Текст книги "Избранники Смерти"

Автор книги: Дарья Зарубина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 37

Сама виновата. Не умела постоять за себя, за свое счастье. И теперь боли и стыда никакими водами не отмыть. Не поворотить вспять времени, не вернуть ту наивную девчонку, чистую, доверчивую.

Позволила отцу выбирать себе судьбу – и вот что получила.

Эльжбета глянула на сильно округлившийся живот и тотчас отвела взгляд. Оглядела добровольную свою тюрьму. За зиму устала она от матери, от Надзеи, от девок-помощниц хуже некуда. Ханну, мужнюю доносчицу, ненавидела всем сердцем. Даже больше супруга. С ненавистью вспоминала каждый день отца, надеясь, что не приняла его Землица в свои чертоги и что носит князя Казимежа ветер над вершинами сосен и треплет в грозу неприкаянную его душу Небо молоньями за все его грехи. А особенно за то, что сломал жизнь дочери.

Всегда она старалась послушной быть. Думала, за послушание позаботятся родители о ее счастье. Позволят стать женой Тадека, хорошее приданое дадут.

Но вместо этого взвалил отец на дочкины плечи судьбу всего Бялого. Сам сбежал на тот свет, а ей оставил расхлебывать.

Всего-то меньше года прошло, а уже казалось Эльжбете, что прошлая жизнь ее, незамужняя, далеко-далеко. Не дотянуться ни рукой, ни памятью. Смазалось, стираться начало лицо Тадеуша. Осталось лишь светлое пятнышко, словно солнышко сквозь облака. Хоть и пасмурно кругом, а все равно тепло.

Цеплялась Элька за воспоминания, доставала при всяком случае, словно картинки из сундука, из своей памяти. И картинки стирались, тускнели. Вспоминались какие-то обрывки: то рука любимого, широкая теплая ладонь, то белый платочек в ней, то русый локон, упавший на бровь.

И так горько становилось, так жалко себя, что Элька, с усилием поднявшись с постели, принималась метаться по комнате, бранила служанок: то требовала открыть окно, дышала жадно, то вновь приказывала закрыть – бил княгиню озноб.

– Наследник приказывает, – говорила всем строго Надзея, мгновенно появляясь рядом, словно дежурила все время за дверью. – Наследника Черны надо слушаться.

Служанки не роптали, выполняли все прихоти. А лучше княгине не становилось. Не наследник беспокоил ее, а прошлое: ненасытное, как пиявка, неутоленное, как жажда.

Звал из былого обманутый Тадеуш, просил быть его женой.

– Не могу я больше тут взаперти. Уйдите все. Ненавижу вас!

Эльжбета, обессилев, снова опустилась на постель.

– Одни и те же рожи ваши видеть не могу! Надоели хуже смерти!

В ярости Эльжбета вскинула кольцо, бросились жадно к изумруду белые искорки силы: «Дай, дай, хозяйка, воли, погуляем». Служанки кинулись прочь, Надзея закрылась рукавом.

– Ну-ка не смей! – раздался от двери властный голос Агаты. – Совсем сдурела. А ну как отповедью тебя ранит? Что делать будешь?

– Да хоть бы и убило вовсе, – крикнула Элька в отчаянии. – Не могу я так больше! Не по мне такая ноша. Сил нет носить! Терпеть сил нет! За что вы с отцом так меня ненавидели, что отдали Чернцу? Что я вам такого сделала?

– Надзея, выйди! – рыкнула Агата.

– Останься, Надзея! – не уступила Эльжбета, но ворожея, видно, почуяла, кого нынче лучше слушаться, и выскочила прочь. А может, побоялась получить сгоряча от одной из золотниц боевое заклятье.

– Ах ты тварь неблагодарная, – прошипела Агата. – Я-то тебя ненавидела? Любила, лелеяла. Говорила: беги, дочка, укрою. Потащилась за тобой в чужой удел, сына бросила одного, бессильного, на княжение! Все для Эленьки. А она вот как!

– Сына бросила! Зачем ты сюда притащилась за мной? Смотреть, как гибну? Как красота моя тает? Как судьба моя поломанная кончается?

Не сдержала Агата чувств, ударила с размаху дочку по щеке. И показалось ли то Эльжбете или и вправду было – улыбнулась едва приметно. Словно приятно ей было.

– Ненавижу тебя! – крикнула в сердцах Элька.

– Ненавидишь? Ну что ж. Твое право.

– Приедет за мной Тадек и увезет!

Эльжбета ожидала всякого, но не того, что запрокинет мать голову и расхохочется: зло, холодно.

– Приезжал уже.

Наболело, видно, у бяломястовской госпожи в чужом-то доме. Не скрывала, что хотела больно уколоть дочь. И уколола. Крепко.

– Покрутился у ворот и поехал прочь. Сама с ним говорила. Жидковат оказался твой Тадек. Думала, приедет он и правда за тобой. Уговорит князей защитить нас, спихнуть с Чернского престола проклятого Владислава. Но нет. Как жили, так и живем. Уж дороги растаяли, а все ни письма, ни весточки.

– Придет он! – отчаянно вскрикнула Элька.

– Что ж не пришел еще? – уперла руки в бока Агата.

– Случилось что-то, – не успев понять, отчего так решила, выпалила Элька. Обмякла вся, от страха словно косточки все растаяли, перестали держать ноги. – Случилось что-то с моим Тадеком…

Агата словно опомнилась, подскочила, обняла, зашептала:

– Не дури. Все с ним хорошо. Ездит по дворам, дружину собирает. Может, и правда получится у него, приведет соседей к стенам Черны.

Что-то еще говорила мать, торопливо, сбивчиво, горячо. Да только не слушало ее Элькино сердце, одно твердило: «Что-то случилось».

Глава 38

А что случилось – как разберешь, как расскажешь? Одно ясно – дурное что-то, черное. Смертью пахнет, темной водой.

Болюсь поежился, растер замерзшие руки. Уж две тарелки горячих щей выхлебал в людской, а все не мог согреться. Думал, как рассказать князю о том, что видел, да так, чтоб поверил господин Чернский и не осерчал. Не хотелось в опалу попасть, снова в бега пускаться. Жить в облезлом дырявом шатре после теплой сторожевой башни ой как не хотелось.

В дороге не так страшно было. Все дальше оставался за спиной обоз с мертвецом, суетился на возу над мальцом и собакой старик-сказитель. Когда Болюсь погрузил в несколько слов и мальчика, и его любимца в глубокий, исцеляющий сон, когда щеки мальчишки порозовели, а лапы и горло гончака задвигались, словно гнал он во сне кого-то с громким заливистым лаем, только тогда старик успокоился, перестал егозить на возу. Не зная, как отблагодарить, завел свои сказания. Одну за другой плел сказки, за сказками были, за былями слухи, да все напевно, так, что глаза сами смыкались. Задремал, видно, словник Болеслав. Да сквозь сон и пробилось к нему в голову грустное сказание об утопшем красавце-маге, что погиб за свою любимую.

Зацепилось за напевный сказ, вытянулось то, что хотел словник поскорее позабыть. То, что увидел он, прикоснувшись к мертвецу на повозке черноволосого мануса. Завертелось, сложилось, и уж не осталось у старого словника сомнений, что такое он увидел. Разошлась ткань бытия, открыла старику окошко, да только не разобрать, в былое или грядущее. Верно, грядущее, потому что увидел в ту прореху старый провидец бяломястовского наследника Якуба висящим в петле. Язык вывален, глаза закатились, а по щекам из-под белого платка слезы текут, на платье княжеское падают, да не впитываются, а скатываются. Кап-кап с сапог. Уж целая река под ногами у князя, и в реке этой под толщей воды движется кто-то. Ничего не видно – ни лица, ни одеяния, только плывет поверху пшеничная коса с синей лентой.

Вспомнил Болеслав эту косу, ленту вспомнил. Девчонку вспомнил, которой заказывал не ехать в Бялое.

Не послушалась.

Землица, прими.

Да только не вяжется, не кроится что-то. Вертит судьба, за нос водит своего старого подглядчика. Умерла девчонка, чувствовал это Болеслав, видел. Да только жив Якуб Бяломястовский, живехонек.

– Любишь ты загадки загадывать, Цветноглазая, – вцепившись пальцами в горячую кружку с грушевым взваром, пробормотал старик. – К чему ты мне все это показала? Девчонку. Князя. Из Бялого беда идет какая?

И так и сяк прикидывал старик, а все никак не мог додумать, к чему видение. Выдохнул, решил: пусть князь думает. Он высший маг, ученый человек – выдумает что-нибудь дельное.

Не удержался Болюсь, потянул за знакомую петельку – позвал на себя книжника Конрада. Тот явиться не замедлил, вбежал, словно кто пятки жег.

– А мне отчего-то показалось, есть тут кто-то, – сказал он, странно озираясь.

– Есть, – хихикнул Болюсь. Сложились морщинки вокруг глаз. – Я, батюшка. Отведи-ка меня к нашему господину.

Конрад рассеянно кивнул и побрел прочь. Словник потопал за ним, продолжая улыбаться. Да чего приятно было силушку в ход пустить. В поле мужичка поводить на нитке. Теперь вот потянуть толстяка-книжника в поводу. То-то загудит в горле, защекочет язык сила словничья. Застоялась за зиму. Так и не вылезла проклятая радуга, не моргнула даже. Не было повода колдовство применить. На товарищей своих, сторожевых магов, Болюсь петельки в первый же день закинул, да только ни к чему оказались, разве для шалости. Заставить магов послабее на руках ходить или петухом кричать. Но не сильно-то в сторожах на рубеже радужном пошалишь, не любит князь Владислав, когда со смертью шутят. А ну как топь откроется, а сторожа не готовы: силу растратили по пустякам. Не лопнет окошко, всех вытянет досуха.

Задумался словник: а может, растерял хватку за спокойную-то зиму. Не приметил, как встал за спиной великан Игор. Хватанул за шкирку как щенка.

– Снимай петлю, – прошипел в самое ухо.

Заегозил словник, задергался. Не к лицу почтенному магу вот так в воздухе ногами дрыгать.

– Чего? Какую петлю?

– Словесную. Колдовскую. С Коньо снимай, – отчетливо выговаривая каждое слово, произнес закраец. – В прошлый раз предупреждал тебя князь, чтоб не дурил. Да только черного кобеля не отмоешь добела. Верно, тебя, как горбатого, одна Землица излечит.

– Да я здоров, батюшка Игор. Что меня лечить-то.

Закраец сжал пальцы, словник захрипел, придушенный собственным воротом.

– Да сниму, сниму. Поди-ка сюда, господин Конрад. Благодарю тебя за помощь от всего стариковского сердца. Вел ты себя как почтительный сын, да не отец я тебе.

Конрад затряс головой, словно отгоняя сон. Потер глаза. С удивлением обнаружил, что стоит у самой потайной двери в княжеский подвал, и с немым вопросом уставился на Игора.

– Дурак этот старый тебя опять на петле водил. Теперь уж все, нет у него над тобой власти, да только снова не попадись.

– Ах ты, попрошайка, – замахнулся на словника Конрад, потянул другой рукой из сумки книгу. Болюсь приготовился к оплеухе, простой или колдовской – велика ли разница, все по уху. Но удара не последовало. Закраец перехватил занесенную руку товарища.

– Не тронь. Сам виноват, – бросил он сухо. Повернулся к старику. Сверкнули на мгновение из-за завесы пепельных волос зеленые дикарские глаза. – Ты ко князю шел – иди за мной.

«И как ни тошно ему ходить этак, пугалом, завесив рожу волосней-то», – подумал Болюсь, поспешая за великаном вниз по крутым ступенькам.

Но внизу князя не оказалось. Только парили под сводом подземного убежища магические светящиеся шары, да пузырилось, бродило что-то в больших чанах, а на столах выстроились в ряд бутылочки с зеленоватой, едва приметно светящейся жидкостью. Уж не раз видел старик такие бутылочки. В них хранил князь средство, закрывающее топь.

– Значит, одолел наш родимец-душегубец радугу-то, а? – хохотнул Болеслав, потирая сухие руки.

– Одна беда у вас, словников. Язык за зубами не умеете удержать, – пробурчал обиженно Конрад. – Ты еще князю скажи. Я, так и быть, буду изредка на площадь ходить и от твоей головы ворон отгонять. Чтоб подольше повисела…

– Да что ты взъелся, Конрад. Нет на тебе его петли, а ты все сердишься, – неожиданно мирным, каким-то будничным тоном сказал закраец. – А ты, старик, и правда помолчал бы. Уж больно смел стал, на башне зиму просидев. Не лекарство это от радуги, а припарка одна. Око закрыть можно, да только новое появится. Не этого хочет князь, а того, чтоб навсегда закрылись радужные глаза.

– Высоко мостится Владислав Радомирович, – поцокал языком словник. – Хотя, может, ему это и по силам.

– По силам. А как иначе. – В голосе великана была спокойная уверенность. Привык он к тому, что силе Владовой предела нет. – Но, кроме силы, нужны еще время и знание. Ты ведь много бродил раньше, старик. Много видел. И не просто так Конрада опять за петлю потянул, желая хозяина увидеть. Не хочешь, чтоб знали о твоем приходе? Что ты такое видел, словник? Наяву или дар твой о себе знать дал?

Болеслав не сумел сообразить, как быть. Странный этот новый закраец, спокойный, дружелюбный, вызывал опасений втрое больше, чем грубый дикарь, черной птицей следующий за своим хозяином.

– Видение у меня было. Только учти, одному князю Владиславу я его поведаю.

Глава 39

– Не хочешь – не говори. Расспрашивать не стану. Скажи только, в моей земле с тобой такое сделали?

Агнешка прижалась лицом к черному бархату княжеского кафтана, спрятала пунцовое от слез и стыда лицо. Стыдно было, как билась она у князя в руках, как кричала, как выдала себя, боль свою и беду. Словно морок на нее кто навел, да только разве возможно это? Не действует на нее чужая магия, ничья не в силах коснуться травницы Агнешки. С рождения такая она. Но отчего тогда приняла она князя за Илария? Словно черная тень безумия накрыла – и полетела прочь, насытившись ее страхом.

Да только поздно уж было. Вошел Чернец – увидел, услышал, пожалел. Очнулась от горького страшного сна лекарка в крепких руках: ни шевельнуться, ни дернуться.

– Это чтоб ты себя не поранила, Ханна, – раздался над головой знакомый ровный голос.

– Пусти. Все хорошо со мной.

– Нет. Не хорошо. Не глухой я и не слепой. Понимаю, рассказывать не захочешь. Но в Черне, у меня под рукой, за такое клеймо ставят. Посередь лба. Не для того дана сила, чтоб над слабым куражиться: взрослому – над дитем, истиннорожденному – над мертвой костью, мужчине – над женщиной. Просто дай мне знать, если увидишь того, кто дурно с тобой поступил. Не просьба это, Ханна. Как князь велю.

Агнешка только тихо кивнула. Хотела встать, но голова отчего-то пошла кругом, ноги не удержали.

– Ты не спеши, не торопись. На тебя сложный морок набросили, после такого отдохнуть нужно.

Хотела Агнешка сказать, что нельзя на нее морок набросить, не в человеческих это силах, но осеклась. Никому этого знать не нужно. Всякий дар не только сила, но и беда. Вдруг захочет Чернец или кто другой использовать ее во зло? Сила ее такова, что не может она сама колдовать, себя защитить. Мало ли, что колдовство не берет – есть и сила простая, человеческая. Хорошо говорит князь о том, что не должен слабый страдать от сильного, да только что скажет он, когда узнает, что за дар у мнимой словницы Ханны? Сколько раз обманывалась Агнешка приветливым видом и добрыми словами, лживыми обещаниями безопасности и помощи. Вилы и колья учат куда лучше любого наставника. Ими сама жизнь тебе науку выживания вколачивает. Хорошо ее выучила Агнешка, и теперь страшно было оказаться обессиленной, напуганной – в чужих руках.

Князь не удерживал, руки его едва касались одежды девушки. Только так, чтобы она не соскользнула с его рук на пол.

Агнешка, не зная, куда деть взгляд, попросила тихо:

– Пусти, Владислав Радомирович. Войдет кто, увидит – судачить станут.

– Не осмелятся, – спокойно ответил Влад. – Я их князь.

– Ты-то князь, – горько покачала головой Агнешка.

Владислав осторожно опустил ее на узкую постель, мысленно направив излечивающее от последствий тяжелого морока заклятие. Не белыми змейками – незримыми широкими волнами потекла к Агнешке сила высшего мага. Натолкнулась на таинственную преграду и, умноженная стократно, рванулась обратно к своему господину. Всего-то и коснулся рукой руки, только и этого оказалось достаточно.

Агнешка знала, что будет. Сжалась. Зрачки князя расширились от удивления, глаза засияли нестерпимым белым светом. Стены и пол вокруг Владислава мгновенно покрылись инеем, в углах комнаты завертелись маленькие снежные смерчи, начали расти. Князь быстро совладал с собой, бросился к окну и, распахнув створки, громким глубоким голосом выдохнул: «Будь свободна».

Сила его, данная землей, ею рожденная, поняла приказ по-своему. Обрушились с крыши княжеского терема и хозяйственных построек последние пласты талого снега. Вымешенная сапогами и копытами грязь на дворе высохла, у стен зазеленела трава. Но не так-то просто силу высшего мага без беды растратить. Едва заметное шевеление воздуха – и уж в саду, где гуляют по теплу чернские княгини, на ветвях груш распустились листья, за ними – первые розовые цветы.

Влад, ужасающе бледный, вцепившийся руками в подоконник, перевел взгляд на небо. Серые облака расступились, истаяли, открыв взору хрустально-синий небосвод, по которому катилось яркое весеннее солнце.

Князь обессиленно прислонился к стене и посмотрел на сжавшуюся на постели, зажмурившуюся от страха девушку. По лицу Владислава тек градом пот, руки дрожали. Видно было, что колдовская лавина крепко ударила по князю.

– Кто ты? – хрипло спросил он. – Что не словница, я сразу понял. Так что сказки оставь другим. Бывает, не могу я увидеть кого-то, если этот человек в когтях у Цветноглазой побывал. Я с ней знаком и выбор ее всегда уважу. Она не взяла – и я не трону. Но ты… ты другая. Ты не смерти избежала… Ты новая ученица Безносой?! Ты Бяла?!

Агнешка почувствовала, как в груди закипает гнев.

– Не суди, князь, о чужой жизни. Не ты один со смертью знаком…

Не успела она договорить. Князь, пошатываясь, приблизился, схватил за плечи, сморщил в пальцах черную плотную ткань платья.

– Ты его знаешь? Он учил тебя? Он поэтому сегодня к тебе заходил?

– Да кто? – не поняла Агнешка.

– Старик Мечислав. Высший маг. Я видел, как он в дверь твою вошел. Пошел за ним, да только его разве догонишь? Только тебя нашел, да не сразу увидел, что морок наброшен.

– Не было здесь никакого старика. Задремала я. Прошлое затянуло, раны старые разбередило. Проснуться не могла. Никто ничему колдовскому меня не учил. Не колдунья я, травница. Мать научила лекарскому искусству, а как не стало ее – одна жизнь у меня в наставниках.

Видно, не поверил князь, задумался. Гнев его понемногу утихал. Слабость после выплеска колдовской силы взяла верх: Владислав опустился на скамью, потер ладонями лицо. Потом со странным выражением уставился на свои руки, тихо проговорил:

– У меня перед глазами…

– Что?

Чувство опасности, благодаря которому выжила Агнешка в самые трудные дни, настойчиво напомнило о себе. Вернулась сила, легкая дрожь поселилась в теле – вскочить, бежать, спасти себя, укрыться от беды.

– Стой, – пригвоздил ее словом к месту князь. – Не вздумай бежать. До двери не доберешься. Сила моя на тебя не действует, это верно, но двери и окна меня послушают. К тому же Игор куда быстрее, чем ты.

– Если сила не действует, почем знаешь, что побегу? – глянула исподлобья Агнешка.

– Не первый день на свете живу, только и всего. И на людей смотрю внимательно. Научился кое-что примечать. Не силой единой истиннорожденные власть удерживают, Ханна. А может, и не Ханна ты вовсе?

Агнешка вздрогнула. Князь усмехнулся, понял, что угадал.

– Ну, давай знакомиться заново, травница. За дверь эту ты не выйдешь, поверь на слово, пока не расскажешь мне всего, что я должен знать. Отчего-то выбрал тебя мой почтенный учитель, высший маг Мечислав – значит, не простая ты мертворожденная лекарка. И дар твой особенный. Кто ты? Зачем явилась в Черну? Как все, убить меня мечтаешь?

Владислав говорил с каким-то болезненным злорадством. Словно гордился умением наживать врагов. Агнешка отрицательно покачала головой.

– А зачем тогда ты явилась? Зачем терпишь все? Ради какой цели? Чего ждешь?

– Жду, когда ты средство от радуги сыщешь! – выкрикнула, не выдержав его тяжелого взгляда, Агнешка.

– И об этом знаешь? Видно, о тебе он и говорил… – Владислав снова задумался.

Вот он, единственный миг для побега. Агнешка вскочила и рванулась к двери, побежала по переходу, надеясь, что не успеет Владислав крикнуть своего великана.

Но одна из дверей с громким стуком захлопнулась прямо перед ее лицом, и сколько ни дергала Агнешка, не поддавалась тяжелая дубовая створка. Захлопнулись, едва не слетев с петель, ставни на окнах. Плача и размазывая по лицу слезы, девушка била кулачками в дверь, в наглухо закрытые окна, но тщетно. Она оказалась в полутьме запертого со всех сторон перехода между крыльями княжеского терема.

Владислав шел медленно, засветив над головой один-единственный колдовской шар. Видно было, как он устал, с каким трудом переставляет ноги. В трепещущем свете шара стало заметно, что князь немолод. Из стальных глаз Чернца смотрела тьма.

Агнешка испугалась. Испугалась настолько, что, едва сбоку, в нише, которой она раньше не замечала, открылась небольшая дверь, за которой мерцал слабый свет, она бросилась к ней со всех ног, нырнула в едва освещенный лаз и, оступившись, полетела вниз по мелким, растрескавшимся от времени каменным ступенькам. Запуталась в просторном черном одеянии, закричала.