Текст книги "Береговая стража"

Автор книги: Дарья Плещеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Стоит!

Не рассказывать же было этому язвительному господину, чье сердце отродясь не трепетало, про натянутую струнку и тайную музыку!

– Вы романтическая натура. Хотите, скажу, чем это все кончится?

– Нет.

– Вы будете любить его еще несколько времени, может, года два или три. А потом в один день переменитесь. Вы не сможете простить ему, что он не ответил на вашу любовь, сударыня. И тогда…

Он замолчал. Федька уже хотела соскочить с топчана и уйти.

– Не двигайтесь, – велел он. – Итак, мы все обсудили. Сегодня вечером преспокойно идите из театра прямиком ко мне. Мои люди избавят вас от надоедного провожальщика и почтительно доложат, кто это был на самом деле. А вы в уплату прямо от меня отправитесь в Гостиный двор домогаться встречи с Феклой Огурцовой. Вот вам повод: приятельница ваша, сельская помещица, завела полотняную мануфактуру и хочет выгодно сбывать товар. Ей доложили, что лавка Огурцовой – одна из лучших в столице, и она прислала вас, чтобы устроить знакомство.

– Как это ловко у вас получается, сударь…

– Да, пожалуй. А теперь не мешайте мне.

После чего они промолчали два часа кряду.

Это очень странный человек, думала Федька, лучше бы с ним не ссориться – он, кажется, может быть опасен. Но и дружить с ним невозможно.

– Вы запомнили, что должны сказать приказчикам в огурцовской лавке? – вдруг спросил Шапошников.

– Да, сударь.

– Я дам вам денег – заплатите, чтобы свели с ее горничной. Приказчикам это будет понятно – речь идет о большом и выгодном заказе, тут все средства хороши. А выпытать у горничной, с кем приятельствует хозяйка, – это уж проще простого.

– Да, сударь.

Больше разговоров не было – только потом, когда Федька уже почти оделась, живописец помог затянуть шнурованье и выдал денег на задуманную авантюру.

Но к той минуте Федькины размышления принесли совершенно не предусмотренный Шапошниковым плод. Она решила – лучше бы поболее узнать об этом человеке, а то он уж больно много себе позволяет, она же перед ним совершенно безоружна.

Насколько она смогла понять, днем Шапошников бывает в типографии и наносит визиты. Дома, следовательно, или нет никого, что сомнительно, или сидит Григорий Фомич с тем незримым служителем, который управляется на кухне. Значит, ежели вернуться, – то можно заглянуть в хозяйские бумаги.

Утешая совесть тем, что собирается совершить дурной поступок из соображений собственной безопасности, Федька поспешила в Гостиный двор.

Там ей пришлось пережить несколько малоприятных минут – приказчики оказались в шутливом настроении и принялись ее домогаться. Во всем виновата была старая шубка – никак не походила Федька на госпожу, способную призвать разыгравшихся молодцов к порядку. Она разозлилась на господина Шапошникова, отправившего ее в эту экспедицию, и одновременно позавидовала ему – он-то умел сохранять ледяное спокойствие во всякие сомнительные мгновения, под кожей, надо полагать, был отлитым из чугуна.

Наконец приказчики угомонились – возможно, потому, что Федька купила у них полотна на сорочки.

– Ты, сударыня, погоди с нашей хозяйкой сговариваться, – сказал тот, что постарше. – Она собирается дело и лавки продавать. Не сегодня завтра узнаем, кто у нас новый хозяин. Вот к нему и ступай.

– Мне велели госпожу Огурцову сыскать, до других мне дела нет, – отрубила Федька. – Скажите хоть, где квартирует!

– Да на кой тебе ее квартера, когда она от дела отходит? И, может, даже вовсе в Москву съезжает?

С немалым трудом Федька выяснила – купчиха живет тут же, неподалеку, за Перинными рядами, дважды поворотя налево, в собственном доме. За малую плату ей назвали имя любимой горничной – Настасья и присоветовали поклониться перстеньком или сережками – горничная-де большая любительница побрякушек.

Потратив неожиданно много времени, Федька поспешила к живописцу с докладом.

Она постучала. Григорий Фомич отворил.

– Я купила, что велел господин Шапошников, – сказала она. – Сейчас уставлю свертки в своей комнате и переоденусь.

– Как угодно. А то – щи у нас горячие. Барин с господином Крыловым только-только отобедали и уехали. Давайте подам, – предложил Григорий Фомич.

– А что, барин скоро обещался вернуться? – спросила Федька. – Может, мне его дождаться?

– И-и, сударыня! Раньше полуночи не явится! Ступайте в столовую.

Это было великолепно. Федька могла, стянув бумаги из рабочей комнаты, где Шапошников рисовал и писал, вечером вернуть их обратно.

Пообедав, она сперва пошла в палевую комнату, оттуда осторожно прокралась в рабочую и первым делом подошла к мольберту.

Она никогда не видела себя голой – зеркало такой величины было ей не по карману. Оказалось, что даже очень хороша собой, если забыть про рябое лицо. И ноги скрещены красиво, и икры в меру округлы, и коленки узки, но бедра на картине вроде бы пышнее, чем на самом деле, и грудь Дианы-охотницы торчит не так бойко, как ей представлялось. Лица художник не изобразил, и Федька поняла – лицо он возьмет у другой девушки, красивое и гладкое; можно бы из милосердия привести к нему Малашу, пусть и подружка немного заработает.

Потом она подошла к столу и ужаснулась – бумаги там были навалены как попало. Если с такого стола половину утащить, хозяин даже не заметит, – так подумала Федька, но проявила похвальную осторожность. Ей были нужны письма, из коих можно многое узнать. Она сунула их в карман и чуть ли не бегом отправилась в палевую комнатку.

Федька долго думала – оставлять ли письма под тюфяком, брать ли с собой. Товарки-фигурантки могли их найти и прочитать – но и Григорий Фомич мог в ее отсутствие прийти в комнату. Наконец она решила – все равно неприятной беседы с Вебером не миновать, так что лучше прочитать письма прямо сейчас, благо их немного.

Первое начиналось так:

«Любезный Мироброд!

Два дни тому назад поутру очень рано пролетал я чрез Париж, где, взлетев на самый верх одной колокольни, сел там на несколько времени для отдохновения, ибо тогда чрезвычайно устал, облетев, менее нежели в двенадцать часов, около пятисот миль, и притом еще должен был столько же пролететь до того места, куда предприял свое путешествие. Сидя на верху сей колокольни, обозревал я обширные пространства всего города…»

Прочитав эти строки, Федька поняла, что человек такое письмо написать не мог. Однако бумага и чернила – все было материальное. Немало удивленная, она принялась читать дальше – и обнаружила историю о воеводе и щуке, изложенную весьма забавно – как ежели бы дух, сидевший на колокольне, сам видел сверху живорыбные садки и спустился, чтобы узнать о дивных путешествиях огромной щуки. Внизу же было приписано карандашом «от сильфа Дальновида».

Из любопытства Федька взялась читать и второе письмо.

«Любезный Мироброд!

Пробыв несколько времени в Мадриде, полетел я в другой город, и хочу уведомить тебя, почтенный Мироброд, о некоторых там случившихся приключениях.

Я принял вид молодого и пригожего человека, потому что цветущая молодость, приятности и красота в нынешнее время также в весьма немалом уважении и при некоторых случаях, как сказывают, производят великие чудеса, а при столь выгодной наружности не позабыл я представить себя в богатом кафтане.

Захотевши вмешаться сам в здешнее общество, чтоб иметь о нем лучшее понятие, выбрал я себе в проводники одного молодого и знатного человека, с которым надежен я иметь вход во многие домы. Ты, любезный Мироброд, может быть, подумаешь, что проводник мой преважная особа? Нет, друг мой! это молодой повеса, препровождающий всю жизнь в шалостях, которыми утешает родителей, пленяет женщин, разоряет легковерных заимодателей, изнуряет себя, отчего часто бывает болен и тем хвалится, как заслуженный воин своими ранами.

Сей вертопрах, именем Припрыжкин, знает все городские новости и охотно ими со мной делится. Недавно случилось некое происшествие, взволновавшее город.

Некая театральная девка, отменная танцовщица, славилась также и добродетелью своей. Никому не оказывая благоволения, она меж тем главные роли играла. Красотой и дарованиями привлекла она одного молодого дворянина из лучших в городе семей, и так велика оказалась его страсть, что он на той девице тайно обвенчался…»

– Глафира?.. – глазам своим не веря, прошептала Федька. Теперь чтение сделалось куда увлекательнее!

«Однако немного погодя родители сего молодого дворянина приискали ему невесту знатную и богатую, с родней высокопоставленной. Видя преимущества такого брака, сей нежный супруг впал в превеликое отчаяние. Признаться в том, что наперекор родительской воле женился, и тогда уж добиваться развода он не мог. В сем городе развестись мудрено и связано с превеликими неприятностями. Хочешь ли знать, друг Мироброд, к чему его отчаяние сие привело? Он распорядился отправить безвинную супругу к праотцам и тем освободился, чтобы вступить в новый и выгодный брак.

– Позволь, любезный Припрыжкин, – сказал я приятелю моему, – но если весь город про то известен, отчего управа благочиния не возьмет сего господина под арест?

– Сколь плохо знаешь ты свет! – отвечал мне Припрыжкин. – Станет ли кто беспокоиться из-за театральной девки, найденной с удавкой на шее?»

И далее шла преогромная тирада о продажности полицейских чинов. Внизу было подписано «от сильфа Световида».

– Глафира! – окончательно поняла Федька. – Господи Иисусе, куда же я попала?..

Она взяла третье письмо. Там докладывал Мироброду о плутнях и шашнях некого судьи сильф Выспрепар.

Эти имена были ей знакомы – людей, именующих себя сильфами, она подслушала ночью. Но то, что им известна тайна убийства, Федька и представить не могла.

А ведь если господа сильфы знают имя убийцы, то они могут доказать невиновность Румянцева!

Радость Федькина была так велика, что фигурантка чуть не пустилась в пляс, и только тяжелое длинное платье удержало ее от прыжков.

Благословив Бориску, который привел ее в этот дом и тем дал ключ к истории с Глафирой, Федька положила письма на место и поспешила в театр. По дороге она ломала голову, как бы хитро и разумно поговорить с Шапошниковым о Саньке. В том, что живописец в этой компании главный, она отчего-то не сомневалась.

В театре она благополучно избежала встречи с Вебером и проскочила в уборную, где фигурантки готовились к репетиции. Малаша поманила ее, всем видом показывая: случилось нечто приятное. Федька подтащила стул, и обе стали убирать волосы перед одним зеркалом.

– Тебе от Саньки записочка, – чуть слышно прошептала Малаша. – Под платком, возьми тихонько.

– А что ж записочка? – удивилась Федька, восторг которой тут же отразился на лице. Это было первое послание от любимого, и она ощутила, что полет навстречу счастью продолжается, да как!

– А то, что не сам ночью приходил, как уговорились, а утром, когда я в театр входила, сторож Котомкин на меня кавалеру указал. Кавалер и передал.

– А ты?

– А я, когда спрашивать стал, сказала, что Саньку ищут, в толк не возьмут, куда подевался, и что не его одного подозревают.

– А кого ж еще?

– Тс-с-с… Шляпкина.

– Как – Шляпкина?

– А помнишь, Глафира на него в дирекцию нажаловалась, что чуть из-за него глуар не опрокинулся? Вообрази, что было бы, кабы она сверху на сцену вывалилась?

Этот случай Федька помнила, оттого что сама видела спуск глуара, на котором стояла, не держась, Глафира в изящной позе, с распростертыми руками и поставив одну ногу на особую приступочку, которую поддерживали два деревянных купидона. Она была Венерой и слетала с небес, а Шляпкин – или зазевался, или его толкнул Петрушка, как он потом кричал, – встал так, что днище глуара ударилось об его плечо и все это сооружение опасно накренилось. Глафира чудом успела ухватиться за веревку.

– И из-за этого убивать? – не поверила Федька.

– А почем нам знать, что еще между ними вышло? Он-то кричал, что ее когда-нибудь проучит, все слышали.

– Так это когда было? Еще осенью! И что Шляпкин? Как оправдывался?

– А никак. Пропал, с утра не пришел на урок. Коли не явится на представление – будут искать. И еще Мухоморовна врала, будто покойница Глафира была в тягостях…

– Как? Почем ты знаешь?

Мухоморовной прозвали маленькую старушку из костюмерных мастерских. Сыщик управы благочиния, опрашивая всех театральных служителей, и до нее добрался.

– Так говорю ж – я пришла, стояла внизу с Машей-маленькой, а она допоздна была вчера у швей, и они ей рассказали. И тут, откуда ни возьмись, тот кавалер. Здоровенный такой, плечистый! Видать, в армии служил, может, из унтер-офицеров.

– А ведь Мухоморовна может знать правду, – догадалась Федька. – Она же там самая опытная, всем дансеркам платья подгоняет. Коли брюхатость – она точно первая узнает.

– Она и за две недели до брюхатости узнает! – развеселилась Малаша. – Вредная старуха, ой, вредная!

Федька взяла из-под платка записку и спрятала на груди – как если бы шнурованье оправляла.

– Вот, гляди, – Малаша, достала, показала Федьке маленькие сережки с рубинами и тут же завернула их в лоскуток. – Мне к лицу?

– По-моему, не очень, а где ты их взяла? – спросила Федька.

– Тс-с-с… – Малаша опять перешла на шепот. – Мне Платова дала…

– За какие труды?

Федька забеспокоилась – не дай бог, Анюта пытается через глупенькую Малашу подобраться к Саньке, чтобы устроить его встречу со своим откупщиком. А этого делать нельзя, пока всем не станет ясна его невиновность, ведь подозрительный откупщик может сдать фигуранта с рук на руки полицейским сыщикам.

– Ох, матушка, что было!.. Она меня с собой на Итальянскую улицу возила…

– Ну и что?

– Мы там прогуливались, прогуливались, у меня руки-ноги замерзли.

– С ума вы обе сбрели?

– Нет, а ей надо было одну девицу увидать. Феденька, ты знаешь, что ее толстопузый хрыч другую высмотрел и сватается? Ну так она хотела докопаться – кто такова, хороша ли… Феденька, она – знаешь, как Психею рисуют? Ей, я чай, и шестнадцати нет… Плохи Анюткины дела.

– Да уж, – согласилась Федька. – И что она? Ревела?

– Нет, одно твердила: свадьбе не бывать!

– Да что она может?

Малаша пожала изящными плечиками.

– Мы и завтра туда поедем, – сказала она. – Только Платова в мою старую шубку переоденется. Она хочет с горничной из того дома знакомство свести, а я чтобы ей помогала.

– Есть ли где театр без интриг? – безнадежно спросила Федька.

– Она эту свадьбу расстроит, – уверенно заявила Малаша. – Я отродясь ее в такой злости не видывала.

– Меньше бы ты в ее дела совалась.

– Так ведь платит. А мне приданое собирать надо, – призналась Малаша. – Может, если будет приданое, то и Бес на меня иначе глядеть станет? Он-то отчего к Макаровой подкатывался? Оттого, что у нее деньги есть. А ей уже тридцать. Ей-богу, тридцать, мне швея Тихонова сказывала, она шила Наташке платье нимфы, еще когда в Москве замирение с турками праздновали! Помнишь, всех туда повезли танцевать, а мы, маленькие, в школе остались? Ведь и тебя возили!

– Да… – припоминая, сказала Федька. – Мне то ли одиннадцать лет было, то ли уже двенадцать, я амурчика танцевала. А только ты с Анюткой поосторожнее. Мало ли какой вздор она в голову посадит – и тебя впутает.

– А что она может сделать? Разве что к родительнице той невесты прийти и брюхатость показать? – догадалась Малаша.

– Ох, и взбеленится же ее старый хрыч! – Федька невольно рассмеялась.

До репетиции было еще время, она побежала в зал и там, в полном одиночестве, развернула крошечную записку.

«Любезный друг! – так начиналось послание. Федька подпрыгнула и закружилась. Она была счастлива безмерно. Я нахожусь в надежном месте, под покровительством человека, который может мне помочь, – прочитала она далее. – Мне обещано содействие. Как только будет возможно, я вернусь. Друг твой А.»

– Друг твой… – вслух произнесла Федька. – Друг твой…

Она еще раз прочитала записку, подивившись, какой, оказывается, у Саньки четкий и выработанный почерк. И задумалась – выходит, теперь уже незачем сидеть голой перед живописцем?

Федька привыкла жить самостоятельно и, как все танцовщицы, знала, что милость покровителей ненадежна. Из Санькиного послания она поняла, что дело тут таинственное – и впрямь, кому нужен молодой фигурант, чтобы ни с того ни с сего начать его вызволять из неприятностей? Хотя «человеком» Санька мог из соображений секретности назвать и даму. Поняв это, Федька словно с небес наземь шлепнулась. Но, с другой стороны, Санька еще слишком переживал смерть Глафиры, чтобы вдруг оказаться в чьей-то постели.

Решив, что покровитель покровителем, а заработанные ею деньги могут пригодиться, Федька спрятала записочку на груди и вернулась в уборную.

Спектакля в тот вечер не давали, а репетировали.

Вечером Федька неторопливо вышла из театра. Шапошников обещал, что ее не станут преследовать, и было любопытно, сдержит ли он слово. Она пошла через площадь, направилась к Харламову мосту, причем спрямила путь – сперва переулками, потом вдоль Екатерининской канавы. Места были в этот час безлюдные, время от времени она останавливалась и прислушивалась. Снег не скрипел, никто не шел следом. Похоже, Шапошников сдержал слово.

Идти было радостно – и легкая метелица веселила душу, и на груди лежала записка, первая в жизни Санькина записка. «Любезный друг!..»

Федька взяла извозчика, съездила на свою квартиру за чистым бельем и поехала к живописцу. Она хотела поблагодарить его и подробно доложить о визите в огурцовскую лавку, но он отсутствовал. Пришлось лечь спать. Но на сон грядущий она послала-таки Саньке тайный мистический знак – наиграла на клавикордах ту заветную мелодию. И на душе сделалось светло – как от предвкушения праздника…

Глава двенадцатая

Утром Санька завтракал в обществе Келлера.

– У тебя озабоченный вид, сударь. Здоров ли ты?

– Здоров, – отвечал Санька, – но обо мне в театре сильно беспокоится одна особа. И я хочу дать ей знать о себе.

– Пиши записку, – велел Келлер, – наш человек отнесет и передаст в собственные руки.

Тут-то Санька и растерялся. Он был известный грамотей – делал в каждом слове по две-три ошибки, а запятые не признавал вовсе. Впрочем, в береговой страже он почитался за человека образованного – как-никак, весь «Письмовник» прочитал и «Сказки» Аблесимова. Перо в руки он брал очень редко – а если бы не младший братец, ради которого дома держали чернильницы с перьями, то и не вспомнил бы, когда в последний раз вывел пару строчек.

К счастью, Санька вспомнил, что никогда не писал Федьке записочек, а, значит, она не знает его почерка. То есть самому маяться не обязательно.

Он продиктовал Келлеру послание такого смысла: я-де безопасен, нахожусь в надежном месте и сыскался покровитель, который поможет привести дело к благополучному исходу.

– Кому передать? – спросил Келлер, изложив слова так, как полагается человеку вежливому.

Санька задумался. Если напрямую Федьке – посланец, вернувшись, донесет, что у румянцевской приятельницы на роже черти горох молотили. А было же с ней условлено, что посредницей станет Малаша, та хоть прехорошенькая…

– Фигурантке Маланье Тихоновой. И спросить ее потихоньку, как там, в театре, что обо мне говорят…

– Будет исполнено.

Келлер вышел, пропадал минут десять, вернулся и сказал, что записка отправлена.

– А теперь собирайся, сударь, в гости.

– Куда?

– К госпоже Лисицыной.

По Санькиной физиономии Келлер понял, что дама подопечному не слишком понравилась.

– За все платить надобно, – сказал он. – Тебя из неприятностей вытащат, а ты послужи – дело-то несложное, махать за ветреницей.

– Какая она ветреница? – удивился Санька. – В ее-то годы?

– Она у нас шалунья, – загадочно ответил Келлер. – Ты по роже не суди, она по амурной части такое выделывает, тебе и не снилось. Слушай – она станет тебя зазывать на свой вечерний прием, искокетничается, ты не соглашайся, выдумай что-нибудь. Скажи – в иное место зван, к знатным особам. Она учнет делать тебе авансы. Тоже держись стойко.

– Это будет нетрудно, – буркнул Санька, страх как не любивший крупных грудастых дам.

– Но намекни – может быть, когда-нибудь…

– Когда рак на горе свистнет.

– Шутить я не хуже твоего умею, – сообщил Келлер, – а то и получше. Мне за шутки деньги платят. Эта госпожа Лисицына, коли с умом за дело взяться, поможет нам побольше узнать про убийство Глафиры Степановой… Я не вру, чтобы тебя к ней в постель таким манером загнать. Как раз в постели тебе делать нечего. И знаешь почему?

Санька совсем растерялся. Такая новость – а Келлер бубнит со скучным видом! Можно ли ему верить?

– Не знаешь… Растолкую. Наша госпожа Лисицына притворяется, будто страстно любит супруга. Надо сказать, удачно притворяется, вашим театральным лицедейкам бы у нее поучиться. А сама бегает ночью к кучеру – парень он видный. Ублаготворяет, надо думать, знатно. Коли ты сразу к ней под одеяло прыгнешь, может статься, окажешься тому кучеру недостойным ривалем. И она сразу на тебе большой дубовый крест поставит.

– Это почему ж недостойным?!

Санька знал, что Анюта весьма им довольна, и сильно обиделся.

– А потому – я к тебе в штаны не заглядывал и богатства твоего не знаю. Кучер же богато природой одарен, а она, видать, именно это качество в мужчине ценит. Потому ее и нужно подольше водить за нос. И не просто так – а с намеком: коли она-де свободна была бы, так ты бы первый к ней свататься прибежал.

– Этого еще недоставало!

Он прошелся взад-вперед, всем видом показывая недовольство.

– Ты должен ей понравиться, – уверенно сказал Келлер. – Она очень рано вышла замуж. Ее взяли за красоту из бедного житья. А она умна, понимает – за мужа надобно держаться. Потому никаких светских любовников за ней не числится. Кучер – тот для плоти. У нее никогда не было романа с молодым человеком, красивым и стройным, как сильф, понимаешь? Пусть ее душа заговорит – разумеется, если у нее еще осталась душа, а статочно – при последнем издыхании… Не беспокойся – тебе и делать ничего не придется. Покровитель твой снабдил отменным талисманом! Только болтай о себе поменьше.

Келлер указал на перстень.

– Это любовный талисман?

– Считай, что так.

Санька вздохнул.

– Конечно, ты, сударь, можешь в любую минуту покинуть нас и вернуться в театр, – ехидно сказал Келлер. – Но тогда ты лишишься покровительства знатной особы – это раз. Два – тут же попадешь в объятия управы благочиния – и толкуй ей, где ты провел ту ночь. А три – вылетишь из фигурантов. Театральное начальство не больно тобой дорожит – а ты ведь уже четвертый день в театре не показываешься. Так что оставайся-ка ты сильфом и выполняй приказы покровителя, это тебе лишь на пользу пойдет.

– Отчего вы – сильфы? – спросил Санька.

– Оттого, что мы всюду проникаем незримо, почти бесплотно, и видим то, чего простые смертные видеть не должны. Это выдумка Жана – но выдумка отличная, – сказал Келлер. – Он придумал нам славные имена. А потом из нашей добычи будет составлен новый журнал, который разойдется по столице огромнейшим тиражом – в тысячу двести или даже тысячу пятьсот книжек! Слыхал ли ты когда про такой журнальный тираж? Для столицы и пять сотен – много. Жаль, что ты не пишешь – мы бы тебе тоже имечко придумали. А так ты пока – безымянный сильф. Но с твоей помощью будет написано немало писем для «Кабалистической почты». Погоди, сударь, – а ты что, вообще никогда писать не пробовал?

– Нет! Не пробовал! – заорал Санька.

– Ну и черт с тобой, не пиши. Так вот, мы добываем правду для нашего журнала, а правда – товар редкий. Имен мы не назовем, да черта ли в именах? И так все узнают, о ком мы пишем. И даже весьма известных в обществе лиц узнают! Жан готовит письмо о человеке, которого ты непременно знаешь, напишет – дам почитать. А теперь перестань злобствовать, вот-вот явится волосочес.

Санька смаху шлепнулся на кушетку. Он не знал, как передать свое возмущение. Его горе, его судьба – выходит, лишь повод, чтобы компания типографщиков печатала околесицу?

 
Тут из сеней донеслась песня.
Покидает солнце воды
И восходит в высоту.
Ясный день всея природы
 

Открывает красоту! – бодро горланил Никитин. Он ворвался, хлопнул по плечу Келлера, вскочил на табурет и продолжал петь, потрясая руками, радостный и беззаботный.

– Слава те, Господи! Сдаю тебе нашего голубчика с рук на руки, – сказал Келлер. – Умаялся ему умные мысли внушать. А у меня еще полно работы. Туманский сказал, что загадку мою про перышко берет, но велел писать не столь пространно.

– А дал ли что за образец? – поинтересовался Никитин.

– Нет, да образец у меня в голове имеется, – и Келлер продекламировал:

 
Стоит древесно
К стене примкнуто,
Звучит прелестно,
Быв пальцем ткнуто.
 

– Царь Небесный! – воскликнул Никитин. – Какую древность ты помнишь! Это же пиита Тредиаковского!

– Ну и что? Загадка-то хороша. И лучшей загадки про клавесин я не знаю. А каков лаконизм? «Стоит древесно, к стене примкнуто» – ни одного словечка лишнего! Ладно, я в кабинет пошел, рабочая-то комната занята.

– Опять приступ малеванья?

– Он самый.

Келлер и Никитин дружно и громко вздохнули.

– А виньетку-то он изготовил? Хоть одну?

– Да, вот виньетка, и отменная.

Келлер показал Никитину листок. Санька тоже потянулся к бумажке. Там был изображен тушью двухвершковый старичище с длинной бородой, по видимости седой, в шапке особой конической фигуры и длинном платье, усеянном звездами, в поясе с изображением двенадцати крошечных знаков Зодиака. В руках он имел трость, которая была свита, по подобию модных соломенных тросточек, из трех ветвей; на шее, как щеголеватая красавица, имел большой медальон.

– Это кто ж, Астарот? – спросил Никитин.

– Он самый.

– А мы где ж?

– Сильфов он еще не рисовал. Жан с утра привез черновики писем, и надобно их сегодня свезти к Моське.

– Как будто Моська в состоянии оценить тонкости русской речи!

– Надо, брат Дальновид.

– Свезу, брат Выспрепар… Что ж это волосочес не идет?

Санька до той поры жил лишь театральными заботами, радостями и интригами. Мир типографщиков был ему чужд совершенно. И ему очень хотелось обратно в театр, в уборную береговой стражи, и на лестницу, ведущую к сцене, где так приятно услышать Анютин шепоток: «Буду ждать тебя в карете…», и даже в какой-нибудь закоулок, где можно обо всем потолковать с Федькой, – желательно темный закоулок, чтобы не видеть рябого лица.

И он вдруг решил – хватит. Неведомо, что может, а чего не может подозрительный покровитель с черной левреткой.

Неведомо, какой прок от писанины в журналах. Обещаний – прорва, а что на самом деле – один бог знает; а сдается, что сплошная загадочная болтовня. А от непонятного нужно держаться подальше.

Мысль была простая – сбежать. При первом удобном случае – может, в Гостином дворе, может, прямо на Невском. Сперва можно укрыться у Гриши Поморского, узнать от него, что делается в театре. Потом через Гришу вызвать на свидание Федьку. Может, и убийца давно найден, а эти штукари морочат голову?

Волосочес опять изготовил из него модного красавчика. Потом перед зеркалом уселся Никитин – ему тоже хотелось блистать. Потом оказалось, что время обеденное. Наконец выбрались из дома и поехали на Фонтанку, к госпоже Лисицыной.

– Ты, брат, главное – молчи и мечи огненные взоры, – поучал Никитин. – И позы принимай, позы! Рукой вот этак делай!

Санька молчал и дулся. Он не желал слушать Никитина. Причина была не только в госпоже Лисицыной. После ночного приключения во дворце Санька его побаивался. Этакий крошечный, шумный, чем-то похожий на крикливого попугая, – и отважно кинулся в ночное побоище, что там натворил – неизвестно; может, сам же отправил бедного старого священника на тот свет; а может, и соврал, кто его разберет…

Оказалось, что госпожа Лисицына съехала со двора, понеслась по лавкам, взяв с собой чтицу, госпожу Суходольскую. А такие вылазки менее двух часов не длятся, и то – если даму не занесет в гости к мужниной родне.

– То бишь, она может оказаться или у Васильевых, или у Ухтомских? – уточнил у привратника Никитин.

– Да, ваша милость.

– Ну и дурак же я! – воскликнул Никитин. – Поехали прочь! Она точно у Ухтомских.

И, когда сани отъехали подальше, сказал Саньке:

– Вот видишь ли, так вышло, что те господа, которых мы во дворце поколотили, и есть братья Ухтомские. Я чай, валяются сейчас у маменьки своей с синяками и шишками. Может, кто и с поломанной рукой.

– Ухтомские?

– Помнишь, я спрашивал, не примечал ли ты их в театре?

– Помню.

– Ну так, сдается, они к смерти госпожи Степановой основательно причастны. А их маменька – супругу нашей госпожи Лисицыной родная сестрица. Ты запоминай родство-то, пригодится. Был основоположник рода – Петр Васильевич Лисицын, единственный сын Василия Лисицына, обер-офицера драгунского полка. У него было четверо… нет, для простоты – трое детей. Про четвертого потом расскажу. Старшая – дочь Марья, средний – сын Николай, младшая – дочь Екатерина. Марью отдали замуж за князя Степана Ухтомского, у нее сыновья Орест и Платон, оба конногвардейцы. Екатерину отдали за отставного кирасирского полковника Васильева. У нее дочь Марфа. Николай Лисицын был женат не помню на ком, детей не случилось, жена померла, он взял молодую – это и есть госпожа Лисицына. Со всем этим семейством тебе, брат сильф, придется познакомиться.

– Для чего?

– Для того, что так угодно твоему покровителю. Ты, видно, еще не понял, что он – особа влиятельная.

– Да кто он таков?!

– Сего пока сказать не могу.

И Санька еще более уверился, что ему морочат голову и водят за нос.

Нужно бежать и узнать хотя бы часть правды. Он уже боялся верить любому слову Никитина или Келлера. Слов-то было много – но вот искать Сеньку-красавчика, посредника между Глафирой и ее загадочным обожателем, эти господа, похоже, вовсе не собирались. А только плетут околесицу про незримых и всевластных покровителей.

Когда, прогулявшись по лавкам и купив для Саньки всяких модных безделушек, вроде пряжек и пуговиц, Никитин привез его домой, там их ждал Потап и доложил: в театре побывал, записку передал, в ответ услышал, что о господине Румянцеве беспокоятся, но нашелся-де и другой подозреваемый, а кто таков – того ему Маланья Тихонова не объяснила.

– Ф-фух! – ответил Санька. На душе полегчало. Теперь, выходит, можно и возвращаться – с риском схлопотать немалый штраф, ну да это пустяки, деньги на то и круглые, прикатятся, укатятся, опять прикатятся. Тем более – на носу премьера русской комической оперы про ямщиков, наверняка будут наградные.

– Ты пришивать пуговицы умеешь? – спросил Никитин. – Вот и займись. Вечером поедем с визитами.

Но что-то помешало, визиты не состоялись, Санька остался в гостеприимном доме. Он помышлял о немедленном бегстве, но сильфы, как видно, предусмотрели такую возможность: Никитин убежал, зато вернулся, исполнив какие-то поручения, отставной унтер-офицер Потап и засел в гостиной, да не просто так, а с книжкой о приключениях Бовы-королевича.