Текст книги "Как опасно быть женой"

глава седьмая

Я прошу Майкла пойти вместе со мной к семейному психологу.

– Зачем идти вдвоем? – не понимает он. – Если, по-твоему, у нас что-то не так, сходи сама и выговорись.

– Дело не только во мне, Майкл. – Я стараюсь не падать духом, услышав отказ. – А в нас обоих. Что-то разладилось. Я чувствую, как ты отдаляешься от меня.

Я молчу про Эдит Берри и его странную “забывчивость”. “Мужчины не терпят ревнивых женщин, – звучит у меня в ушах камлание матери. – Липучих, беспомощных и все прочее”.

– Может, лучше сэкономим восемьдесят баксов и проведем часик в постели? – Майкл просовывает ладонь мне между бедер. – Лучше всякой психотерапии.

Я убираю его руку.

Майкл вздыхает, и в этом усталом облачке углекислого газа я буквально вижу его мысли: “Вечно тебе неймется, да, Джулия? То волосы.

То гостевая комната. Были нормальные белые стены, так нет, тебе понадобился, видите ли, “эффект голой штукатурки”, и теперь там как в трущобах. Или вот задний двор. Росла себе травка, и все было хорошо, но тебе подавай райский уголок с фонтаном, клумбами и огородом, чтобы детей занять. Фонтан зарос тиной, а на грядках сорняки, которые к тому же пойди выполи – все руки желтым перемажешь”. Хотя, если честно, Майкл очень терпеливо относится ко всем моим прожектам и всячески меня поддерживает – даже в изначально обреченной попытке перекрасить пианино (и не спрашивайте).

– Хорошо, – говорит мой муж. – Если тебе так нужно, я пойду.

– Сколько энтузиазма.

– А что мне, прыгать от радости? Я тебя люблю, Джулия. И по-моему, у нас все в порядке.

– А по-моему, нет.

Девять дней спустя мы сидим в спартанском кабинете доктора Милтона Фенестры. За письменным столом, покрытым вишневым шпоном, он терпеливо слушает, как я описываю пропасть, растущую между нами с Майклом. У доктора Фенестры веселые глаза, серебристые, зачесанные назад волосы и зеленый шелковый галстук. Нос его красен, как вишня; он похож на смотрителя школы, который напился и при всех помочился на стену. Доктор Фенестра интересуется, не хотим ли мы воспользоваться “нетрадиционным подходом” для налаживания отношений.

– Что вы имеете в виду? – проявляет бдительность Майкл.

Я хорошо знаю своего мужа, и у него началась тихая паника. У Майкла жуткая клаустрофобия, и он уже успел представить себе семейную терапию в темных и тесных замкнутых пространствах. Доктору Фенестре нечего и предлагать нам устраивать свидания в кладовке.

– Всего лишь кадриль, Майкл. – На полных губах психотерапевта появляется кривоватая улыбка. Он пристально наблюдает за нашей реакцией.

Майкл под столом тычет меня носком ботинка – в смысле, господи, надо срочно сваливать отсюда. Я не обращаю внимания на этого паникера.

– Вы должны представить, что брак – это кадриль, – объясняет доктор Фенестра, прочищая ухо тупым концом карандаша. – Весело, хоть и сложно. Тут дело не только в том, чтобы па выучить. Вы сближаетесь, танцуете, обнимаете друг друга. Меняетесь местами, преследуете партнера соседа, разбегаетесь. В чем и прелесть. В кадрили разрешается менять партнеров, но в итоге вы неизменно возвращаетесь к тому, с кем начали танец. Понимаете, к чему я веду?

– Не очень, – отвечает Майкл, ерзая на стуле.

Я не настолько раздражена, как муж, но все же пребываю в легком недоумении. Я ждала… ну, не знаю… психологии,разговоров о сбежавшем отце и властной матери, обнадеживающих бесед о том, что в долгом браке случаются приливы и отливы, что это путешествие с ямами и ухабами и так далее и тому подобное.

А не кадрили.

Доктор Фенестра протягивает нам листок бумаги. Расписание занятий кадрилью в Молодежной христианской ассоциации.

– Рекомендую среду, вечер. Мирна Делорио – истинный гений.

Мы соглашаемся на среду, платим доктору Фенестре положенные восемьдесят пять долларов и молча идем к лифту. Майкл складывает расписание и убирает в задний карман. Потом трясет головой и смотрит на меня с тоской.

– Детка. Это выше моих сил. Послушай, мы с тобой умные люди. Неужели мы не сумеем разобраться сами? Серьезно. Хочешь чаще бывать вдвоем? Давай оставим детей с моими родителями и рванем на Карибы. Как только закончится мой проклятый суд. Да, и еще по субботам у нас теперь джем-сейшн в “Грязной плевательнице”.

– И давно? – Это для меня новость.

– М-м… С прошлой недели. Джо совсем недавно договорился. Я собирался сказать, но забыл из-за суда.

– И что, каждую субботу? Все субботние вечера?

– Ближайшие три месяца – да. Это отличный контракт, Джулия. Мы обскакали лучшие группы в городе.

У нас в городе всего два бара с официантками топлес. Один из них – “Грязная плевательница”. Заведение славится хорошей музыкой, однако мужчины, которые, по их словам, ходят туда исключительно ради концертов, лицемерят не меньше, чем те, кто покупает “Плейбой” ради статей.

– То есть ближайшие три месяца мне предстоит проводить субботние вечера в одиночестве, потому что мой муж будет играть в баре с голыми официантками?

– Можно, конечно, и так сказать, – соглашается Майкл. – А можно и по-другому: твой муж будет получать кайф. Пожалуй, впервые в жизни. Он будет играть рок вместе с друзьями. Между прочим, вполне безопасный выход для стресса и раздражения, которые накапливаются на работе. Кстати, ты можешь приходить нас слушать, чтобы не сидеть дома одной. У нас будут как бы свидания.

– Насколько я помню, свидание – это когда двое людей находятся рядом, близко друг к другу. А если я буду за столиком, а ты на сцене, Майкл, то, по-моему, на свидание это не тянет.

И вообще, что значит “впервые в жизни”? Разве он не получает кайф со мной? С детьми?

Меня охватывает жуткая безнадега и бессилие, и я понимаю, что не в состоянии ничего ему объяснить. Что я не желаю ограничивать близость рамками пятидневного отпуска, хочу, чтобы он меньше думал о работе и больше обо мне, и никак не могу пережить историю с Сюзи Марголис. Что ревную к Эдит Берри, боюсь состариться и потерять остатки привлекательности, ненавижу его одурелое прилипание к телевизору и скучаю по тем Джули и Майклу, которые занимались любовью до предрассветного щебетания воробьев.

Мы не записались ни к Мирне Делорио, ни на другие занятия и больше ни разу не обращались к доктору Фенестре.

Нет блокнота.

Вот первое, что я замечаю, войдя в “Сотто Воче” с портфелем, полным бумаг по картине Мендельсона. Перед Эваном нет ни блокнота, ни тетрадки, ничего делового, только стакан воды со льдом. Я пытаюсь не обращать внимания на вину, шевелящуюся на периферии сознания. Но я-то с портфелем, напоминаю я себе. Пришла работать.

Сказав Майклу, что иду в “Сотто Воче” на заседание комитета, я не совсем кривила душой. Мы с Эваном и правда состоим в комитете и встречаемся по делу. Значит, у нас, по сути, заседание комитета, верно же? Так или иначе, мой муж отнюдь не был против. “Внезаконники” сегодня играют в Браунсбергской публичной библиотеке, поэтому – при условии, что я найду няню, – Майклу безразлично, куда я денусь. Подозреваю, что ему так даже спокойнее, ведь у нас обоих в голове целый гроссбух, куда скрупулезно внесены все услуги и одолжения друг другу, где дотошно учтена каждая привилегия. А если мы оба вечером чем-то заняты вне семьи, получается дашь на дашь. Никто никому ничем не обязан.

Когда к нам подходит официант, чтобы принять заказ, с обсуждением панно Мендельсона покончено. Я не уверена, что мы еще хоть раз вспомним о нем за ужином, но все же оставляю на столе блокнот и ручку – сомнительное свидетельство того, что мы здесь по делу.

Следующие два часа мы старательно распахиваем необъятную разговорную ниву. Я рассказываю ему про пляжных прелестниц, про то, что боюсь летать и продам душу за хлебцы с шоколадом, про сложные взаимоотношения с Лесли Кин. Узнаю в свою очередь, что в старших классах Эван играл в регби и до первого поцелуя хотел стать священником-иезуитом. Он любит ирландскую музыку и мандарины, почти не пьет, но, когда случается, предпочитает бурбон пиву. Учился он в Северо-Западном, степень доктора получил в Принстоне, в промежутке работал в Австралии на овечьей ферме, а потом с Корпусом мира строил питьевые резервуары в Руанде. Он не пользовался популярностью в школе и считает себя неуклюжим. Единственное серьезное увлечение – спидвей; он бывал на соревнованиях в Нидерландах и Чехии и дважды ломал руку в гонках на льду. Позже я узнаю, что он вдовец, его жена погибла девять лет назад. Ехала на велосипеде, и ее сбил пьяный водитель, проскочивший на красный свет. (Я ищу на лице Эвана признаки затаенной тоски, но он рассказывает обо всем так, словно уже отстрадал свое. Просто факт биографии, хоть и трагический.) Как и я, Эван рос без отца и временами чувствует себя неприкаянно и одиноко. Академическую карьеру он избрал, чтобы не ишачить на так называемой пристойной работе. Ему всегда хотелось изучать средневековую литературу и, в частности, куртуазную поэзию.

– А что это за поэзия? – В голове всплывают рыцари, прекрасные дамы в башнях, мадригалы, лиры.

Эван долго молчит и смотрит на меня так, что меня охватывает горячая благодарность за приглушенное освещение “Сотто Воче”, ибо точно знаю, что по моей шее ползут вполне красноречивые пятна.

– Аномальное, в некотором смысле, явление в истории. – Эван подается вперед. – Можете себе представить, что было время, когда ухаживание за чужой женой считалось вполне приемлемым? В среде аристократии это не только допускалось, но приветствовалось.

– Приветствовалось? Почему?

Я стараюсь не замечать птички у себя в груди, отчаянно трепещущей крылышками. У нас интеллектуальная беседа, говорю я себе, я узнаю новое. Мне следовало бы писать конспект. Я склоняю голову набок, придаю лицу пытливое выражение. И старательно отвожу глаза от широкой и крепкой груди Эвана под пуловером в резинку.

– В какой-то степени это не лишено смысла. Единственной истинной любовью в то время признавалась любовь к Господу, чистая и просветленная. И вдруг, представьте, в воздухе начинают витать другие, крайне радикальные идеи: любовь возможна не только между Богом и человеком, но между мужчиной и женщиной! Куртуазные поэты называли ее идеальной любовью. Она, разумеется, не имела ничего общего с супружеством. Браки тогда заключались не по любви, а по расчету, как деловое соглашение, ради умножения имущества. Поэтому, по логике вещей, идеальная любовь могла существовать лишь вне брака. – Эван жестом просит официанта принести еще бутылку вина.

Я даже не притронулась к куриной отбивной. Меня почти тошнит от преступного влечения.

– Если бы я был вашим куртуазным любовником.

Земля плывет у меня под ногами, хотя Эван вещает вполне менторским тоном.

– то, что вы замужем, не являлось бы для меня препятствием. В сущности, это было бы необходимым условием.

– Как интересно, – говорю я, в глубине души понимая, что мы серьезно отклонились от повестки дня.

– Куртуазная любовь, – продолжает Эван, водя пальцем по краю бокала, – утерянное искусство. – Он задерживается взглядом на моих губах, и они в ответ, покалывая, набухают. – Будь я вашим куртуазным любовником, целью моего существования стали бы ваши удовольствия. Я бы слагал в вашу честь поэмы. Бился на поединках исключительно ради вашего развлечения. Стоял под окнами вашей спальни, невзирая на ледяной дождь, лишь бы хоть на секунду увидеть ваше лицо. Засыпал бы и просыпался с мыслью о вас. Вы стали бы центром моей вселенной. И поверьте, Джулия, это было бы самое чудесное время вашей жизни.

Кровь приливает к щекам. Становится очень жарко, кружится голова. Я смотрю на часы.

– Ой. Боже мой. Мне пора. – Я хватаю блокнот и ручку. – Пообещала Джейку, моему младшему, – у меня трое детей – почитать сказку на ночь. Он насмерть обидится, если я не приду домой вовремя.

Я вспотела и очень сконфужена. Встав из-за стола, чувствую, что плохо держусь на ногах.

– Вы точно сможете вести машину? – Эван поддерживает меня под руку, и она горит от его прикосновения.

– Все в порядке, – отвечаю я, хорошо понимая, что в моем состоянии виноват отнюдь не алкоголь, но его жаркий взгляд и пылкие речи.

За долгие годы я создала огромную и постоянно расширяющуюся классификацию храпов моего мужа. Они распределены по ячейкам моего злополучного бодрствующего мозга согласно типу, продолжительности, ритму. Тут есть аппарат для воздушной кукурузы, Б-52, мопс-астматик, гаечный ключ с трещоткой, товарный поезд, водосток ванны.

Сегодня ночь кукурузы – самый невыносимый вариант. На излете каждого выдоха воздух вырывается из чуть разомкнутых губ Майкла со звуком “па!”. Сисссссссссс-па! Сиссссссссссссс-па! Сиссссс-па! Сисссссспа! В отличие от страшного, оглушительного, но недолговечного Б-52, попкорн может лопаться всю ночь. Я пытаюсь перекатить Майкла на бок. Тщетно. Тогда я в отчаянии обхватываю его голову и пихаю палец ему в рот, чтобы пошире раскрыть губы, но Майкл, защищаясь, сжимает их сильнее, и “сисссссссс-па” возобновляется. Я пробовала считать каждый храп, как овец. Пыталась представить, что это набегающие волны, которые нежно меня укачивают. Воображала, будто храп – новый вид лечения бессонницы. Но в какой-то момент пытка становится невыносимой. Я встаю, добредаю до кабинета Майкла, захожу в Интернет, набираю “спасение от храпящего мужа” и, не считая контекстной рекламы, получаю 14 660 ссылок. Я просматриваю первые десять, а затем нахожу сайт “Официального онлайн-магазина для жертв храпящих партнеров (ЖХП)”. Тут есть все – от неоново-желтых берушей по два доллара до приборов для создания белого шума по шестьдесят. Я заказываю и то и другое, доплачиваю за срочную доставку, сую в уши влажную туалетную бумагу и, пошатываясь, возвращаюсь в постель.

Я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на храп и думать о положительных качествах Майкла. Вспоминаю, почему, с моей точки зрения, мне повезло с мужем. Я была в восторге, когда на второй день рождения Джейка он нарядился капитаном Крюком, хотя все дети, включая Люси, в страхе от него разбежались. Мне нравится, что почти всю свою профессиональную карьеру он защищал бедняков и что он первым идет танцевать на свадьбах и уходит последним из гостей, чтобы помочь хозяевам прибраться. Мне нравится, как он заворачивает подарки на дни рождения – чудовищно, но с душой. Ради меня он готов убивать тараканов – подошва его ботинка всегда в моем распоряжении; а однажды я вызвала его на борьбу со страшной чешуйницей, и он вылетел из ванной, голый и мокрый, и раздавил ее большим пальцем.

Очевидно, я все-таки заснула. В следующий момент Кейтлин уже тянет меня за руку и кричит:

– Мам! Просыпайся! Мы опоздаем на автобус!

Я проспала. А Майкл уже ушел на работу.

– Нам нужен полный отчет, – щелкает пальцами Энни. – Чур, ничего не утаивать.

Собрание межсезонья: пляжные прелестницы минус пляж. Мы сидим дома у Фрэнки Уилсон, в подвале, где все недавно отремонтировали и переделали. Семья на сегодняшний вечер лишена права доступа в этот подземный чертог с дубовым баром, камином, облицованным известняком, берберским ковром песочного цвета, новеньким, с иголочки, бильярдным столом в одном углу и блестящим воздушным хоккеем – в другом. У стены выстроились здоровенный плазменный телевизор, цифровая аудиосистема и стойки с дисками, которых тут сотни три, не меньше. Взгляд падает на ящик для сигар, и я вспоминаю, что этот пижонский полуподвал (из него еще и прямо на улицу можно выйти, да-да) – вотчина миниатюрного, как жокей, но дьявольски красивого мужа Фрэнки, Джереми. Он детский гастроэнтеролог, любитель кубинских сигар и фанат всевозможных устройств и прибамбасов.

Признание: раньше я относилась к нему гораздо лучше. Ценила его готовность материально поддерживать дурацкие предприятия Фрэнки, считала это проявлением любви. Но теперь подозреваю, что дело в другом. Пока Фрэнки поглощена “Жиртресткой” и вкладышами для сковородок или еще какой провальной затеей, она не замечает, что Джереми часами пропадает в “Старбаксах” со своей новой предприимчивой секретаршей, глазастой, грудастой и губастой, как Анжелина Джоли. Три недели назад я видела их вместе; они всего лишь беседовали, но встреча была явно не кошерной: Джереми наваливался грудью на стол и тянулся к ее рукам. Фрэнки я ничего не сказала. Зачем мутить воду, и вообще это не мое дело.

Фрэнки сделала все возможное для воссоздания наших лукулловых пляжных пиршеств. Холодильник в баре ломится от “Текизы”, кофейный столик заставлен блюдами: слоеный пирог со шпинатом, цыпленок терияки на шпажках, козий сыр и брускетта с сушеными помидорами. На десерт – портвейн, шоколадные трюфели и печенья с предсказаниями, дожидающиеся своего часа на барной стойке.

– Нет уж, начинайте вы. – Меня охватывает легкая паника.

Фрэнки наклоняется ко мне, обнимает и ободряюще стискивает:

– Что за глупости, дорогая. Поведай девочкам. Как твоя жизнь вразнос, началась?

– Можно сказать. – Я собираюсь с духом. – Хотите знать, до чего я докатилась? – Я пытаюсь загарпунить хрустальной палочкой оливку в бокале с мартини. – Кассирша в “Таргете” пробила мне за комбинезон пять пятьдесят, а он стоил девятнадцать девяносто девять. Я видела и промолчала. Еще я сожрала все мармеладки из хлопьев, а когда дети стали возмущаться, заявила, что коробка бракованная. А главное – вот Энни знает, сама меня УГОВОРИЛА, – я купила детям крысу, а Майклу наврала, что это норвежская карликовая гладкошерстная морская свинка. А их на самом деле не существует.

– Браво! – хлопает в ладоши Энни. – Феноменальный прогресс.

– Еще что-нибудь? – хладнокровно интересуется Фрэнки.

– Да. – Я закрываю глаза. Как страшно. Ну, говори, Джулия. Говори. – Я, кажется, немножко влюбилась.

– В курьера? – спрашивает Энни.

Яркая краска заливает лицо и шею. К чему я затеяла этот разговор?! Облеченное в слова, все сразу станет реальным. Подруги обрадуются, а меня с удвоенной силой начнет глодать совесть.

– Нет, не в него, – качаю головой я, переводя взгляд с Энни на Фрэнки и разворачивая корабль лжи на новый курс. – В одного саксофониста. – Я старательно изображаю лукавую улыбку. – Он играет в рок-группе. А я его единственная фанатка.

Энни бросает мне в голову конфеткой.

– Ах ты, зараза! Я чуть было не поверила.

– И каково же спать с рокером? – любопытствует Фрэнки.

– Экстаз. – Я не признаюсь, что мы с Майклом почти забыли, что такое секс.

– Кстати, а когда он снова выступает? – спрашивает Фрэнки.

– По-моему, это очень хорошо. Ему нравится, он счастлив, а остальное не имеет значения, так ведь? – Мои слова куда благороднее чувств. – А играет он в следующую пятницу. Один его партнер договорился для них о выступлении на Окуневом фестивале. Шесть девяносто девять с носа – и ешь сколько влезет. Пиво свое.

– Вот это по-нашему, – легкомысленно вертит пальцем Фрэнки. – Охреней от окуней. Только представьте.

Окуневый фестиваль для нас – одно из главных событий года, хотя лучше б для него придумали название поблагозвучней.

– Отлично! Знаете, что я думаю? Побольше бы нам таких мероприятий, – изрекает Энни. – У меня дети не были на ярмарке лет двенадцать, не меньше. И мы совершеннопропустили ревеневый парад.

Вечная тема: наше великое социальное противостояние. С одной стороны, университетская публика и топ-менеджеры, те, кто живет в городе в больших домах с крошечными двориками, а с другой – фермеры и фабричные рабочие из предместий, обитающие в крошечных домиках на сотнях акров плодородной земли. Разные телефонные коды, разные школы и развлечения. У них – окуневые фестивали, у нас – дрянная рок-группа из пары лысеющих адвокатов и одной сексапильной ассистентки, которую, кстати, неплохо бы придушить.

– О-о-ой! Давайте пойдем! – визжит Фрэнки. – Наконец-то я выведу в свет мой комбинезон! Все-таки от Донны Каран! Ведь протухаетв шкафу, по-моему, даже бирка осталась. А еще надену соломенную ковбойскую шляпу, маленький красный платочек и буду вылитая Элли Мэй [13]13
  Элли Мэй– героиня комедийного телесериала “Деревенщины из Беверли-Хиллз”, транслировавшегося на канале Си-би– эс с 1962 по 1971 г., сыграна Донной Дуглас.


[Закрыть].

– Элли Мэй носила не комбинезоны, – уточняю я, – а короткие шорты.

– Не вариант, – отрезает Фрэнки. – Слушайте, пусть это будет великий поход пляжных прелестниц!

– Согласна, – говорит Энни. – Но только ради того, чтобы послушать Майкла еще разок. Без жареных окуней я преспокойно обойдусь.

Я откидываюсь на спинку плюшевого дивана.

– На сегодня моя норма перевыполнена. – Я размышляю обо всем, чего не сказала. – Следующий.

– Ладно. – Энни тянется за пирогом. – Я сказала Келли Лондон, что мой отец – потомок Александра Гамильтона [14]14
  Александр Гамильтон(1755?—1804) – выдающийся государственный деятель, первый министр финансов США.


[Закрыть].

– А это правда? – спрашиваю я.

– Смеешься? Отцовская семья приехала в Америку в 1937-м. Потому отца и назвали Эллис. Как остров [15]15
  О. Эллис– небольшой остров близ Нью-Йорка, главный пункт по приему иммигрантов в 1892–1954 гг.


[Закрыть].

Келли Лондон подвинута на генеалогии и вечно достает всех со своими корнями, которые проследила аж до короля Генриха IV Разумеется, ее предки в 1620 году сошли с “Мэйфлауэра”, Уильям Брэдфорд, губернатор Плимутской колонии, ей родственник, а прабабки учили индейских скво печь пироги из батата.

Келли никогда не спрашивала меня об отце, не то я, пожалуй, сказала бы, что он погиб на войне до моего рождения. Я бы отгрохала себе такое генеалогическое древо, что у Келли Лондон глаза бы на лоб повылезли. Фантазия разрастается, и вот я уже горжусь своей выдуманной семейной историей: мой отец умер героем! На самом деле я даже не знаю его имени и тащу за собой семейный позор, словно мешок кирпичей.

– И тебе не стыдно? – спрашиваю я.

– Такого слова, детка, в моем лексиконе нет. Предлагаю и тебе его вычеркнуть. – Энни кладет ноги на тахту и игриво шевелит пальцами. – Правда, потрясающий педикюр?

Мы приканчиваем “Текизу” и переходим на диетическую колу. Настает очередь Фрэнки.

– У меня нет грешков, зато есть потрясающая новость! Предваряя вопросы – нет, я не беременна. – Фрэнки берет с барной стойки печенья и протягивает нам. – Это – новый проект!

– Фрэнки Уилсон, гений предпринимательства. – Энни относится к деловым затеям подруги с ласковой насмешкой. – Ну, рассказывай, что ты еще удумала?

– А вот. – Фрэнки легонько встряхивает тарелкой. – С виду обычное печенье с предсказаниями, но – загляните внутрь. Ломайте, ломайте!

Мы разламываем печенья и достаем бумажные ленточки. Первой читает свое предсказание Энни:

– “Тайны вашего происхождения всерьез дадут о себе знать этим летом”.

Следующей разворачивает бумажку Фрэнки:

– Ух ты! Вот это мне нравится! “Этот колючий тип не так прост, как кажется. Будьте снисходительны и деликатны”. – Она хлопает в ладоши. – Ну, дошло? Психотерапевтическое печенье с предсказанием! Ищите в ближайшем китайском ресторане. Отличная идея, правда?

– И что, оно действительно уже есть в ближайшем китайском ресторане? – спрашивает Энни.

– Нет, пока еще нет. У китайских ресторанов свои поставщики, черт бы их побрал. Соответственно, деловая этика и все прочее. Сами понимаете. Пробиться на рынок будет трудновато. Да и моя концепция им не совсем ясна. Попробуй втолкуй что-нибудь про психотерапию человеку, который ни бум-бум по-английски.

– По-моему, идея замечательная, – говорю я. – И забудь про китайские рестораны. Надо найти что-то другое, необычное. Концептуальное, вроде того кафе в центре, где подают буррито и все оформлено в стиле Элвиса. – Я разламываю свое печенье и достаю предсказание. – Посмотрим, посмотрим. “Высокий красавец брюнет вскружил вам голову, но учтите, он – лишь отражение темной стороны вашей души. Будьте осторожны”.