Текст книги "Горячее молоко"

Автор книги: Дебора Леви

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Роза постукивает меня по руке.

– Фия, хочу купить часы.

Я засовываю в рот пончик. Хрустящий, маслянистый, обсыпанный сахарной пудрой. Стоит ли удивляться, что в Испании мое тело распространило свои формы на восток и на запад.

Дыхание Розы потеплело от аниса. Казалось, ей легче глотать огненный анисовый ликер, чем воду.

– Между прочим, если ты управляешь этими сложными кофе-машинами, то, поверь, сможешь управлять и автомобилем. Водить – проще простого.

Когда она, запрокинув голову, в один присест влила в себя анисовый ликер, я думала, она собирается прополоскать им горло. В этот миг моя реальная мать и моя призрачная мать – женщина восхитительная, победительная, живая и здоровая – сплавились воедино. Это была очередная подходящая тема для новаторского полевого исследования: как воображение и реальность могут закувыркаться парой и наломать дров, но обдумать ее не удалось: меня слишком отвлекала продавщица головных уборов, нацепившая на себя самую экстравагантную шляпу из разложенного на прилавке товара. Со шляпы еще свисал ценник, болтавшийся на веревочке перед глазами продавщицы. Как будто она специально рассчитывала привлечь к себе внимание. Время от времени женщина потряхивала головой, чтобы ценник у нее перед носом хаотически прыгал из стороны в сторону.

Я встала и заняла свое место за коляской, подняла тормоз, что было трудно, поскольку шлепанцы на веревочной подошве так и норовили слететь с ног, и повезла маму по пыльной дороге, объезжая рытвины и кучки собачьего дерьма; мимо проплывали сумки и бумажники, покрытые испариной сыры и шишковатые колбасы, иберийский хамон из Саламанки и вязки чоризо, пластиковые скатерти и чехлы для мобильных телефонов, куриные тушки, крутящиеся на стальных вертелах, вишни, помятые яблоки, апельсины и перцы, корзины с горками кускуса и куркумы, банки хариссы и лимонного джема, фонарики, гаечные ключи, молотки, а Роза между тем обмахивала ноги свернутым в трубочку «Лондонским книжным обозрением».

Я остановилась на пыльной дороге.

Моя мама способна почувствовать, что ей на ноги села муха.

Муха. Мама чувствует муху.

Значит, чувствительность у нее сохранилась. Да еще какая, обостренная.

Толкая кресло-каталку, я вглядывалась в неуютные серо-бетонные многоквартирные постройки, которые теперь, во время кризиса, были заброшены, и все время слышала свист ее литературной мухобойки.

– Стой, стой, стой.

Роза указывала на прилавок с дешевыми часами. Высокий африканец в изящном белом одеянии помахал ей левой рукой. Правая рука, изогнутая в форме буквы С, была украшена множеством наушников: синих, красных и белых. Роза распорядилась пододвинуть кресло-каталку поближе и немедленно схватила блестящие, золотистые металлические часы на толстом браслете и с ободком искусственных бриллиантов вокруг циферблата.

– Всегда хотела гангстерские часы. Убийственная побрякушка.

– Почему убийственная?

– В клинике Гомеса меня медленно убивают, София. Лекарства отменяют, персоналу не хватает квалификации, чтобы поставить диагноз. Твердят, что все в норме. Разве у меня цветущий вид? – Она стукнула ногой о каталку. – Пока из-за язвы стопы предположили диабет. Единственное, что этот шаман со своей кошкой воспринимают серьезно.

Африканец осторожно высвободил часы из рук моей матери и начал жонглировать заводным ключом. Он поднес усыпанный бриллиантами циферблат к уху и потряс. Видимо, услышанное ему не понравилось. Он опустил руку в карман белого балахона и вынул маленькую отвертку. Как только он принялся разбирать часы, мне стало ясно, что Розе придется их купить.

Я выступила вперед.

– И сколько же стоят эти часы? – Руки в боки, словно я возмущена, хотя возмущения не было и в помине. Странно. Я изображала негодование, но мое сердце в этом не участвовало. Где я научилась изображать возмущение, которого не испытываю? Мой голос поднялся, можно сказать, до почти прокурорского тона. Где я научилась занимать позицию, в которую не верю? А как насчет слова «Обесславленная»? Когда Ингрид вышила его голубыми нитками и вручила мне как ни в чем не бывало, она, возможно, тоже изобразила то, чего не чувствовала.

Африканец ответил, что часы стоят всего лишь пятьдесят евро.

Я засмеялась, но сарказм – не то же самое, что смех, и он это знал.

Длинными пальцами он бережно держал маленький стальной кружок. Роза объявила, что это батарейка – можно подумать, новое изобретение.

Оба очень увлеклись батарейкой. Африканец кивал и улыбался в знак согласия, указывая на бриллианты, как на великую ценность. Роза раскраснелась от анисового ликера. Когда она начала пересчитывать бриллианты на ободке, продавец понял, что ее запястье недолго будет оставаться голым. Я отметила, что у мамы прорезались обаяние и живость. Если подуть на ее имя, Rose, буквы передвинутся, и получится Eros, бог любви – окрыленный, но хромой.

Она протянула африканцу запястье, и тот закрепил на нем часы.

Было видно, что они слишком велики для ее изящных костей и всегда такими останутся. Продавец подтащил к креслу табуретку и попросил положить запястье ему на колено, чтобы отрегулировать браслет. Звенья браслета защемили пушок на маминой руке. Я вздрагивала, словно испытывала за нее эту маленькую боль. Сопереживание болезненнее, чем укусы медуз.

Пока мама продолжала церемонию покупки «убийственного» хронометра, я перешла к ларьку, торгующему среди всего прочего вениками и мышеловками. В контейнерах из алюминиевой фольги было представлено изобилие розовых и голубых именинных свечей. Три штуки за евро. Самыми дорогими оказались серебряные – они шли с подходящими серебряными подсвечниками для втыкания в торт. Я изучала разнообразие домашней утвари: швабры и ведра, горшки и кастрюли, деревянные ложки и ситечки. За всю взрослую жизнь у меня еще ни разу не было своего собственного дома. Появись у меня дом, что бы я купила в этой лавке? Вероятно, у меня завелись мыши и моль, с которыми нужно бороться, и крысы, и мухи. Я взяла аэрозольный баллончик – освежитель воздуха, выполненный в форме фигуристой женщины. На ней был фартук в горошек, который не скрывал толстого живота и мощного бюста. Длинные закрученные ресницы, губки бантиком. Инструкции по применению переведены на итальянский, греческий, немецкий, датский и еще на один не опознанный мною язык, но в каждом она была «огнеопасна».

Была там и английская инструкция. Перед употреблением встряхнуть. Направить в центр помещения и распылить. Масштабами живота и бюста флакон напоминал фигурки древних богинь плодородия, найденные в Греции и датируемые примерно 6000 годом до нашей эры, только те не носили фартуков в горошек. Страдали ли они от ипохондрии? Истерии? Отличались ли дерзостью? Прихрамывали? Преисполнялись добротой?

Я купила освежитель для воздуха за четыре евро, потому что это был своего рода артефакт, описанный на множестве языков, и также потому что, бесспорно, он воплощал представление о женщине (грудь-живот-передник-ресницы), а я была сбита с толку табличками в общественных servicios^[5]. Не могла понять, почему один знак мужской, а другой – женский. Самый распространенный схематичный человечек не был ни мужчиной, ни женщиной. Нужен ли был мне аэрозоль, чтобы внести ясность? За какой чистотой я гналась?

Я покорила Хуана, Зевса-громовержца (по крайней мере, я так думала), но все знаки были перепутаны, потому что его работа в пункте первой помощи заключалась в обработке мест укуса мазью из тюбика. Студент выступал как мать, как сестра, возможно, отец; он стал моим возлюбленным. Скрываемся ли мы в знаках друг друга? Принадлежу ли я к тому же знаку, что и женщина-аэрозоль? Над рынком тяжело пролетел очередной самолет – его металлическое тело. Один летчик, с которым я познакомилась в «Кофе-хаусе», рассказывал, что самолет – это «машина», то есть «она». Его работой было поддерживать ее равновесие, делать ее продолжением своих рук, заставлять откликаться на легчайшие прикосновения. Она была чувствительной и нуждалась в деликатном обращении. Неделю спустя мы с ним переспали, и я узнала, что он тоже восприимчив к легчайшим касаниям.

Я гналась не за ясностью. Мне хотелось, чтобы все стало запутаннее.

Африканец и моя мама вроде бы хорошо поладили. Он снял часы с ее запястья, чтобы высвободить тонкий пушок, застрявший между звеньями в кольцах, и стал рассказывать историю Альмерии.

– «Альмерия» по-арабски означает «зеркало моря».

Роза притворялась, что слушает, но все ее внимание было приковано к усыпанным бриллиантами часам.

– Тикают! Я чувствую, как они тикают, потому что руки у меня не столь бесчувственны, как ноги.

Этот убийственный хронометр еще и тикал.

– Я с трудом хожу, – сообщила Роза африканскому торговцу.

С показным сочувствием он покачал головой, и Роза широким жестом помахала в воздухе купюрой в пятьдесят евро, а затем милостиво передала африканцу.

– Спасибо за уделенное нам время.

Когда он с нами попрощался, солнце уже согрело морскую воду в близстоящих ведрах с маслинами и гигантскими каперсами. От них пахло резким темным уксусом.

– Хочешь узнать время, София?

– О да, пожалуйста.

– Двенадцать сорок пять. Время приема исчезающих лекарств.

Мы вернулись к машине, и я попросила Розу выбраться из инвалидной коляски и постоять, пока я складываю коляску и засовываю в багажник.

– Это не вопрос воли, София. Сегодня я стоять не могу.

К тому времени, как я затолкала маму в машину, из-за ее стонов, жалоб, шипения и ругательств – все были направлены на меня и на мои недостатки, несовершенства и невыносимые привычки – мне действительно померещилось, что она – гангстер и пытается отнять у меня жизнь.

Сев на пассажирское сиденье, я хлопнула дверью и ждала, чтобы Роза увезла нас подальше от этого места, но она затихла, словно в шоке. Мы припарковались рядом с руинами дома, в котором, как полагали, никто не живет. Но сейчас стало видно, что, несмотря на дырявую крышу и покореженные рамы, он обитаем. На веранде мать с маленькой дочкой ели похлебку. Сломано было все: тачка, коляска, стулья, стол и однорукая кукла, валявшаяся у машины.

Дом сломанный, во всех смыслах.

Моя мама была главой своей собственной маленькой сломанной семьи.

Ее обязанностью было останавливать диких животных, крадущихся через дверь и нагоняющих ужас на ее ребенка. Этот печальный дом был призраком, который она в себе несла: призраком страха не удержать волка за порогом нашей двери в лондонском Хакни. У меня было право на бесплатное школьное питание, и Роза знала, что я этого стыдилась. Обычно до ухода на работу она делала мне суп в термосе. Я несла его в тяжелом ранце, и суп протекал на тетрадки. Тот суп в термосе был мучением, но он доказывал маме, что волк еще не забрался в дом. В моем путеводителе целая страница посвящена иберийским волкам (Canis lupus signatus), которые некогда хозяйничали в Альмерии. По всей видимости, во время диктатуры Франко проводилась специальная кампания по их истреблению. Конечно, некоторые из них выжили и не удосужились постучаться в дверь этого дома. Они вломились через окна.

Самолет в небе прорезал белую тропинку.

Ребенок помахал ложкой моей матери.

– София, вези нас домой. – Роза бросила мне на колени ключи.

– Я не умею водить.

– Нет, умеешь. В любом случае тот анисовый ликер был слишком крепким, и я тоже не поведу.

Она начала проталкивать свое тело на пассажирское сиденье, поэтому мне пришлось выпрыгнуть из машины. Я обошла вокруг, села за руль и вставила ключ в зажигание. Движок завелся. Подергала ручной тормоз и сдала назад.

– Идеально. Идеальный задний ход.

Под колесами что-то хрустнуло.

– Это кукла того бедного ребенка, – сказала мама, выглядывая из окна. – Забудь, переключи скорость, включи поворотник, пристегнись, очень хорошо, поехали.

Пока я ехала со скоростью десять миль в час, Роза подалась вперед поправить зеркало.

– Быстрее.

Ехала я не на той передаче, но затем поправила ручку управления и на новой, пустой автомагистрали даже осмелилась прибавить скорость.

– София, с тобой я чувствую себя в полной безопасности. Только одно наблюдение.

– Какое?

– В Испании движение правостороннее.

Я засмеялась, и Роза сообщила мне, какое время показывают ее новые часы.

– Мы едем в гору – нужно переключить скорость. Видишь, нас пытаются обогнать?

– Да, я его вижу.

– Это она, – сказала Роза. – Она пытается тебя обогнать, потому что видимость безупречная – она видит, что встречных автомобилей нет. Час дня, между прочим.

После работы с тремя кофе-машинами водить – легкотня, как Роза и говорила.

В багажнике что-то перекатывалось. При каждом повороте стучалось о стенки. Я замедлила ход – машина внезапно дернулась и остановилась.

– Тебе нужно найти лучший баланс между тормозом и газом. Поставь рычаг на нейтралку и снова заводи.

«Берлинго» дернулся вперед, и предмет в багажнике загромыхал.

– Какая же это нейтралка? – Роза поправила скорость за меня, и мы двинулись. – Меня волнует не отсутствие у тебя прав, а отсутствие очков. Придется мне быть твоими глазами.

Она мои глаза. Я – ее ноги.

После того как мы приехали на стоянку на краю деревушки и я включила ручной тормоз, Роза объявила, что у нее новый шофер.

Моя любовь к матери – как топор. Рубит очень глубоко.

Она вытянула палец, чтобы потрогать смазанные маслом кудряшки у меня на затылке.

– Не знаю, что ты делаешь со своими волосами, Фия. Напоминаешь мне таксиста, который во время нашего медового месяца на Кефалонии, везя в отель меня и твоего отца, умудрился заблудиться.

Она жестом попросила передать ей ключи.

– Твой отец очень гордился своей шевелюрой, но мне не разрешалось ее трогать. Тогда у него были длинные черные волосы, падавшие на плечи мягкими локонами. В итоге я начала считать их магическими.

Ничего этого я знать не хотела. Но, как она сказала Гомесу, я была ее единственной.

Когда в своей новой роли шофера я открыла для нее дверь, она сказала, что пройдется до дома самостоятельно. Ходить, как оказалось, – совсем не проблема. Я оставила ее и обшарила багажник в поисках предмета, который перекатывался туда-сюда. Когда наконец он обнаружился, я предположила, что его, должно быть, спрятал там Мэтью, выбрав для нас автомобиль и оформив документы в присутствии сестры Солнце.

Это был баллончик синей краски.

Роза опиралась на пальмовый ствол у края стоянки. Согбенная, она словно держала на себе тяжесть, которую не способна вынести.

Грубые забавы

ПОЦЕЛУЙ. Мы о нем не говорим, но вот он, тут, в кокосовом мороженом, которое мы готовим вместе. Поцелуй витает здесь, между нами, хотя Ингрид сейчас перочинным ножичком высвобождает из стручка зерна ванили. Поцелуй затаился в ее длинных ресницах, в яичных желтках и сливках, он вышит голубой шелковистой нитью при помощи иглы, в которой живет ум Ингрид. Сама не знаю, чего я хочу от Ингрид, почему ей нравится меня унижать и почему я с этим мирюсь.

Похоже, я дала согласие на подрыв себя другими.

Она показывает мне одежду, которая громоздится в корзинах, расставленных по всему их испанскому дому, и откапывает белый атласный сарафан на тонкой изношенной тесемке. На подоле какая-то клякса, но Ингрид утверждает, что сейчас ничего лучше атласа для меня не придумать. Как дойдут руки – она сразу приведет его в порядок; понятно же, что волдыри, где ужалила медуза, все время болят.

Болят они не все время, но я не хочу ее обескураживать. Пока мы ждем, чтобы застыло наше мороженое, она берет прядь моих волос и наматывает себе на палец.

– Дай-ка я выстригу этот узелок, – говорит Ингрид.

Протянув руку, она хватает причудливые острые ножницы, лежащие поверх корзины с одеждой. Лезвия отгрызают мне волосы. Я оборачиваюсь: Ингрид победно держит перед собой трофей – толстый жгут моих завитков. Мне делается неловко, но все равно это интересней, чем ждать, когда у мамы проявятся побочные эффекты от лекарств и абстинентный синдром после их отмены. Может, чувство неловкости – это побочный эффект?

– Зоффи, а правда, что антропологи крадут из могил головы для замеров и всяких классификаций?

– Нет, так только в старину поступали. Я не ищу головы в могилах.

– А что ты ищешь?

– Ничего.

– Честно, Зоффи?

– Да.

– Чем интересно «ничего»?

– Тем, что оно покрывает собой все.

Она ткнула меня в локоть.

– Ты слишком много времени проводишь в одиночестве. Тебе надо бы что-нибудь смастерить своими руками.

– Например?

– Мостик.

Если Ингрид – мой мостик через лежащее внизу болото, она при каждой нашей встрече вынимает из опор несколько кирпичей. Это смахивает на эротический обряд. Если получится у меня перейти на другой берег и не свалиться в трясину, может, я буду вознаграждена за свои мучения? У Ингрид соблазнительные губы, мягкие, сочные. Она уравновешенна, неразговорчива, но слово, которое она выбрала, «Обесславленная», – это серьезное слово.

Ингрид отправляет меня в сад – посидеть с Мэтью, только что вернувшимся с работы.

Тот лежит в гамаке, под сенью двух деревьев.

– Сегодня был ис-клю-чи-тель-ный случай. – Оттолкнувшись ногой от ствола, Мэтью раскачивается на гамаке из стороны в сторону. – Самое трудное, Софи, – заставить человека проявить свое истинное «я».

Он машет листве у себя над головой, как будто хочет наколдовать какое-нибудь «я», достаточно истинное.

Мэтью, оказывается, работает инструктором по персональному росту. Помогает младшим менеджерам совершенствовать навыки общения и продавать свой бренд, причем с юмором и живостью. Проявляет ли Мэтью свое истинное «я»?

Парень он дружелюбный, хотя и скользкий, но я его не виню, потому что его подруга замутила со мной, и сам он тоже где-то шустрит, но мне трудно разобраться, что происходит. Как будто его правая рука написала интимную записку Джульетте Гомес, пока левая ласкала длинные загорелые ляжки Ингрид Бауэр.

На серебряном подносе Ингрид подает домашний лимонад, серебряные щипцы, веточку свежей мяты и кувшин со льдом. Походя чмокнув Мэтью в щеку, она наполняет пластиковый стакан льдом и сверху наливает лимонад, а потом добавляет ломтик лайма и пару листочков мяты. На жену она не тянет. Так, официантка в коктейль-баре, а по совместительству спортсменка и математик – изучала геометрию. Кроме того, она вышивальщица: заказчики у нее аж из Китая. А помимо всего прочего, она «злая старшая сестра», но об этом распространяться не любит.

Мэтью – страстный коллекционер вин. Он посещает курсы, где преподают виноделы, оптовики и сомелье, которые специализируются на конкретных сортах винограда и винодельческих регионах. В Испании он нашел родственную душу, такого же знатока вин по имени Леонардо: тот работает инструктором по верховой езде и имеет в собственности «кортихо» – загородный дом с конюшнями. Ингрид снимает у него одну из комнат для своих занятий рукоделием. Работает она два дня в неделю, по вторникам и средам, потому что жизнь коротка и Мэтью (он и сам, кстати, короток) тоскует, когда ее нет рядом.

– Зоффи, может, тебе интересно будет посмотреть кортихо? Машинки у меня старинные, из Индии. Купила их на eBay – и горя не знаю. Они массивные, просто шикарные.

Мэтью это неинтересно, и он заводит разговор о себе. Себя он считает очень привлекательным, и, похоже, у Ингрид есть к нему влечение. Он весь лучится от веры в собственные возможности.

А я знаю о себе лишь одно: я пошла трещинами, и молоточком стала Ингрид.

Мэтью требует, чтобы Ингрид пересела в тень. Она пропускает это мимо ушей и остается сидеть на солнцепеке, рядом со мной.

Подняв голову, он мне улыбается, словно мы оба печемся о комфорте Ингрид.

– Скажи, пусть Инге пересядет. У нее бледная кожа, ей солнечные лучи не полезны.

Я трясу кудрями:

– Солнце – это секс.

Выудив пальцами из своего стакана листок мяты, Мэтью принимается его жевать.

– Вопрос непростой, Софи. В научном сообществе нет единого мнения по поводу солнечных лучей. Солнце ежедневно обогревает нашу планету, но делает нас слепыми.

– Слепыми к чему?

– К нашей повседневности. От них один соблазн.

Коль скоро речь зашла о повседневности, Мэтью осведомляется насчет моей матери.

– Значит, вы заплатили клинике Гомеса уйму денег?

– Да.

Убрав за уши свои белокурые волосы, он понимающе кивает.

– Я тебе вот что скажу, Софи: этому так называемому «врачу» давно пора дать пинка.

– Может, ты и прав.

– Конечно, я прав. Гомес попросту опасен, да к тому же он редкостный мудак.

– А ты откуда знаешь?

– Я сейчас провожу тренинг для одного топ-менеджера из Лос-Анджелеса. Он говорит, что Гомес – позорный шаман.

Во время нашего с ним разговора Ингрид держит на одном колене горшочек с отростком кактуса и выкладывает его галькой.

– Зоффи просто пытается помочь маме, а твой клиент – сомнительный тип.

Под скрип и раскачивание гамака Мэтью м-е-д-л-е-н-н-о качает головой.

– Нет. Он не сомнительный тип. Тони Джеймс – потрясающий мужик. Сегодня мы с ним делали упражнение: он должен был вести беседу и одновременно подбрасывать и ловить мячик для гольфа. Раньше этот человек был зомбирован, а теперь свободен. Как будто светофор переключился. – Вытянув руку вверх, Мэтью кончиками пальцев шевелит листья у себя над головой.

Мне нужно набираться дерзости. Мне недостает куража, целеустремленности и последовательного мышления.

– А Тони Джеймс случайно не в фармацевтической компании работает?

Мэтью бросает на землю пустой стакан из-под лимонада.

– Угу.

Цикады подняли свою послеполуденную тревогу.

«Угу» – хорошая тема для оригинального полевого исследования.

«Угу» покрыло тему фармацевтической компании белым пластиком, какой покрывает помидоры и перцы на потогонных фермах среди пустыни. А Мэтью покрыл мраморную стену клиники Гомеса надписью «Солнце = секс». И при этом он вроде бы зол на Джульетту Гомес.

У меня нет уверенности, что Мэтью по-настоящему любит Ингрид.

Через некоторое время говорю, что мне нравится его красный кожаный ремень.

– Спасибо. Мне тоже – это подарок Ингрид. – Он явно рад вернуться к теме.

Антропологам нередко приходится уклоняться от темы, иначе нам было бы не перестроить свои системы взглядов. Никто не разоблачал бы наших маневров. Никто не говорил бы нам, что наша реальность несовместима с другими реальностями, и не понимал бы закономерностей организации деревни и расположения ее жилых строений, ее отношения к жизни и смерти, ее причин селить женщин на окраинах.

Мэтью гнет свое. Он поудобнее устраивается в гамаке и раскачивается с новой силой, а сам объясняет сущность разработанной им для клиентов методики оптимизации презентаций в PowerPoint. В его обязанности входит научить их подавать себя и свои ценности, одной своей позой выражать авторитетность и уверенность и не стесняться отпускать шуточки для активизации внимания слушателей. Он запрещает употреблять такие выражения, как «Хвост виляет собакой» или «Вы – звезда». Топ-менеджеры всегда спотыкаются на бегущей строке, и он предлагает им стратегии, позволяющие избежать запинок или, по крайней мере, использовать запинки к своей выгоде вместо того, чтобы делать вид, будто ничего не случилось. Он получает удовлетворение, когда удается помочь клиентам раскрыть свой лидерский потенциал. Когда они признаются, что не умеют выступать на публике или не пользуются симпатией подчиненных, в его отношениях с такими клиентами возникает чувство сродни любви. Он поощряет их развивать в себе эксцентричность. Не далее как вчера он порекомендовал мистеру Джеймсу из Лос-Анджелеса на все деловые встречи брать с собой мяч для гольфа. Подбрасывание мяча во время переговоров станет его фишкой.

Мэтью вытягивает руки по краям гамака, изображая полет. Странно: в его разглагольствованиях мне слышались отголоски того, что скупо излагала Джульетта Гомес, составляя историю болезни моей матери. Правда, в устах Мэтью эти положения приобретали несколько иной смысл. Невольно думалось, что он позаимствовал ее методы, чтобы воспользоваться ими в своих целях. Топ-менеджеры, приезжающие к нему на тренинг, – это священные быки. Он помогает им создать свой имидж, маску, из-под которой можно авторитетно вещать от имени своего бренда. Лицо должно без единого шва срастись с маской. Если же этот агрегат даст трещину, клиенту достаточно будет повторно обратиться к Мэтью, и тот устранит все дефекты.

Ингрид переходит в тень и останавливается под деревом. Я впервые замечаю у нее в пупке зеленое украшение в виде слезки. В пальцы ей вонзились иголки от кактуса, и она просит Мэтью их вытащить.

– Эй, держись подальше от моего гамака, Инге. – В его голосе звучит смутная угроза.

Она машет у него перед лицом своими остроконечными пальцами.

– Умолкни, Мэтти. – Ингрид указывает на свои губы и жестом как будто застегивает их на «молнию». – Зоффи без передышки занимается полевыми исследованиями. Все берет на карандаш. Увидишь: она сделает доклад по твоей методике личностного роста – и разболтает твои секреты.

– Соблюдай дистанцию, Инге. Это мой гамак, и раскачивать меня не надо.

Можно подумать, Мэтью выводит ее на чистую воду.

Она возвращается в тень и кладет руку мне на колено.

– Ну и ладно. Мне Зоффи вытащит занозы.

– А чем ты вообще занимаешься, Софи? – с закрытыми глазами говорит через ее голову Мэтью, слегка раскачиваясь под деревьями.

– Готовлю эксклюзивный кофе.

– Дело хорошее. А как ты добиваешься высокого качества?

– За счет сортовых бобов, степени помола и особенностей пропуска воды через кофе.

Он серьезно кивает, будто мы обсуждаем нечто важное.

– И какова твоя цель?

– То есть?

– Ну, есть у тебя какие-нибудь безумные желания: получить должность, срубить денег, войти в игру? Если тебе понадобится написать, причем невидимыми чернилами, список своих желаний, что в него войдет?

Вижу, как заливается краской мое лицо в многочисленных клинообразных осколках зеркала, которыми выложена земля вокруг растений пустыни у них в саду.

– У Зоффи в списке желаний ничего нет. Ничего-ничего-ничего.

Остроконечные пальцы Ингрид порхают над моим коленом.

Я сжимаюсь от смущения. Мне бы в голову не пришло заводить разговор о своих жизненных целях. С какой стати я должна делиться с Мэтью?

Он со смехом щелкает пальцами.

– Тебе требуется бегущая строка, Софи! По такому принципу действует Джульетта Гомес, верно? Она дает подсказки клиентам, чтобы подхлестнуть их память.

Встав со своего места, я перепрыгиваю через низкий каменный парапет, отделяющий их сад от пляжа. Это один из положительных моментов моей жизни в Испании: я научилась перепрыгивать через препятствия.

До чего же мне одиноко.

Иду по песку; продолжается отлив. Какая-то женщина скачет верхом на лошади по раскаленному песку пляжа. Лошадь статная, андалузской породы. Грива что пламя, копыта что гром, море сверкает. Наездница одета в синие бархатные шорты и коричневые сапожки для верховой езды; у нее с собой гигантский лук и стрела. Длинные волосы заплетены в косу, руки мускулистые, дает лошади шенкеля. Слышу женское дыхание, когда выпущенная стрела вонзается мне в сердце. Я ранена. Ранена желанием и уже готова к мукам любви.

Четверо парней играют на пляже в волейбол через сетку. Когда мяч летит в мою сторону, я высоко подпрыгиваю и отбиваю его обратно. Парни мне аплодируют и машут.

Один из этих парней – Хуан.

Ингрид и Хуан. В нем – мужское начало, в ней – женское, но, как в терпких духах, эти ноты врезаются одна в другую и смешиваются.

________________

У девушки-гречанки английский выговор, а волосы черные, как хлеб, который мой отец ест с соленым салом и горчицей. По утрам она не выбрасывает арбузные корки, а сохраняет их для кур, живущих во дворе у кладбища на краю деревни. Каждое утро она складывает корки в полиэтиленовую сумку и относит сеньоре Бедельо, которая держит этих кур. Широкополая шляпа-сомбреро отбрасывает тень на плечи. Воспаления от укусов медузы поживают.

Живые цитаты

В кабинете царила странная атмосфера. Гомес всем своим видом выказывал раздражение. Он закатал рукава; тревожная белая дорожка волос увлажнилась от пота.

– Я не вполне уверен в истолковании результатов этой последней рентгеноскопии. Несомненно то, что у вас. Роза, снижается плотность костной ткани, но у женщин за пятьдесят это распространенное явление. – Он со вздохом сложил руки поперек тонких полосок костюма. – Кость – очень интересный феномен. Она состоит из коллагена и минералов. Это живая ткань. После сорока пяти лет все наши кости становятся менее плотными и менее прочными. Но при этом у вас не наблюдается значительной потери костного материала. Предлагаю вам прогуляться до дома пешком.

Единственный серебристый волос у мамы на подбородке встал дыбом.

– Миссис Папастергиадис, если вы хотите продолжать лечение, вам придется отказаться от лекарственных препаратов. Целиком и полностью. Прекратите принимать таблетки. От холестерина, от бессонницы, от учащенного сердцебиения, от несварения желудка, от мигрени, от ломоты в спине, болеутоляющие, регулирующие давление. Абсолютно все.

К моему изумлению. Роза посмотрела на него в упор и согласилась.

– Я готова начать с вами работать, мистер Гомес.

Судя по всему, Гомес тоже ей не поверил. Он захлопал в ладоши.

– Но у меня есть хорошая новость! Моя истинная любовь беременна!

До меня не сразу дошло, о чем речь, но потом я поняла: о белой кошке. Подойдя ко мне, он согнул локоть. Это было приглашение взять его под руку. Кость к кости, со всеми плотностями и полостями, покрытыми кожей и одеждой, он вывел меня из кабинета, как невесту, по мраморному полу в направлении небольшой ниши у колонн.

В тени стояла картонная коробка. Внутри, на подстилке из овчины, возлежала Джодо. При виде Гомеса она сузила глаза и принялась вылизывать свои молочные лапки. Опустившись на колени, он чесал ее под подбородком до тех пор, пока громкое урчанье Джодо не заглушило все другие звуки под мраморным куполом клиники. Я впервые заметила, какие там низкие потолки. В архитектурном смысле это здание напоминало палатку, натянутую в выжженной пустыне.

– Ветеринар говорит, у нее срок – шесть недель; осталось еще три недели. – Он указал на ее живот. – Видите, какое брюшко? На самом деле, я отдал ей коврик из овчины просто от избытка чувств. С ним придется расстаться. Подстилка должна быть нейтральной, потому что мама и котятки узнают друг друга по запаху.

Куда больше, чем моя мама, его интересовала эта его белая любимица. Уж не белая ли дорожка у него в волосах усиливала их близость? Я отказалась преклонить колени рядом с ним, чтобы вместе молиться на толстую белую Джодо.

– У вас шевелятся губы, София-Ирина, – сказал он. – Как будто язык во рту варится на медленном огне.

Я ждала от него уверений, что отказ от медикаментозного лечения не принесет вреда моей матери, но спросить самой не хватило дерзости.