Текст книги "Виновата любовь?"
Автор книги: Дэни Аткинс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Ответ на следующий вопрос, заданный отцом, я сама хотела и боялась услышать.
– Может ли амнезия остаться у нее навсегда?
Повисла долгая пауза. Я затаила дыхание.
– Такая возможность есть, – осторожно проговорил наконец доктор, – но пока слишком рано делать какие-то выводы. Специалист сможет объяснить вам все лучше меня.
Поднявшись на ноги, он пожал папе руку. Очевидно, прием был закончен. Напоследок я оглянулась на седовласого доктора, аккуратно подравнивавшего стопку бумаг. Наши глаза встретились.
– У меня нет амнезии, – повторила я упрямо.
* * *
Доктор рекомендовал на следующее утро выписать меня из больницы. Мол, консультация специалиста состоится далеко не сразу, а в родных стенах я быстрее пойду на поправку. Я сильно в этом сомневалась, тем более что в последний раз, когда я видела свой старый дом в Грейт-Бишопсфорде, там определенно жили другие люди. Тем не менее я с радостью покинула больницу – хотя бы для того, чтобы доказать, что я говорю правду, а вовсе не страдаю каким-то интересным с медицинской точки зрения расстройством памяти. Сделать это с больничной койки представлялось затруднительным.
– Как знать, – с надеждой произнес папа, – может, дома все сразу встанет на место.
У меня не хватило духу разрушить его оптимистический настрой.
– Возможно, – осторожно согласилась я. – Хотя, наверное, и в твоей реальности я живу уже отдельно, так ведь? Не стоит ожидать, что я сразу все вспомню в знакомой обстановке.
Отец страдальчески поморщился, будто я намеренно сделала ему больно.
– Рейчел, нет никакой «моей» или «твоей» реальности. Это все из-за травмы. Вот увидишь, как попадем домой.
Я постаралась улыбнуться. Кажется, получилось убедительно.
– Конечно, пап. Наверняка ты прав.
* * *
Мэтт, очевидно, был в курсе, чем кончилась встреча с доктором Таллоком. Появившись в палате с невероятных размеров букетом, за которым его едва было видно, жених наклонился поцеловать меня и раздражающе заворковал:
– Рейчел, любимая, бедненькая моя. Амнезия! Неудивительно, что ты так странно себя вела. Но хоть что-то ты помнишь? Помнишь, кто я?
Меня так и подмывало разыграть его, но в последнюю секунду я передумала. Это было бы слишком жестоко.
– Да, Мэтт, разумеется, я знаю, кто ты. Мы знаем друг друга еще со школы. Я просто… ну, в общем, «забыла», что случилось за последнее время.
Он не глядя сунул цветы сестре, зашедшей измерить мне давление.
– Поставьте в воду, пожалуйста.
Сестре явно не понравилось, что ей командуют, но она все же приняла охапку в руки. Я одними губами прошептала извинение через плечо Мэтта. Этого я о нем не забыла – он привык, что все вокруг пляшут под его дудку, и мог показаться высокомерным и заносчивым, если не знать его близко.
– Что ты имеешь в виду – «за последнее время»? За последние дни?
Я покачала головой.
– Неделю?
Я повторила то же движение.
– Дольше?
Тут жестами было уже не обойтись.
– Да, для меня «пропали» последние пять лет.
Он тяжело опустился на стул.
– Вот черт!
Я ничего не ответила, давая ему осознать масштаб случившегося.
– То есть ты ничего не помнишь о нас с тобой? Уже после школы? Даже то, что мы обручились?
Я прикусила губу. Мне была понятна его реакция, но сама я не могла ее разделить. Я-то как-никак порвала с ним пять лет назад, к тому же я знала и любила восемнадцатилетнего мальчика, а не мужчину, что сидел сейчас передо мной в замешательстве. Однако хоть я и почти не знала этого нового Мэтта, я представляла, какая работа идет сейчас в его голове. Наверное, он и в бизнесе потому достиг таких успехов: если есть проблема, для нее нужно найти решение, только и всего.
– В общем, я думаю, это хорошая идея, чтобы ты какое-то время пожила с отцом. Сейчас о тебе нужно заботиться.
– Мэтт, я не больна.
– Нет-нет, я понимаю, Рейчел, конечно. Просто мне бы не хотелось, чтобы ты оставалась одна в Лондоне. Я завтра уезжаю в Гамбург на важную встречу, ты ведь помнишь.
– Вообще-то нет. Амнезия, знаешь ли.
Наверное, тут я слегка перегнула палку, но сдержаться было невозможно. Мэтт смутился. Где, черт побери, его чувство юмора?
– А, ну да, ну да. Просто, понимаешь, встреча планировалась несколько месяцев… Если бы можно было перенести, я бы обязательно, но сейчас уже слишком поздно…
Я потрепала его по руке.
– Мэтт, успокойся. Со мной все будет в порядке.
Вскоре после этого он ушел, на прощание крепко обняв и поцеловав меня. Ощущение казалось и странно знакомым, и в то же время будто в первый раз. Я пыталась отстраниться, но его теплые губы накрыли мой рот, заглушая протесты, и в конце концов я ответила на поцелуй с не меньшим пылом. Пусть мы на самом деле не жених с невестой, но могу я извлечь хоть что-то приятное из всего этого безумия?
Слегка задохнувшиеся, мы оторвались друг от друга.
– Ну, по крайней мере этого мы с тобой не забыли, верно? – В голосе и взгляде Мэтта читалась прежняя уверенность. – А насчет остального – даже если ты не вспомнишь, я сделаю все для того, чтобы вновь завоевать твою любовь.
Он пообещал звонить мне из Германии и заверил, что его не будет всего чуть больше недели. Меня это полностью устраивало – будет время положить конец кошмару, в котором я очутилась. Пусть другие и приняли теорию о мой амнезии, но я точно знаю, что она не имеет ничего общего с реальностью. Где-то текла моя настоящая жизнь, и чем быстрее я выберусь из больничной палаты и смогу всем это доказать, тем лучше.
Глава 7
На следующее утро сестра принесла мне одежду, в которой меня якобы доставили. Ни одной знакомой вещи, но все сели как влитые. Надевать чужое было не особо приятно, однако не уходить же в больничном халате? Еще сильнее меня удивила дорогущая на вид сумка, которую сестра положила на кровать.
– Чья это?
Сочувственно посмотрев на меня, сестра ответила:
– Ваша.
Причин для сочувствия я, правда, не видела. Настоящая сумка от Гуччи! Пытаясь открыть непривычную защелку, я подумала – не подарок ли от Мэтта, на него это похоже. Перевернув сумку вверх дном, я высыпала содержимое на выцветшее одеяло. Вещи мало что говорили о хозяйке – ключи, кошелек, расческа, косметичка… Заглянув в кошелек, я увидела больше наличных, чем когда-либо носила с собой; в кармашке целая куча кредиток и дисконтных карт, все с моим именем. В реальной жизни у меня была одна-единственная зарплатная карточка.
Но больше всего меня заинтересовал мобильный. Маленький и изящный, он глянцево сверкал под светом ламп, словно драгоценный камень. И стоил, наверное, не меньше. Трясущимися руками я не без труда раскрыла его, несколько секунд, злясь от нетерпения, отыскивала, как вывести список контактов. Когда мне это наконец удалось, меня ждало разочарование – на первый взгляд в глаза ничего не бросилось. Я пролистала список – попадались знакомые имена, но большинство ни о чем мне не говорили. Я хотела уже захлопнуть телефон, когда последнее имя привлекло мое внимание: доктор Уиттекер. Два слова, подсвеченные зеленоватым фоном экрана, просияли для меня огнем маяка сквозь туман. Так звали моего лечащего врача, наблюдавшего меня после аварии. Именно он выписал таблетки, которые я принимала от головы, и к нему я собиралась, вернувшись в Лондон, обратиться вновь по поводу резкого ухудшения. Дрожащим пальцем я ткнула в кнопку вызова. Несколько мгновений до установления соединения показались мне бесконечными. Но едва раздался знакомый позванивающий сигнал в стиле ретро, как дверь в палату открылась и вошла медсестра со вчерашним букетом.
– Простите, милочка, здесь нельзя пользоваться телефоном.
Я отвернулась от нее и заткнула другое ухо пальцем, чтобы не пропустить, что мне ответят на другом конце линии.
– Я вынуждена просить вас прервать звонок. Боюсь, вам придется подождать, пока вы не окажетесь снаружи.
Я одарила ее таким взглядом, что она тут же умолкла.
– Вы дозвонились до приемной доктора Джеймса Уиттекера, – произнес металлический голос в моем ухе. – К сожалению, сейчас никто не может вам ответить. Мы работаем с…
Телефон полетел на матрас. Медсестра с опаской смотрела, как я лихорадочно роюсь в содержимом сумки, отыскивая бумагу и ручку.
– Пожалуйста, сделайте для меня кое-что, – попросила я, отрывая чистую страницу ежедневника и поспешно накарябав несколько строк. – Это имя и телефонный номер лондонского врача, который наблюдает меня по поводу… ну, не важно. Главное, он знает, кто я. Не могли бы вы попросить доктора Таллока связаться с ним? Мой врач подтвердит все относительно моих головных болей и… и прочего.
Я сунула листок сестре. Та, поколебавшись секунду, взяла его и положила в карман.
– Вы не забудете? Пожалуйста, это очень, очень важно.
Недовольное выражение на ее лице сменилось грустным сочувствием.
– Пусть позвонит сразу, как только поговорит с доктором Уиттекером. В любое время – хоть днем, хоть ночью, не важно.
Все с тем же печальным взглядом сестра кивнула, медленно положила цветы от Мэтта на кровать, будто на могилу, и вышла из палаты.
Отцу, приехавшему за мной чуть позже, я не стала ничего говорить о найденном номере. Скоро все и так прояснится, когда в больнице поймут, что я ничего не выдумала. Зачем мне снова выслушивать, что это все моя амнезия?
Я, правда, пока еще не придумала, как мой настоящий диагноз сможет объяснить прочие вопиющие несуразности. Такие мелочи, как воскрешение мертвых, чудесное исцеление, а также, не будем забывать, неожиданное появление жениха. Мысленно я пока отмела эти загадки в сторону, будто кружочки конфетти. Нельзя позволять мыслям разбегаться – сперва доктор Уиттекер, а с остальным разберусь потом.
* * *
Наш старый дом был все тот же. В смысле тот же, что и пять лет назад, – перемены, замеченные мной парой дней ранее, исчезли, как не бывало. Пропали металлическая изгородь и деревянные жалюзи, входная дверь и оконные рамы вернулись к первозданному обшарпанному виду и просили хорошей покраски. Сад тоже вновь пришел в упадок. В общем, все выглядело просто чудесно.
Первый сюрприз обнаружился, едва я вслед за отцом переступила через порог и тут же отпрыгнула обратно, когда что-то черное и длинное метнулось из прихожей в гостиную.
– Что за чертовщина?!
– Успокойся, это всего лишь Кицци. Думаю, мы ее напугали.
Неизвестно, кто кого больше напугал.
– Что еще за Кицци?
– Наша кошка. То есть, наверное, теперь уже моя – ты ведь переехала.
Секунду я переваривала это удивительное известие. В детстве у меня никаких животных не было, не считая пары золотых рыбок, и те недолго протянули. Странно, что теперь папа решил вдруг завести домашнего питомца.
– Ты подарила ее, когда уезжала в университет. Сказала, что с кошкой мне будет не так одиноко.
Очень мило с моей стороны. Я медленно двинулась за папой по коридору, осмысливая новое открытие. Значит, я училась в университете. И на стене гостиной среди старенькой, но такой до слез знакомой обстановки меня ждало зримое подтверждение этого. С большой фотографии в позолоченной рамке на меня гордо смотрело мое собственное отражение – в мантии и академической шапочке, с изысканно надписанным свитком в руках. Как ни глупо, глаза у меня защипало от слез. Я закончила университет. Я училась и получила диплом. Моя мечта сбылась. Первый раз мне вдруг пришло в голову – чего ради я так стремлюсь разрушить реальность, которая во всем куда лучше, чем та, в которой я жила?
– Может, чаю? – предложил папа, уже на полпути к кухне. Его поколение считало, что нет такой проблемы, которую нельзя решить, залив кипятком пакетик с сушеной травой.
Я кивнула и собиралась устроиться в одном из уютных потертых кресел, но вместо этого принялась бродить по комнате, сама не зная, чего хочу: то ли найти доказательства того, что все вокруг фикция, то ли заставить себя поверить в невероятное.
Фотография с вручения диплома была не единственной в комнате – на камине стояло еще несколько. Я подошла взглянуть на них поближе. Две я помнила. Свадебное фото родителей – забавный вид давно вышедших из моды нарядов и причесок отходил на второй план, стоило взглянуть на счастливые, лучащиеся улыбками лица молодоженов. Я очень любила этот снимок. На другом – единственном сохранившемся – были мы, все трое, во время поездки куда-то на побережье. Стоим на пирсе, я держу маму и папу за руки. Картинка вдруг задрожала и начала расплываться перед глазами. Меня наполнило чувство невосполнимой утраты. Я давно не испытывала такой тоски по матери, которую, по сути дела, и не знала.
Оставались еще две фотографии. При взгляде на первую я невольно рассмеялась, и всю мою хандру как рукой сняло. Снимок сделали на каком-то школьном спортивном празднике, когда мне было лет семь. Мы с Джимми держали в руках небольшой серебряный кубок, который завоевали на пару в соревнованиях по бегу с яйцом в ложке. По-моему, с тех пор я никогда и ничего не выигрывала. Хотя, как знать, может, в универе я стала чемпионкой по десятиборью? Меня теперь уже ничего не удивит!.. Детские лица на фото сияли гордостью, верностью нашей дружбе и чистым, неподдельным счастьем. И у меня, и у Джимми рот от уха до уха – плевать, что щербатые улыбки не особо фотогеничны.
Последний снимок я раньше не видела. Взяв его с полки, я отошла к окну, чтобы рассмотреть получше. Сделан он был совсем недавно, судя по тому, что выглядела я почти так же, как в зеркале сегодня утром. Та же прическа, то же лицо безо всякого шрама. Обстановка дорогого отеля или ресторана, на переднем плане заваленный подарками стол, а за ним, посередине, виновники торжества – Мэтт и я. Его правая рука крепко обнимает меня за талию, левая поддерживает мою кисть с выставленным на камеру впечатляющих размеров кольцом. Бриллиант на нем сиял и переливался так, что скромная стеклянная рамка с трудом вмещала весь этот блеск.
Звон чашек на подносе объявил о возвращении папы. Я порывисто обернулась, будто застигнутая за чем-то неприличным, и поскорее вернула фото на место.
– Не наводит на воспоминания?
Я сокрушенно покачала головой.
– Те я помню, – махнула я в сторону старых снимков, – но этот вижу впервые в жизни.
Папа, слегка поникнув, опустился в кресло. Мне стало не по себе – сколько ему из-за меня приходится страдать!
– Кольцо, правда, ничего так, – заметила я, стараясь хоть немного развеселить его. – Бриллиант настоящий?
Попытка достигла цели – он улыбнулся. Некоторое время мы молча потягивали горячий чай, что избавляло от необходимости поддерживать разговор. Мне не хотелось нарушать умиротворение момента, но нужно было предупредить отца кое о чем важном.
– Пап, должен позвонить доктор Таллок. Позовешь меня тогда, ладно?
Во взгляде отца читалось удивление.
– Зачем ему? Разве мы не договорились обо всем – что он устроит консультацию со специалистом по амнезии?
Я вздохнула, стараясь не показать, как неприятно мне это слово.
– Я оставила ему записку. Он кое с кем свяжется и потом обязательно перезвонит, я уверена. Не волнуйся – тогда все встанет на свои места.
Слегка озадаченный, папа обещал выполнить мою просьбу и как раз уговаривал меня прилечь, пока он займется обедом, когда неожиданный звук заставил нас обоих подскочить на месте. Уже знакомая мне черная кошка, вскочив на подлокотник дивана, злобно зашипела в мою сторону, подняв шерсть дыбом, потом внезапно соскочила на пол и метнулась к порогу, там повернулась, ширкнув по ковру когтями, и вновь уставилась на меня.
– Какого… – пробормотал отец.
Кошка, не отрывая от меня взгляда, вдруг испустила низкий утробный мяв.
– Кицци! – прикрикнул папа. – Да что на тебя нашло?
Я вжалась в спинку кресла – уж не бросится ли? Глаза у разъяренной бестии мерцали двумя изумрудами. Гневно фыркнув напоследок, она выскочила из комнаты. Мы с папой уставились друг на друга в немом изумлении. Я нарушила молчание первой:
– И часто с ней такое?
– Нет. Вообще никогда. Первый раз вижу, чтобы она так себя вела. Кицци тебя всегда просто обожала.
– Ну, тогда мне повезло. Боюсь представить, что было бы, если бы я ей не нравилась.
Он деланно рассмеялся и начал убирать чашки; я видела, что необъяснимое поведение кошки не дает ему покоя.
Позже, уже днем, отец постучался ко мне с новой чашкой чая. В спальню я вообще-то отправилась, чтобы найти что-то потеплее шелкового костюма, в котором приехала из больницы, однако в процессе, разбирая содержимое шкафа и ящиков комода, совершенно погрузилась в прошлое. На полу вокруг меня были разбросаны в беспорядке старые журналы, одежда и разные памятные мне вещицы. Не без труда преодолев препятствия, папа поставил дымящуюся чашку на прикроватный столик.
– Похоже, я не особенно рвалась что-либо выбрасывать, когда съезжала.
– Это да. Зато теперь может пригодиться. Вдруг что-то подстегнет твою память.
– Тут в основном все совсем древнее. Ничего такого, чего бы я не узнавала… Пап, я по-прежнему думаю, как и раньше. Я знаю, ты очень надеешься, что я вдруг прозрею и все вспомню, но едва ли так случится. Я ведь ничего не забыла, вот в чем дело. У меня нет пробелов в памяти, ни малейших. Я могу восстановить события последних пяти лет буквально день за днем. Только это будут совсем другие пять лет.
Его взгляд, полный любви и сострадания, заставил меня остановиться. Нет, лучше буду молчать – ни мне, ни ему от правды не легче.
– Давай подождем, что скажет специалист, хорошо, Рейчел?
Я медленно кивнула. Пусть пока тешит себя надеждой, раз уж верит во всемогущество этого «специалиста» не меньше, чем в целительную силу чая.
Папа двинулся к двери, а я принялась убирать на место свидетельства дней моей юности. На пороге он задержался.
– Кстати, я, кажется, понял, что встревожило кошку.
Я подняла взгляд от огромной кипы журналов, по которым помойка плакала.
– Да, у меня весь день не шло из головы ее странное поведение. Потом я наконец сообразил, что это из-за твоего запаха.
– Ну спасибо, пап.
– Нет, я не в том смысле. Больничного запаха, я имею в виду – карболка там, лекарства разные. Наверняка он на нее так подействовал, больше нечему. Вот увидишь, такое не повторится.
Я и хотела бы в это поверить, но у меня почему-то сложилось впечатление, что кошка просто защищала свою территорию от кого-то, кого видела первый раз в жизни.
* * *
В тот день звонка из больницы я не дождалась. Единственный раз, услышав телефон, я кинулась к нему со всех ног… Увы, звонил Мэтт из своего номера в гамбургском отеле. Я с трудом скрыла разочарование в голосе. К счастью, мой новоприобретенный жених тоже не был настроен на долгий разговор, и меньше чем через десять минут мы распрощались.
– И как он там? – спросил папа, когда я положила трубку. Что-то в его тоне меня зацепило.
– Нормально. Весь в делах. – Повинуясь какому-то внезапному порыву, я неожиданно для самой себя спросила: – Он тебе не особо нравится, да?
Папа зашуршал газетой, которую читал, и протянул паузу чуть дольше, чем нужно.
– Да нет, ничего подобного. С чего ты взяла?
– Не знаю. По голосу, по глазам чувствую…
Он не стал отнекиваться.
– Если даже и так, если у меня есть некоторые… сомнения, я и слова бы не сказал, раз это твой выбор. К тому же вы уже очень давно вместе.
– Только не в моей реальности. Мы расстались вскоре после… в общем, почти сразу после школы.
Очевидно, мои слова пробудили в отце неожиданное любопытство.
– Любопытно, твоя амнезия сконструировала мир, где вы с Мэттом не помолвлены… Что бы это могло значить? – Считая, по-видимому, что напал на какую-то мысль, он продолжил: – А скажи, в этой твоей «другой жизни» ты, случайно, не с Джимми?
Я вздохнула. Меня что, вообще никто не слушал?
– Нет, пап, вряд ли это возможно, раз он умер.
Повисла неловкая пауза. Наши взгляды встретились, и мы оба почли за лучшее оставить эту тему.
* * *
На следующее утро, когда я вошла в кухню с мокрой после душа головой, в старом халатике, который был мне безнадежно мал, папа накладывал на тарелку горку резиновых даже с виду кусочков омлета. Больничная еда вдруг вспомнилась с некоторой ностальгией.
– Не стоило, пап. Я с утра обычно только тостом обхожусь.
– Глупости, – с пугающей решимостью отозвался он. – Так мы тебя на ноги не поставим, с одной несчастной сухой коркой на завтрак.
Я хотела уже возразить, что вряд ли все мои проблемы решатся горячим питанием, когда в дверь неожиданно позвонили.
– Откроешь, пока я накрываю на стол?
Я пошла в холл, по дороге отжимая влажные волосы. За матовым стеклом двери угадывался высокий темный силуэт. У меня слегка екнуло сердце, когда я протянула руку открыть защелку. Визит мертвого друга не лучшее средство для поднятия аппетита.
Джимми прошел вслед за мной в кухню, держа в руках большую картонную коробку.
– Привет, парень. Как раз к завтраку, присоединишься?
Но у Джимми вид папиной стряпни, кажется, тоже не вызвал энтузиазма.
– Простите, Тони, я уже поел. Заскочил на минутку поздороваться.
Насчет завтрака он соврал, я знала это, даже не видя его глаз. Мы всегда были друг для друга как открытая книга. Или нет? Я вдруг почувствовала, что краснею, и внезапно ощутила, насколько нескромно выглядит мой халатик – совсем не для встречи гостей.
– А в коробке что?
Хорошо еще, хоть папа спросил. Для меня оказаться рядом с давно умершим другом было само по себе так странно, что я не обратила бы внимания, приведи он с собой слона на веревочке.
– Понятия не имею, – отозвался Джимми. – Служба доставки подвезла, ну я и сказал, что занесу. Это для Рейчел.
Я подняла взгляд от расходящихся пол халата, которые безуспешно пыталась свести вместе.
– Для меня? От кого?
Папа оглянулся от плиты.
– Наверное, твоя одежда. Мэтт обещал прислать что-нибудь, у тебя ведь здесь почти ничего нет.
– Что верно, то верно, – подтвердила я. – Очень мило, что он позаботился отобрать нужное.
Джимми слегка хмыкнул.
– Скорее секретаршу заставил, – не удержавшись, съязвил он.
Я немедленно встала на защиту Мэтта.
– Вообще-то сам он очень занят – вчера улетел в Гамбург.
В глазах Джимми промелькнуло любопытство, но от дальнейших ехидных комментариев он воздержался. Папа, похоже, ничего не заметив, добавил:
– Кстати, Рейчел, забыл тебе передать. Мэтт сказал, что еще в понедельник звонил в журнал и поставил их в известность о случившемся.
Сбитая с толку, я повернулась в его сторону:
– Журнал? Какой журнал?
– В котором ты работаешь.
Внутри у меня пробежал знакомый холодок, когда очередное сногсшибательное известие достигло моего рассудка.
– Я не работаю ни в каком журнале.
Мужчины обменялись выразительным взглядом: «Бедняжка Рейчел, опять эта чертова амнезия». Внезапно рассердившись, я вскочила на ноги, чуть не опрокинув стул.
– Не надо на меня так смотреть! Ах-ах, Рейчел сошла с ума, прячьте ножи и вилки!.. Что я, по-вашему, не знаю таких элементарных вещей? Не знаю, где я работаю?
– В журнале ты не так давно. Может, помнишь прежнее место, в газете? Там ты трудилась куда дольше.
– Я работала в газете? Значит, я журналист? – Мысль о том, что я добилась своей цели, на миг захватила меня, но я тут же сердито затрясла головой, чтобы рассеять нелепую фантазию. – Чушь собачья. Уж такое бы я не забыла.
– Ты много чего забыла, не только это, – пробормотал папа. Судя по голосу, он начинал терять терпение.
Джимми, по-прежнему спокойный и собранный, протянул руку и взял мою ладонь.
– Рейчел, присядь, пожалуйста.
Когда я не послушалась, он мягко потянул меня вниз. Пришлось подчиниться. Пододвинув свой стул, он по-прежнему невозмутимо, размеренным и четким голосом спросил:
– Так где же ты работаешь, Рейчел?
Он смотрел мне прямо в глаза, почти не мигая – так, наверное, полицейских учат допрашивать подозреваемых.
– «Андерсонс инжиниринг», рядом с Юстонским вокзалом. Я секретарь в отделе продаж, работаю там больше трех с половиной лет. Номер телефона: ноль двадцать – семьдесят пять – восемьдесят один – сорок три – восемьдесят семь.
Если Джимми и поразило то, как быстро и без запинки я ответила, он скрыл это куда лучше папы.
– Что за…
Джимми бросил на него предостерегающий взгляд и сразу повернулся обратно ко мне.
– С кем там можно связаться, чтобы подтвердить… вернее, сообщить, что ты какое-то время будешь отсутствовать?
– С миссис Джессикой Скотт из отдела кадров. Добавочный двести три, – мгновенно откликнулась я.
В глазах Джимми что-то промелькнуло, но он не подал виду и тем же твердым, спокойным голосом обратился к отцу:
– Тони, не возражаете, если я воспользуюсь вашим телефоном?
Вместо ответа папа снял трубку с базы и протянул ему. Прежде чем набрать номер, Джимми вновь повернулся ко мне.
– Может, сама поговоришь?
Я отрицательно покачала головой – решат еще, что я вру. Нет уж, пусть звонят, убедятся, что все правда.
Я повторила номер, и пальцы Джимми забегали по кнопкам. Звонок шел, казалось, целую вечность. Наконец после соединения с коммутатором Джимми набрал добавочный и, к моему раздражению, поднялся на ноги, так что ответы с того конца линии до моего слуха не доходили. Оставалось угадывать их по обрывкам фраз.
– Могу я услышать миссис Джессику Скотт?… Доброе утро, миссис Скотт. Меня зовут Джимми Бойд, я друг Рейчел Уилтшир. С ней, к сожалению, произошел несчастный случай – ничего серьезного, не беспокойтесь, – и она не сможет появиться на работе по крайней мере до конца недели, возможно, немного дольше.
Долгая пауза.
– В отделе продаж… Да… Да… Ясно, хорошо… Большое спасибо. До свидания.
Нажав красную кнопку, он сбросил звонок и с непроницаемым лицом медленно повернулся к нам с папой. Я буквально подпрыгивала на стуле.
– Ну?! Что она сказала?
Он заколебался. Я подумала, что мне вряд ли понравится ответ, и оказалась права.
– Рейчел, она первый раз слышит твое имя. Ты у них не работаешь.
* * *
Наверное, взрослые люди так себя не ведут, но я ничего не могла с собой поделать – разревелась и убежала. Каждый раз, как передо мной начинала брезжить хоть крохотная надежда, в последний момент она ускользала прямо у меня из-под носа. Вскочив со стула и опрокинув-таки его, я в слезах бросилась вверх по лестнице в свою комнату и упала ничком на кровать. На глазах превращаясь в обиженного подростка, я игнорировала все просьбы отца и Джимми открыть дверь и кричала, чтобы они убирались, пока не охрипла.
Вышла я только через несколько часов, когда уже начало темнеть. Я так и уснула, плача, вся подушка была мокрой от слез и липла к щеке.
Папа сидел в гостиной и делал вид, что смотрит новости. Я скользнула на диванчик рядом с ним и, не обращая внимания на приглушенно зашипевшую кошку, положила голову ему на плечо.
– Прости, пап.
Он молча сжал мою руку.
– Я ничего не понимаю. Какая-то полная неразбериха. Может быть, вы все правы? Может быть, я схожу с ума?
Он неожиданно резко обернулся ко мне.
– Не смей так говорить! Никто не считает тебя сумасшедшей! Ты сильно ударилась головой. Ничего удивительного, что у тебя все немного… спуталось. Да, только и всего. Все скоро образуется, милая, вот увидишь.
На этот раз я слишком устала, чтобы спорить.
Папу, однако, мое поведение здорово взволновало. Несколько раз за ночь он осторожно, на цыпочках заходил проверить, как я, – в полусне-полуяви я четко ощущала запах его лосьона после бритья, но ничем себя не выдала.
* * *
На следующий день я целенаправленно полезла в присланную Мэттом коробку. Меня вполне устроили бы джинсы и толстовка, но, похоже, в этой реальности мой стиль не предусматривал чего-то столь обыкновенного. Пришлось натянуть элегантные черные брюки и изумрудно-зеленый джемпер. Посмотревшись в зеркало, я не могла не признать, что наряд мне идет, а вещи, если и не дизайнерские, уж, во всяком случае, относились к верхней ценовой категории. Либо мне так хорошо платили на новой работе, либо Мэтту я была обязана не только сумкой от Гуччи. Он не скупился на подарки во время нашего школьного романа, и, похоже, со временем это не изменилось.
Остальное я развесила в небольшом платяном шкафу и, захватив дубленку и шарф, спустилась вниз. Я уже несколько дней не выходила на улицу, и нужно было проверить, достаточно ли я оправилась для осуществления последней идеи, которая пришла мне в голову. Правда, потом еще предстояло уговорить папу. Однако стоило мне его увидеть, как все это мгновенно вылетело у меня из головы. Он только появился в дверях – видимо, выходил за утренней газетой, – и, заметив меня, поспешно попытался спрятать красную картонную коробочку, которую держал в руках. Я оказалась быстрее. Мои пальцы стремительно нырнули в глубокий карман и вытащили пачку на свет божий.
– Это что, черт возьми, такое?!
Папа с пристыженным видом молчал. Я так и видела, как он прокручивает и отметает всевозможные оправдания.
– Чего ради, скажи на милость, ты опять начал курить? Ты забыл, что курение убивает? Что оно уже почти убило тебя однажды?
Если бы мы взглянули на себя в этот момент со стороны, то, наверное, расхохотались бы от того, как поменялись вдруг привычными ролями. Но сейчас я была слишком рассержена, а папа слишком смущен.
Смяв пачку в ладони – хоть эта теперь вреда не принесет, – я понемногу начала успокаиваться.
– Пожалуйста, пообещай мне, что больше не будешь.
Вместо обещания и извинений он попробовал объяснить надломленным от волнения голосом:
– Я очень переживал за тебя, Рейчел. Ты казалась такой… потерянной, а я чувствовал себя совершенно беспомощным. Это чтобы справиться со стрессом.
По щекам у меня побежали слезы. Я сердито утерла их тыльной стороной ладони – Господи, и когда я успела стать такой плаксой? Взяв обе руки отца своими, я постаралась словами и взглядом выразить все, что чувствовала, когда он впервые сказал мне о своем диагнозе.
– Пап, если ты меня любишь – если ты меня правда любишь, – пожалуйста, дай слово, что никогда в жизни больше не притронешься к этой дряни!
Теперь и у него глаза были на мокром месте. И хорошо, пусть – это стоило того, если мне удастся его убедить.
– Один раз ты уже едва себя не прикончил, потому что волновался за меня. Снова я тебе этого не позволю.
* * *
Я бродила по улицам несколько часов, просто ради удовольствия. Приятно прогуляться после недельного сидения в четырех стенах. Папу я попросила не волноваться, но через пару часов все-таки позвонила домой сказать, что со мной все в порядке. Времени прошло уже довольно много, и я вдруг вспомнила, что пропустила обед. Я была как раз недалеко от центра и повернула к кварталу, где располагались несколько кафешек и ресторанчиков. На тротуаре я заколебалась, не зная, куда пойти, когда голос сзади проговорил мне почти в самое ухо:
– Лучший чизкейк – в крайнем.
Я резко обернулась, и сердце у меня забилось быстрее – от неожиданности, не иначе.
– А может, я их больше не люблю?
