Текст книги "Число Приапа"

Автор книги: Дарья Плещеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

В кафе скучала барменша, настоящая сельская красавица и королева окрестной шоферни. Тут оказалось, что Полищук совершенно не умеет разговаривать с красивыми женщинами. Вместо всякого «здрасьте» он предъявил ей служебное удостоверение, да еще с таким видом, будто собрался ее арестовывать за несколько убийств с особо отягчающими обстоятельствами.

– Та-ак… – прошептал Хинценберг, глядя, как барменша смотрит на фотографии и отказывается опознавать Мефистофеля с лопатами. – Деточка, у настоящих мужчин, как правило, много недостатков. Вот один – если настоящий мужчина исполняет служебные обязанности, он обязательно должен выглядеть, как каменный…

– Дурак? – неожиданно для себя продолжила Тоня.

– Нет, как каменный дурак он выглядит при иных обстоятельствах.

Тоня вспомнила «приапа» и потупилась.

– Как каменный столб, деточка. Придется выручать.

Антиквар вмешался в разговор, который уже минуты полторы был совершенно бесполезным, и стал заказывать обед. Он называл барменшу «деточкой», хотя по возрасту она уже годилась в «милочки», кокетничал, расспрашивал о блюдах, интересовался наличием на полках кальвадоса и наконец пригласил красавицу на чашку кофе. Полищук смотрел на эти стариковские штучки с неодобрением.

– Он знает что делает, – по-русски сказала Тоня.

– Он валяет дурака…

– Вот точно так он покупал бронзовые подсвечники для одного заказчика.

– И что?

– Купил чуть ли не вдвое дешевле, чем запрашивали.

Сам Хинценберг называл этот способ чириканьем или щебетаньем.

На сей раз у него было с собой страшное оружие – дорогой фотоаппарат. А какая женщина откажется позировать мастеру? Антиквар снял «деточку» на фоне полок с бутылками, с бокалом в руке, сидящей и стоящей.

В конце концов он уговорил «деточку» на кофе. Она, разогрев в микроволновке три порции жареной рыбы с картошкой, приготовила четыре чашки кофе и подсела к клиентам.

– Мы ищем предметы старины, – сказал Хинценберг. – На них теперь в Риге большой спрос. Представьте – дорогой ресторан, кусок жареного мяса с какими-то травками – пятнадцать латов, а на стенах, на полках, старые кофемолки, чугунные утюги, в углу – зингеровская швейная машинка. Я сам видел у входа в ресторан старый лошадиный хомут и уздечку, зачем, до сих пор не понял. Может, там подают блюда из конины, а это – то, что осталось от лошади?

«Деточка» (Хинценберг уже узнал, что ее зовут Ливой) рассмеялась.

– Я знаю, к нам уже приезжали рижские господа. Спрашивали, правда, не про утюги, а про старую посуду, про фарфор, фаянс, столовое серебро. Они договорились с Витолиньшем, который работал на молокозаводе, он их возит по окрестностям.

– Ах, Господи, конкуренты! – забеспокоился антиквар. – Какие они на вид?

– Два старых господина, очень загорелых, один седой, другой лысый.

– И по-латышски говорят с акцентом.

– Да. Вы их знаете?

– Я же говорю – конкуренты!

– У крестной есть зингеровская машинка, ножная. Она бы охотнее продала такому господину, как вы, чем этим.

Тоня поняла – крестная предпочла бы иметь дело с латышом. И внутренне позлорадствовала – именно с этим латышом крестной лучше не связываться: так с ней ласково поговорит, что машинку она ему подарит, да еще даст на дорожку полпуда яблок.

То, что два старых чудака не ходят по Курляндии пешком, а взяли машину, ее немного успокоило: значит, живы, здоровы и не заблудятся.

– Они не такие уж вредные конкуренты и платят хорошо. Я вот – старый скупой черт, у меня зимой снега не выпросишь. Я трачу деньги только на подарки красивым женщинам. Что будет, если я куплю у вас вон ту коробку конфет за три лата и подарю вам?

Лива рассмеялась.

– Будет то, что коробка вернется на полку, а деньги я положу себе в карман, – прямо сказала она.

– Хотите сказать, что проще отдать вам эти три лата наличными? Нет, сделаем красиво. Принесите, пожалуйста, коробку… у вас, наверное, есть для этого какая-то особенная дорогая коробка? И все клиенты по очереди ее покупают?

Полищук был недоволен – Тоня ясно видела, как он хмурился, глядя в стол. Не для того он решил потратить целый день на эту вылазку, чтобы слушать щебетанье и чириканье Хинценберга.

– Ну, если хотите знать правду, как раз вчера мне ее уже подарили. Тот самый парень, который повадился фотографировать старый колхозный коровник. Он там целыми днями бродит.

– Может, клад ищет? Эти старые бароны любили закапывать в землю бриллианты, – предположил Хинценберг, а Полищук насторожился.

– Может, и клад… – задумчиво ответила Лива. – Точно, ведь у него была лопата! Я все думала – для чего ему лопата? Он ее в багажнике возил… Такая большая, такой огород вскапывать хорошо…

– А что у него за машина, если влезает лопата?

– Джип. Такой большой, серый. А номера нездешние.

– Но ведь он по-латышски говорил?

– По-латышски.

– И без акцента?

– Без акцента, чисто, но не как здешние, а как вы, рижские господа.

– Точно – все ищут клад, – сказал Хинценберг. – Вон и Гунча купил в Кулдиге две большие лопаты. Может быть, и мне поискать?

– Он что, с ума сошел? – удивилась Лива. – Уж кто-кто, а этот жулик знает, что тут никаких кладов нет. Нашли бы, когда коровник строили, там ведь все перекопали.

– Да, он мне говорил, что вырос в здешних местах, – сообщил Хинценберг. – Только не в Снепеле, а подальше в сторону Липайки, что ли.

– Нет, это не Липайки. Я точно знаю, что не Липайки. Он откуда-то с озера Вигалес, у его отца там дедова земля. А он на земле работать не хочет. Красивый парень, зачем ему…

И вдруг Лива замолчала, уставившись на Полищука.

Наконец-то в ее голове сложились в одно целое чириканье смешного старичка и расспросы его хмурого приятеля-полицейского.

– Да что вы так разволновались, деточка? – спросил Хинценберг. – Ваш Гунча в Риге был свидетелем по важному делу, вот и все. Мы же его знаем не первый день – он парень шальной, но в худшем случае даст кому-нибудь в ухо. А за это в тюрьму не сажают.

– Да, – подтвердил Полищук.

– А вот тот парень, который бродит вокруг старого коровника, не просто так там бродит! – фантазировал Хинценберг. – Хотел бы я знать, что у него на уме. Много я видел господ на джипах, но чтобы возили с собой лопату – это что-то странное. И он ли хозяин джипа? Может, вообще угнал?

– Откуда я знаю! – отрубила помрачневшая Лива.

– Но раз номера были незнакомые… может, литовские?

– Польские.

Лива быстро собрала грязные тарелки и унесла на кухню.

– Шкиц! – тихо сказал Хинценберг Полищуку. И, поскольку тот не понял загадочного слова, перевел на русский: – Брысь… А ты, деточка, останься.

– Сейчас же позвоню ребятам… – с этими словами, сказанными по-русски, Полищук исчез.

– Как все глупо… – произнесла Тоня.

– Он замечательный мальчик, – ответил старый антиквар, – но он создан для мужского общества. Как ты, деточка, создана для женского общества. Ему хорошо только с парнями.

– Мальчик? – удивилась Тоня. Она бы дала Полищуку на вид около тридцати пяти.

– Мальчик, который играет в игрушки, положенные мальчикам. За девочками ухаживать не умеет. Если его женить на умной девочке, налево бегать не будет – ему не до того. Тихо…

Вошла Лива.

– Я рассчитаюсь за всех, – сказал Хинценберг. – И возьму в дорогу пирожков.

Классические латышские пирожки со шпигом стояли на полке, накрытые пленкой, чтобы не сохли.

– Сколько вам? – нелюбезно спросила Лива.

– Трижды четыре… трижды пять… нет, трижды шесть, это будет шестнадцать! – выпалил антиквар.

Лива посмотрела на него, как на умалишенного.

– Это будет восемнадцать.

Она взяла пакет и стала молча перекладывать пирожки.

– У меня плохо с арифметикой, – признался Хинценберг. – Когда человек забывает таблицу умножения и уже не может развеселить красивую женщину, ему одна дорога – на кладбище.

Лива метнула в него такой взгляд, который прекрасно заменил два слова: старый болтун.

– Да, да, деточка, – преспокойно продолжал Хинценберг. – Благодаря вам я понял, что игры кончены и пора писать завещание. Я бы хотел покоиться на снепельском кладбище. Тут все так чисто, нарядно… и никто из моих рижских наследников не притащится нарушать мой покой всеми этими садово-огородными работами. Один раз посадят пару кустов, а крапива вырастет сама. Люблю крапиву. Очень самостоятельное растение… да… пора собираться в дорогу…

Тоня изумилась – антиквар собирал фотографическое имущество в сумку трясущимися руками. Она кинулась ему помогать, потом, невзирая на слабое сопротивление, повесила сумку себе на плечо и вышла из кафе, не попрощавшись с Ливой. За ней, чуть ли не спотыкаясь, брел сгорбившийся Хинценберг с мешком пирогов.

Полищук ждал их у машины с мобильником в руке.

– Озеро невелико, я уже посмотрел по Интернету. Вряд ли там много землевладельцев, имеющих сына Гунара, примерно тридцати лет, темноволосого, искателя приключений на свою задницу. Так что в свою контору я позвонил и задание дал. Теперь едем искать каменного дурака.

– Дурака? Это я старый дурак! – вдруг воскликнул Хинценберг. – Я же забыл крышечку от объектива!

И, внезапно развернувшись, побежал к «Последней надежде».

Бежал он довольно бодро для человека, которому не под силу поднять руку, чтобы расписаться в завещании.

– Вы давно с ним работаете? – спросил Полищук.

– Три года, наверное.

– И что, он всегда такой?

– Я его вижу только в магазине и в поездках на аукционы и выставки, если он берет меня с собой. Господин Полищук, у господина Хинценберга есть одна черта – он всегда получает то, что хочет. И больше я о нем ничего рассказывать не стану!

Каким-то непостижимым образом Полищук разбудил в Тоне упрямство.

Она редко противоречила – разве что пьяным однокурсникам, желающим немедленного секса. Но Полищуку удалось ее разозлить. Что в нем так ее раздражало – Тоня не могла бы объяснить. Он был человеком из другого мира – мира грубоватых и прямолинейных мужчин, не отличающих Рембрандта от Пикассо. То, что он разговаривал с Тоней вежливо, еще не свидетельствовало о хорошем воспитании; она знала, что Полищук мог бы с ней быть очень жестким, если бы не Хинценберг.

На безымянном пальце правой руки у него не было кольца, и Тоня сердито подумала, что приличная девушка за такого не пойдет – ему нужна такая же, как он, примитивная натура.

Они молча ждали антиквара, причем у Тони на плече висела тяжелая сумка, а Полищук даже не попытался ее снять. Наконец Хинценберг появился в дверях кафешки и неторопливо пошел к ним.

– Ну что, деточки? Теперь – к холмам, мельницам, усадьбам и каменным дуракам? – спросил он. – Поехали!

Это было сказано по-русски – и с оптимизмом первого космонавта.

Глава седьмая

Курляндия, 1658 год

Господин фон Альшванг до такой степени расстроился, что приказал Кнаге немедленно, среди ночи, найти ему две бутылки любого вина, а лучше – три.

Кнаге, к счастью, уже стал обзаводиться хозяйством. Невеста дала ему список покупок, и он, разумеется, начал с самых приятных. Таким образом Кнаге приобрел дюжину бутылок рейнского вина и поставил их до поры в хозяйский погреб вместе с кое-каким прочим имуществом. Ключ от погреба у него был, он как можно тише пробрался во двор и вернулся с бутылками.

По дороге он несколько раз проклял свой длинный язык. Какого черта рассказывал хазенпотскому корчмарю, что собирается во Фрауэнбург?! Какого черта послушался совета и пошел снимать жилье к бюргеру, на которого указал корчмарь? Плевать на репутацию бюргера – нужно было забраться в самую грязную, вонючую и ненадежную конуру! И тогда фон Альшванг, побывав в Либаве и ища следов Кнаге на дороге меж Либавой и Гольдингеном, может, и докопался бы, что мазила жил в Хазенпоте, но куда потом подевался – вовеки бы не выяснил!

А теперь вот расплачивайся за болтовню, и хорошо, если только рейнским…

Вдруг до Кнаге дошло, что баронов племянник никоим образом не должен встречаться с Кларой-Иоганной. Белокурая вдовушка отличалась безукоризненной нравственностью – если окажется, что жених замешался в какую-то подозрительную историю и тайно от фон Нейланда делал копии принадлежавших барону картин, ей это наверняка не понравится. Упускать такую невесту Кнаге не желал. В кои-то веки он понравился женщине образованной, с прекрасными манерами, изящной даже в тяжелом и широком бархатном платье с талией по моде – выше натуральной; понравился женщине с которой будущее обеспечено: правильно она рассудила, что нужно завести свою мастерскую, взять учеников, стать понемногу добропорядочным бюргером. А потом родятся дети, жизнь будет сытой и спокойной, а для души, коли душа не впадет в блаженную дрему, можно будет выезжать в красивую местность, писать пейзажи, и, кстати, такие пейзажи могут годами ждать богатого покупателя. В конце концов, кто помешает уважаемому мастеру съездить несколько раз в Амстердам, провести там месяц-другой, копируя картины мастеров? Копирование – отменная школа… и что же, все это – псу под хвост?..

Входя в комнату, Кнаге уже вполне владел собой. Если между ним и Кларой-Иоганной стоит этот сумасшедший, завернутый в конскую попону, то от сумасшедшего придется избавляться. Тем более – война, а на войну все можно списать. Одним покойником больше, одним меньше…

Кнаге отнюдь не собирался сию минуту тыкать в фон Альшванга ножом. Более того – даже взяв нож в руки, он стоял бы с оружием довольно долго, не находя в себе силы, достаточной даже для того, чтобы проткнуть холст. Живописец не был отчаянным храбрецом – он вообще никаким храбрецом не был, но загнанная в угол кошка становится опаснее льва, и выстрелить в человека, который способен сильно ему навредить, он, наверное, сумел бы – по крайней мере, сам себя в этом старательно уговаривал.

Он сам себе приказал болтать поменьше, слушать побольше, глядишь, и найдется способ сбыть с рук баронова племянника без особых затруднений и без кровопролития.

Из погреба Кнаге прихватил и закуску – у него хватило ума сообразить, что, когда война доберется до этих краев, продовольствие сильно вздорожает, и он припас окорока, два бочонка солонины, кровяные колбасы, так что мог на славу угостить фон Альшванга.

Живописец здраво рассудил, что сытый сумасшедший не в пример лучше голодного.

Видимо, фон Альшванг, шастая по Курляндии и прячась от шведских отрядов, питался очень плохо; частично его ярость объяснялась именно голодом. У него хватило глупости для начала опрокинуть в себя полбутылки рейнского, спиртное на пустой желудок шарахнуло по голове, и когда фон Альшванг жевал жестковатое вяленое мясо, он уже плохо понимал, о чем можно говорить, а о чем нельзя.

– Ты тоже пей, – велел он Кнаге. – Пей и вспоминай. Старый негодяй должен был хоть что-то сказать тебе про ключ!

– У меня никогда не было ключа, – возразил Кнаге, – мой чулан не запирался. И на мельнице он тоже ни к чему. Я ведь там ночевал в сарае и закладывал дверь на засов…

– Болван! Это другой ключ! Это не тот ключ! Это ключ таинственный!

– Таинственного тоже нигде не видел.

– Видел! Ты сам его написал, дурья голова, ты сам его написал! Я бы убил его… я думал, что найду его, а он подался с парнями куда-то к Туккуму, я не знаю, куда… Он рехнулся на старости лет и объявил войну шведскому королю, свою личную войну! Проклятые шведы отняли у меня сапоги… такие были сапоги!.. Эх…

Фон Альшванг чуть не заплакал.

– Шведы?.. – удивился Кнаге. О том, что неприятель забирает продовольствие и лошадей, он знал, но польститься на сапоги – это было уж чересчур; шведский король одевал свое войско так, что раздевать мимоезжих дворян не требовалось.

– Да! Они всех грабят! Я не мог сопротивляться, их было двести человек! Двести! Они стащили меня с лошади, шпагу отняли, все отняли, все двести! Один сразу сел на мою лошадь, другой натянул сапоги, а третий… третий меня ударил, скотина! Но я дрался до последнего! Я им всем троим показал, что такое курляндский дворянин!

Что такое именно этот курляндский дворянин – Кнаге уже понял, живя в усадьбе фон Нейланда. Баронов племянник поселился там после каких-то загадочных приключений и поступил на полное содержание к дядюшке. Дядюшка, видимо, знал неприглядные подробности, потому что денег фон Альшвангу почти не давал; тот, расплачиваясь за копии, выгребал мелочь из всех карманов.

– Пейте, – сказал Кнаге. – Пейте. Вино хорошее.

– Да. Ты не такой уж подлец, каким выглядишь… ты тоже пей и вспоминай! Эти буквы – загадка, а у тебя есть ключ от загадки, понял?

– Как будет угодно милостивому господину.

– Значит, понял. Он думал, что обманул меня! Он думал – теперь все достанется девчонке! На старости лет обзавелся дочкой, таким же сатанинским отродьем, каков сам! Картина-то была нужна, чтобы подарить девчонке! Одна из трех, а две – черт их знает, зачем те две! Для отвода глаз? Или он сам еще не знал, где зароет золото, когда заказывал три картины?

Кнаге невольно отвлекся – он увидел лицо Марии-Сусанны. Человеку, который собрался жениться, причем не из чистого расчета и без всякого внутреннего принуждения, негоже вспоминать посторонних девиц. Но взгляд, который словно не желал касаться ничего дурного, да что дурного – ничего постороннего, и нежную гладкую кожу, и черты лица – скорее точеные юношеские, чем пухловатые девичьи, но оттого загадочно привлекательные, забыть было невозможно.

– Я следил за ним – он оказался хитрой лисой! Он не сам зарывал золото, а послал конюха Яна! Вот что он сделал, а потом вместе с Яном уехал на лучших лошадях, мне осталась только старая кляча… Сперва Ян закопал золото, потом мой проклятый дядюшка отправил в Польшу мою бестолковую сестрицу и свою девчонку, а уж потом сам покинул усадьбу – когда шведы въезжали в ворота, он уходил с заднего двора, а под крыльцо был подведен пороховой заряд…

Кнаге невольно улыбнулся – барон фон Нейланд нравился ему все больше.

– Он должен был тебе сказать, что в письме! – вдруг заявил фон Альшванг. – Ты должен был знать, чтобы объяснить Штадену!

– На конверте даже не было написано имя Штадена. Господин фон Нейланд сказал, чтобы я отдал письмо Лейнерту. И это все, что я знаю. Он сказал, что Лейнерт поймет, – внутренне смеясь, доложил Кнаге. С покойника-то какой спрос?

– И тебе не было любопытно, что в письме?

– Кто я такой, чтобы любопытствовать насчет дел господина барона?

– Дурак ты – вот кто ты такой! Как было бы хорошо, если бы ты вскрыл письмо… а может, все-таки вскрыл? Вскрыл! И понял, что означают эти проклятые буквы! Три и три – шестизначное число, сперва – три, потом еще три. Это я знаю, но не могу же я угадать проклятое число! Скажи мне эти буквы! Тебе от них никакого прока, а я найду золото! У меня же есть копия картины, а у тебя – нет! Хочешь, я поделюсь с тобой? Я дам тебе два талера! Два золотых талера, слышишь? У меня есть картина, но нет ключа, у тебя есть ключ, но нет картины – так мы можем договориться! Давай договоримся! Ты просто не представляешь себе – там все, все! Пять талеров! Нет? Десять талеров, будь ты неладен! Утром он стоит на крыльце – а у него ни единого перстня на пальце! Из гостиной пропали его часы – а они всегда лежали на подоконнике, из поставца пропали золотые бокалы, шкатулка в спальне стояла с откинутой крышкой, тоже пустая! Он все, все велел закопать! И Ян уехал с ним… И эта проклятая образина! И она тоже! Вот зачем понадобились футляры из оленьей кожи, которые он привез из Митавы! Я думал – для картин, но из картин пропала только эта злобная рожа и маленький пейзаж, портреты остались. Давай договоримся!

– Я ничего не знаю, – в который уже раз повторил Кнаге. – А милостивый господин откуда узнал про ключ?

– Так говорю же тебе – я слышал, что он сказал девчонке! Он сказал: я постараюсь уцелеть, но если меня убьют – ты возьмешь свое приданое сама. Береги картину. Картине грош цена, но она поможет тебе найти место, где хранится приданое. Ключ – у Штадена в Либаве, он знает, что должен передать тебе записку. Вот что он сказал! И еще сказал – число состоит из двух, первые три цифры – сверху вниз, следующие – слева направо. И когда будешь определять место – вспомни, что я тебе рассказывал про дедушку фон Граве и бабушку фон Граве. Тут она засмеялась, обняла его и поцеловала в щеку. Все – для нее, все – для нее! Нам с сестрой – ничего! И фон Граве, выходит, ее родной дед! Так я и думал! Он на том свете содрогается от ужаса – что натворил его ненаглядный зять! Знал бы он, за кого отдал любимую дочь! Это была прекраснейшая девушка во всем Ганновере! Мне матушка рассказывала – когда старый негодяй привез ее в Курляндию, люди стояли по обе стороны дороги от Доббельна до Гольдингена, чтобы увидеть ее в окне кареты! Ее называли прекрасной саксонкой!

– Разве господин барон был женат? – спросил Кнаге.

– Нет, конечно!

– Но за кого тогда вышла замуж прекрасная саксонка?

– За его отца… да… – баронов племянник понял, что запутался, и замолчал.

Кнаге смотрел на него исподлобья.

На картине есть некое место, где зарыт клад. Точнее, место, откуда нужно двигаться сверху вниз, а потом – возможно, отсчитав нужное количество шагов, – слева направо. И, похоже, это – «приап», место для коего на картине фон Нейланд указал собственным пальцем!

Клад был бы весьма, весьма кстати…

Курляндия, наши дни

Местность вокруг Снепеле была ухоженной, крестьяне позаботились о красивых указателях на дорогах, ведущих к хуторам. Дома, видные с дороги, были опрятные, одноэтажные, с высокими крышами. Рядом с иным современным коттеджем стоял каменный амбар, старше него лет на двести.

– А теперь вроде бы направо, – сказал Полищук. – Айвар как-то так выразился, что по одну сторону дороги дома, а по другую – заброшенный комплекс. Вот, наверное, эти дома…

– А вон там, за деревьями, что-то такое, бетонное, – подсказала Тоня.

Повернули, по большаку добрались до мертвого комплекса.

– И всю Европу бы сливочным маслом снабжали, и на Австралию бы хватило, если бы все это уцелело, – глядя на бетонные развалины, проворчал Хинценберг. – Как это русские говорят? Назло бабушке уши отморожу?

– Теперь нужно понять, с какой стороны холмик, где была мельница, и вычислить местоположение каменного дурака…

– Вы полагаете, он до сих пор там торчит? – осведомился антиквар.

– Вряд ли. Еще при советской власти убрали.

– Раньше. Подумайте сами – поставил его какой-то местный чудак, вообразивший себя древним римлянином. Чудак этот помер еще в семнадцатом веке – а наследникам такое страшилище зачем? Наследники – господа добропорядочные, послали людей, чтобы выкопать каменному дураку могилку и спрятать его там на веки вечные.

– В том случае, если каменный дурак вообще был, – вмешалась Тоня. – Нарисовать серую скульптуру можно в любом пейзаже – даже просто скопировать ее с другой картины.

– Тоже вариант, – согласился антиквар. – Но нам от того не легче. Итак, попытаемся найти место, куда художник поместил «приапа»…

– Вы приехали сюда искать клад? – удивился Полищук.

– Ну да, вас же интересует только то, что связано с убийством и с убийцей. А в моем возрасте, деточка… – на сей раз Хинценберг обратился так к следователю, – поиски клада и поиски убийцы не так любопытны, как поиски истины.

– Вы собираетесь искать истину в старом коровнике?

– Она может найтись и в менее подходящем месте.

Тоня видела, что Хинценберг для Полищука – чуть ли не выживший из ума старик. Но не это удивляло ее – а то, что антиквар нацепил маску престарелого чудака… или он носил маску в салоне «Вольдемар», притворяясь бизнесменом и хитроумно торгуясь за каждый лат?..

Не в силах разгадать эту загадку, она помалкивала, а Полищук и Хинценберг рассуждали, где могут быть искомые холмики. Их было по меньшей мере два – один чуть поближе, другой чуть подальше. На каждом стояло по двухэтажному дому современной постройки. А «приап» теоретически находился на полпути между тем местом, где сидел с мольбертом Курляндский Аноним, и холмом с мельницей, торчавшей неподалеку от пустого холмика, где потом нашли «святые мощи» и построили дом.

– Дальше мы не проедем, – решил Полищук. – А если проедем – то так застрянем – придется тягач вызывать.

– Да ради бога! – Хинценберг даже обрадовался, что можно выйти из машины.

С фотографической сумкой он забрался на кучу камней и озирался в поисках, как он сказал, любопытного ракурса. Полищук же пошел к бетонной стенке, которая оказалась торцом того самого коровника.

– Пейзаж после ядерной войны, – сказал Хинценберг, нацеливаясь объективом на спину Полищука. – Единственный уцелевший ищет братьев по разуму. Снимок я сделаю черно-белым, ради полнейшей безысходности.

Пока антиквар прилаживался в поисках самой что ни на есть загробной безысходности кадра, следователь скрылся, но ненадолго.

Появившись из-за угла, он прижал палец к губам и сделал жест «все сюда».

Оказалось, он нашел целый лагерь, но чей – неизвестно.

В сотне шагов от коровника стоял на полянке джип, но стоял так, что номеров не разглядеть. Рядом был натянут желтый тент, под тентом стояли раскладной столик и три табурета. Хозяева явно бродили где-то поблизости.

– Это не машина Виркавса? – спросил Тоню Полищук.

– Для меня все джипы на одно лицо, – отрубила она.

Полищук отошел подальше и достал мобильник.

– Своим звонит, – догадался Хинценберг. – Знаешь что, деточка? Иди-ка ты в машину и сиди там на всякий случай. Мало ли что? Так чтобы не пришлось искать тебя по всей волости.

– И вы тоже, господин Хинценберг.

– И я тоже. Только сделаю пару гениальных кадров.

Антиквар усыпил Тонину бдительность – она уже пошла к машине, но вовремя обернулась. Хинценберг лез на стену коровника.

– Господи! – воскликнула по-русски Тоня и поспешила к антиквару.

– Я должен рухнуть в твои объятия, деточка? – недовольно осведомился он. – Полезай сюда, кое-что увидишь…

По бетонным обломкам и камням Тоня кое-как добралась до края стены. Крыши коровник лишился уже давно, остались одни стропила Сверху антиквар и его эксперт видели любопытные маневры. Двое мужчин, причем один из них – с лопатой, наблюдали на третьим, который медленно, словно считая каждый шаг, шел по скошенному лугу в сторону коровника. Вдруг он остановился, позвал их жестом, они подошли и принялись толковать, причем бурно, явно обвиняя друг дружку в неких смертных грехах. Но расслышать их никак не удавалось.

– Смотри внимательно. Нет там того красавчика с фотографии? – спросил Хинценберг.

– Нет, того – нет…

– Если ты скажешь, что существует еще одна копия картины с «приапом» и что они ищут клад, сверяясь с той копией, я тебе все равно не поверю…

Полищук меж тем, связавшись с коллегами, которые нашли в протоколах допросов модель угнанного у Виркавса джипа, крался к машине, чтобы убедиться, точно ли это она.

– Но Лива видела джип с лопатой в багажнике, хозяин которого не был Гунаром…

– Боже мой, чем я занимаюсь…

Те трое пошли прочь от коровника – туда, где в траве стояла высокая спортивная сумка. Они достали из сумки какие-то бумаги, немного поспорили над ними и пошли прочь, но не к своему лагерю, а в совсем другую сторону.

– Если они тоже ищут, где стоял «приап», то и у них есть картина с мельницей на заднем плане, – задумчиво произнесла Тоня. – Господин Хинценберг, я должна проверить одну вещь. Где вы оставили фотографии?

– В машине у Сергея, в подвесном кармане.

– Я сейчас приду…

Достав снимки, Тоня вернула в карман фотографии, сделанные в аэропорту, и оставила только репродукции трех картин – пейзажа с «приапом», пейзажа с мельницей и вида на старинную усадьбу сверху.

Она чувствовала, что между ними есть связь, но эта связь никак не могла выразиться словесно.

Репродукций было восемь – три с «приапом», разного качества, три – с усадьбой, две – с мельницей. В том, что мельница на пейзаже с «приапом» и на своем собственном пейзаже была одна и та же, Тоня не сомневалась. Она видела все три работы и могла почти без сомнений сказать, что это – мазня одного и того же Курляндского Анонима. Он бродил в окрестностях коровника, который стоял почти на месте погибшей усадьбы, название которой, Шнепельн, унаследовало село… он бродил между мельницей и усадьбой…

Тут Тоню и осенило. Она отыскала-таки нужные слова.

– Господин Хинценберг, господин Хинценберг, – позвала она, стоя у стены коровника.

– Не мешай, деточка. Тот, кто наблюдает за сумасшедшими кладоискателями, избавлен от необходимости ходить в цирк…

– Господин Хинценберг, я знаю, как найти «приапа»!

– Ты тоже сошла с ума? Это радует…

– Господин Хинценберг, слезайте, я все объясню.

– А ты знаешь, деточка, что слезать труднее, чем залезать?

– Ну хорошо, я к вам полезу. Только там не на чем разложить снимки.

Тоня показала антиквару вид усадьбы.

– Вам ничего тут не кажется интересным?

– А что может казаться? Ну, домики, ну, лошадки…

– На самом деле усадьба большая, Курляндский Аноним хотел показать все здания и все хлева с конюшнями, для этого и залез повыше. Поэтому все такое крошечное, а горизонт за ней – такой широкий. А чего не хватает на этом горизонте?

– Светлого будущего? – предположил Хинценберг.

– На нем не хватает мельницы!

– Да?

– Да! Посмотрите – мельницы нет ни за усадьбой, ни слева, ни справа. Если бы они была видна с того места, где сидел художник, хоть краешком, он бы извернулся, но вставил ее в пейзаж. Он же понимал, что горизонт неплохо чем-то оживить. Значит, во время работы он или сидел рядом с мельницей, или она была у него за спиной.

– Логично.

– И нам нужно понять, где был фасад усадьбы, тогда станет ясно, где мельница.

– И как ты собираешься искать этот фасад, деточка?

– Да очень просто! Помните, тот полицейский, Думпис, рассказывал, что от всей усадьбы сохранился каменный погреб? И он сам показал нам холмик с дверью! Вот он, вот! Если мы найдем его, то сможем вычертить план усадьбы по картине, а мельницу найдем напротив фасада… и несколько метров роли не играют!..

– Опять же логично!

Антиквар хотел позвать Полищука, но тот подошел сам.

– Это не она, – скорбно сказал следователь.

– Это какие-то непредсказуемые сумасшедшие, – согласился Хинценберг. – И совершенно невинные. Похоже, что Гунчи с двумя лопатами тут сейчас нет. Но вот что придумала Тонечка… Деточка, объясни господину следователю свою географию.

И тут случилось страшное – Тоня не смогла растолковать Полищуку свое открытие. Он так мрачно смотрел на нее, что девушка путалась в словах. Вмешался Хинценберг, а Тоня надулась – Полищук нравился ей все меньше и меньше. По контрасту вспомнился Саша – с Сашей ей не приходилось напрягаться, разве что чуть-чуть. И Тоня вдруг осознала, что весь день от него не было ни одного звонка.

От мысли, что жених всерьез разозлился, ей стало не по себе.

Тоня вдруг поняла, что Саша прав: ну, зачем рассказывать подружкам все, что знаешь о делах Петракея, зачем? Трудно было, что ли, промолчать? Мало ли куда и зачем собрался Петракей? У таких мужчин обычно богатая биография – в каждой длинноногой девице, ведущей странный образ жизни, можно подозревать его случайную подругу… или это уже паранойя?..