чикаго. Однако в Шанхае на каждом шагу встречались жуткие реалии, которые в других городах либо давно остались в прошлом, либо, как рикши, и вовсе никогда не существовали. Китайский мегаполис был и одним из самых густонаселенных городов мира: на каждом квадратном километре здесь жило в среднем порядка 150 тысяч человек, тогда как максимум плотности населения на Манхэттене составлял в это время около 170 тысяч²⁵. При этом если в XIX веке самыми густонаселенными районами Манхэттена были малоэтажные кварталы бедноты, к 1930-м годам больше всего людей на квадратный километр приходилось там в районах высотной застройки, где дорогие квартиры были оборудованы по последнему слову техники. Плотность же населения Шанхая росла за счет трущоб, уровень убожества в которых был неведом даже Манхэттену предшествующего столетия.

Пропасть между бедными и богатыми сделала Шанхай настоящим рассадником коммунистических ячеек, которые множились тут начиная с 1920-х годов. По-настоящему актуальной для Шанхая коммунистическую доктрину сделал Ленин, который трансформировал марксизм из политической теории, рассчитанной на промышленных рабочих передовых капиталистических метрополий, в руководство к действию для интеллектуальной элиты и немногочисленного рабочего класса развивающихся стран. Характерно, что «Манифест коммунистической партии», опубликованный Марксом в 1848 году, был переведен на китайский только в 1920-м – после Октябрьской революции. И тем не менее, несмотря на весь европоцентризм «Манифеста», благодаря признанию Марксом преображающей силы капитализма, его восхищенной констатации зарождения глобальной культуры и яростному возмущению эксплуатацией обнищавших масс, в переводе на китайский брошюра читалась так, будто покойный философ вел прямой репортаж прямо из Шанхая индустриальной эпохи.

В дополнение к своему тезису, что группа преданных делу революционеров способна установить коммунизм в стране с недоразвитой экономикой, доказательством которого, как казалось, служил успех большевистского эксперимента, в своей статье 1917 года «Империализм как высшая стадия капитализма» Ленин постулировал, что конец мирового господства западных держав наступит как раз посредством коммунистических революций в их колониях. Это была еще одна решительная модификация теории Маркса, который всегда полагал, что колонизация, несмотря на присущую ей эксплуатацию, – это единственный способ дотянуть неразвитые страны до уровня современного капитализма, с которого когда-нибудь они дорастут и до коммунизма. Новое ленинское видение коммунизма как антиимпериализма идеально подходило для Шанхая – капиталистического города, где большинство капиталистов были не местными промышленниками, но иностранными империалистами.

Большевистский режим ловко расположил к себе китайские массы, отказавшись от российских экстерриториальных привилегий в Китае. Для большевиков отказ от экстерриториальности был выгодным со всех точек зрения: с одной стороны, защищать бежавших в Шанхай представителей белого движения им не было никакого резона, а с другой – такой шаг придавал веса советской антиимпериалистической позиции, выставляя напоказ лицемерие так называемых демократий Британии, Франции и Соединенных Штатов, которые твердили, что все люди созданы равными, но тем не менее настаивали, что закон совсем не всегда один для всех. Для космополитичных националистов Шанхая, искавших идеологическое обоснование для борьбы за возвращение концессий и прекращение унижений своей родины, марксизм-ленинизм подходил как нельзя лучше.

В 1920 году, в третью годовщину большевистской революции, в Шанхае вышел первый номер журнала «Коммунист» – это был и первый случай употребления марксистского термина в китайском языке. На следующий год в здании школы для девочек французской концессии была учреждена Коммунистическая партия Китая (КПК).

Марксизм-ленинизм был как будто создан специально для Шанхая. Петроград был российским окном в Европу, а Шанхай – китайским. Сюда проникали европейские идеи, включая марксизм – и отсюда же плоды трудов нищающего рабочего класса утекали в карман акционеров западных корпораций вроде рокфеллеровской Standard Oil с ее огромным заводом в Пудуне и офисным зданием на другом берегу, в квартале от Бунда. Как и Петроград, Шанхай был единственным городом огромной, преимущественно крестьянской страны, где имелись люди, способные понять и принять коммунистическую идею, – радикально настроенные промышленные рабочие и интеллектуалы левых убеждений.

Однако за пределами Шанхая коммунизм поначалу не встретил серьезной поддержки. Китайские крестьяне были по большей части безграмотны, консервативны и глубоко преданы освященным конфуцианством иерархическим устоям. На протяжении 1920-х годов мечта Чан Кайши создать единый сильный Китай под своим авторитарным руководством оставалась куда понятнее для жителей континентального Китая, чем марксистско-ленинские теории. Соответственно, и последователей там у него было больше.

Тем временем шанхайские рабочие и интеллектуалы массово вступали в Коммунистическую партию. Одним из наиболее заметных партийных функционеров стал Гу Шуньчжан. Гу родился в рабочей семье и до того, как стать фокусником в универмаге Sincere на Нанкинской улице, успел поработать в суровых условиях шанхайского производства, в том числе механиком на сигаретной фабрике. Свои фокусы Гу показывал в саду на крыше Sincere – как правило, в образе «европейского дьявола», намазав лицо белилами и нацепив фальшивый нос. Опыт участия в зарождавшейся массовой культуре Нанкинской улицы, где Гу, наряженный белым человеком, зарабатывал подачками хохочущих богатых китайцев, которые без всяких шуток сами одевались, как белые, во многом определил его радикальные взгляды. Свои навыки иллюзиониста он вскоре поставил на службу партии, став ее тайным агентом и исполнителем смертных приговоров.

Недавно созданный Шанхайский университет тоже стал рассадником коммунистических идей, как некогда и университет в Петербурге. Одним из первых руководителей китайских коммунистов был Цюй Цюбо, профессор университета, который лично встречался с Лениным и считается переводчиком «Интернационала» – коммунистического гимна во славу всемирного пролетариата – на китайский язык. В партию вступили и многие студенты Шанхайского университета, особенно те, кто какое-то время учился в Европе.

В начале 1920-х годов коммунисты инициировали несколько стачек, в том числе на пудунской фабрике компании British American Tobacco. Но по-настоящему они заявили о себе во время всеобщей забастовки, разразившейся в городе в 1925 году. 15 мая в ходе обострения трудового конфликта между японским руководством текстильной фабрики и китайскими рабочими бригадир-японец застрелил своего подчиненного, который был еще и активистом Коммунистической партии. Вместо того чтобы арестовать виновного, Муниципальный совет Шанхая, где заседали представители японского бизнеса, но не было ни одного китайца, арестовал шестерых участников митинга памяти убитого коллеги. В ответ на это в субботу 30 мая 3 тысячи демонстрантов вышли на запруженную покупателями Нанкинскую улицу²⁶. В результате проведенных Муниципальным советом арестов то, что начиналось как японо-китайский конфликт, теперь приобрело характер протеста против иностранного засилья. Речь шла уже не о конкретном японце, которому сошло с рук убийство рабочего, но о колониальном характере иностранных концессий. Протестующие требовали китайского представительства в Муниципальном совете и отмены принципа экстерриториальности. Они несли плакаты с лозунгами «Вернем себе концессии» и «Долой империалистов»²⁷.

Пока молодой лейтенант полиции, отвечавший за порядок на этом участке, неторопливо обедал в Шанхайском клубе, куда пускали только англичан, его подчиненные в панике спорили о том, что им предпринять. В итоге у находившихся на месте событий британских офицеров не выдержали нервы, и они приказали подчиненным им сикхам и китайцам открыть огонь на поражение. Несколько протестующих погибло. И хотя бывший петроградский полицейский Анатолий Котенев в своем рапорте одобрил действия подчиненных, отметив, что «огонь немедленно рассеял толпу и вскоре движение по улице было восстановлено»²⁸, стрельба по мирным демонстрантам могла остановить перемены в Шанхае 1925 года не больше, чем в Петербурге 1905-го.

Субботнее побоище, помимо массового бойкота японских и британских товаров, привело к забастовке, в которой участвовали более 100 тысяч рабочих на сотне с лишним иностранных предприятий²⁹. Работа администрации Международного сеттльмента была парализована, поскольку на нижних уровнях ее штат набирался из китайцев; застопорилась деятельность муниципальных служб. На улицах концессий китайцы плевали в иностранцев с балконов, а при случае – отлавливали и избивали. Как писал один американский шанхайландец: «В это невозможно было поверить. Шанхай, который я знал и где мне было так хорошо… внезапно исчез… Я вдруг оказался в незнакомом, неприветливом мире посреди нигде»³⁰. Для иностранцев это было откровением: оказалось, что Шанхай, несмотря ни на что, находится в Китае.

Забастовочный фонд пополняли крупные китайские коммерсанты из Общей торговой палаты, ведь в результате стачки закрылись предприятия их иностранных конкурентов, что безусловно играло им на руку. Более того, националистические лозунги сделали забастовку масштабным выступлением за политические реформы, и основные требования предъявлялись тут не хозяевам предприятий, но Муниципальному совету Шанхая. Китайские промышленники всецело поддерживали требования рабочих об отмене экстерриториальных привилегий и выделении китайцам мест в совете.

Осознавая неустойчивость альянса между китайскими рабочими и промышленниками, члены Муниципального совета постарались внести раскол в их ряды. По предложению управляющего британской хлопковой фабрики совет принял решение приостановить работу электростанции, снабжающей большую часть города. Отключенные от питания китайские фабрики встали точно так же, как и лишенные рабочей силы иностранные. Поняв, что их перехитрили, члены Общей торговой палаты перестали жертвовать деньги в забастовочный фонд, и стачка вскоре прекратилась. Однако после этих событий Муниципальный совет Шанхая пошел на одну важную уступку: впервые в истории коренным жителям было позволено занять место в его рядах. Лидеры иностранных концессий предпочли допустить все более напористых китайцев в свои управленческие структуры, нежели рисковать обрушением всего здания международного Шанхая, которому было уже почти сто лет.

Недовольные сепаратным миром китайских промышленников, лидеры шанхайских коммунистов, в том числе фокусник-убийца Гу Шуньчжан и будущий великий дипломат Китайской народной республики Чжоу Эньлай, продолжили агитацию среди рабочих. Пламя полыхнуло с новой силой в марте 1927 года, когда началось восстание, организованное по примеру Октябрьской революции. Забастовало порядка полумиллиона шанхайских рабочих. Сформированные коммунистами «вооруженные пикеты» заняли стратегические транспортные узлы и важнейшие учреждения китайской части города. Концессии в этот момент охранял 40-тысячный гарнизон американских, британских, французских, японских и итальянских солдат³¹ – такие силы были стянуты сюда для противостояния армии Чан Кайши, который поклялся положить конец иностранным владениям в Шанхае и объединить под своей властью как территории, контролируемые милитаристскими кликами, так и города с иностранной администрацией. Хотя Чан Кайши недвусмысленно призывал покончить с западными концессиями и уже доказал серьезность своих намерений, присоединив британские территории в Нанкине и Цзюцзяне, столкнувшись с коммунистическим восстанием в Шанхае, иностранные державы смогли найти с ним общий язык и начали действовать против коммунистов сообща. В штабе Чан Кайши в Нанкине лидеры Общей торговой палаты при поддержке Муниципального совета Шанхая буквально торговались с генералиссимусом, обсуждая цену, за которую он избавит город от коммунистов.

«Город на продажу», как назвал Шанхай работавший там американский журналист³², подтвердил свое прозвище, когда богатейшие жители попросту выкупили его, а подряд на черную работу был передан организованной преступной группировке. Получив от шанхайских заказчиков 10 миллионов долларов, Чан Кайши нанял Ду Юэшэна (он же Большеухий Ду), уроженца Пудуна и главаря Зеленой банды, контролировавшей улицы Шанхая. (Административное устройство Шанхая не позволяло китайской, французской или англо-американской полиции преследовать подозреваемых по всей территории города, поэтому многие правоохранительные функции были уже давно отданы ими на откуп гангстерам.) Как только Чан Кайши договорился с Зеленой бандой, судьба коммунистов была предрешена.

С особого разрешения Стерлинга Фессендена, американского адвоката, занимавшего тогда пост президента Муниципального совета Шанхая, Большеухий Ду отправил своих переодетых рабочими головорезов через иностранные концессии к местам сосредоточения коммунистов. Бойня началась на рассвете 12 апреля, когда Зеленая банда напала на здание Шанхайской федерации профсоюзов. Забастовка захлебнулась на следующий же день, а события, вошедшие в историю как «Шанхайская резня», продолжались еще три недели: с благословения Чан Кайши, Общей торговой палаты, Стерлинга Фессендена и Муниципального совета Шанхая орудовавшие в Пудуне и других промышленных районах боевики Зеленой банды перебили тысячи рабочих, профсоюзных деятелей и сторонников коммунистов, а также их семьи, не щадя ни женщин, ни детей.

Когда город перешел под полный контроль националистов, лидеры коммунистической партии бежали из Шанхая в провинцию. Оказавшись на селе, КПК коренным образом изменила свою идеологию. Если раньше революцию планировалось осуществить силами городского пролетариата и интеллигенции, то теперь основной упор делался на революционное крестьянство. И хотя партия была создана в самом современном городе Китая, за годы изгнания ее идеология приобрела глубоко антиурбанистический характер. Крестьянская армия Мао Цзэдуна, «освободившая» Шанхай в 1949 году, имела мало общего с городскими интеллектуалами, которые в 1921-м создали КПК на территории французской концессии. И никакого пиетета к этому городу крестьяне не испытывали.

Когда большая часть Китая подчинилась авторитарному режиму Чан Кайши, формально провозглашенному в Нанкине в 1928 году, новый правитель предпочел позабыть о своем требовании уничтожить иностранные концессии. Чан зависел от ссуд международных финансовых институтов Шанхая, и поэтому, придя к власти под лозунгом борьбы с иностранным засильем вообще и шанхайскими концессиями в частности, в итоге он оставил их в покое.

Концессии остались, но привилегии иностранцев сузились, и если не массы, то китайская элита получила некоторую долю равноправия. В тот самый день, на рассвете которого Зеленая банда обеспечила националистам контроль над городом, Муниципальный совет Шанхая распорядился снять расовые ограничения на посещение общественного парка на Бунде. Вскоре, впрочем, за вход стали взимать плату в десять центов, что равнялось примерно половине дневного заработка рабочего. Таким образом был установлен ценовой барьер для китайской бедноты, а также для русских и других обнищавших иностранцев. В 1930 году преимущества иностранцев были урезаны еще дальше: количество китайских представителей в Муниципальном совете Шанхая увеличилось с трех до пяти, китайцы вернули себе управление таможней, а девять стран утратили свои экстерриториальные привилегии, которые теперь оставались только у Британии, Соединенных Штатов, Франции и Японии. Кроме того, новые китайские власти Шанхая впервые ввели налог на прибыль иностранных компаний.

Активно торгуясь за равные права для китайской элиты, в деле снижения влияния иностранных держав в Китае Чан Кайши применял и менее прямолинейную тактику. Поскольку в XIX веке захват Шанхая западными странами произошел под предлогом слабости и некомпетентности китайских чиновников, Чан считал, что при умелом и эффективном управлении китайской частью города иностранцы лишатся разумной аргументации в пользу существования концессий. Руководствуясь этой логикой, новый националистический режим работал над созданием образцового китайского города, который ни в чем бы не уступал образцовым поселениям шанхайландцев.

Развитие инфраструктуры и введенное в 1929 году правило, ограничивающее количество семей, живущих в одном доме, тремя, позволили снизить позорную разницу в уровне жизни между китайским городом и иностранными поселениями. Однако ярче всего представления Чан Кайши о новом, полностью китайском Шанхае отразились в задуманном им новом городском центре в районе Цзянвань на северной окраине города, в шести километрах от Бунда. По планам правительства там должны были появиться девять величественных общественных зданий, современных изнутри, но облеченных в традиционные архитектурные формы исторического Пекина. Проектное задание предписывало, чтобы «разработанные в Европе и Америке научные принципы» сочетались тут с «лучшими проявлениями художественных традиций нашего народа». При всей «практической пользе западных технологий» результат должен был быть «китайским по сути»³³.

Осуществить задуманное мог только один человек – и это был не китайский ремесленник, но американский архитектор по имени Генри Киллам Мерфи. В то время как большинство западных архитекторов не долго думая строили в Китае, как у себя дома, этот уроженец Нью-Хейвена и выпускник Йеля еще во время своего первого посещения страны в 1914 году поддался очарованию традиционных китайских форм. Когда Мерфи заказали проект кампуса филиала Йельского университета в городе Чанша, то современные учебный и административный корпуса выглядели у него как типично китайские строения, и даже протестантская часовня была похожа на даосский храм. Этого американца в огромных очках и с копной светлых волос, как у сумасшедшего профессора, назначили ответственным за архитектурную политику нового националистического правительства в Нанкине, а он, в свою очередь, поручил своему китайскому протеже Дун Даю руководить проектом нового общественного центра в Шанхае. Будучи одним из самых многообещающих китайских архитекторов своего поколения, Дун Даю обучался в университете Миннесоты, а потом в Колумбийском университете в Нью-Йорке и, поработав в архитектурных бюро Нью-Йорка и Чикаго, вернулся на родину, чтобы трудиться у своего покровителя в компании Murphy & Dana.