Текст книги "Когда растает снег (сборник)"

Автор книги: Дарья Березнева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Катя.

Постой! Прошу тебя, не уходи!

Герман медлит мгновенье, потом уходит не обернувшись. Появляется Лидия.

Катя (безучастно).

Всё кончено. Он знает.

Лидия.

Ты ему всё-таки сказала, да, Кать?

Катя.

Нет, он сам узнал. Я не знаю откуда.

Лидия.

Ясно. Добрые люди постарались. Я даже знаю кто. (Садясь рядом с Катей.) Так, хватит реветь, не расстраивайся, всё поправимо. Ты же сама говорила, что он всё поймёт и простит.

Катя.

Значит, я ошиблась. Раньше я думала, что он способен простить мне всё, но сейчас… Нет, Герман не такой человек, чтобы простить.

Лидия.

Пойди к нему.

Катя.

Я не могу, я очень перед ним виновата.

Лидия.

Послушай меня, ты ни в чём не виновата. Ты была больна, у тебя был жар, бред, ты не знала, что делаешь.

Катя.

Это не оправдание. Он никогда меня не простит, никогда!

Арбатская площадь.

Герман идёт через площадь, не обращая внимания на машины, которые сигналят ему. Рядом тормозит грузовик.

Водитель (выглядывая в окно). Смотри по сторонам! Не видишь, красный?!

Герман.

Спасибо, товарищ, большое спасибо.

Водитель.

Да ты, брат, я смотрю, пьяный. Не рано ещё для этого дела?

Герман.

В самый раз. (Шатаясь, проходит мимо.)

Водитель.

Ну, дела! С утра нажрался!

Дом Стоцких, третий этаж.

Герман долго звонит в дверь. Открывает Наталья. Она в халатике, в бигудях.

Наталья.

Ой, вернулся! А я только что душ приняла.

Квартира Стоцких.

Герман (вваливаясь в прихожую).

Наталья, где мать?

Наталья.

К соседке пошла за картошкой. Да что с тобой? Ты выпил, что ль?

Герман.

Выпил.

Наталья.

Бог мой! Ты посмотри, на кого похож?

Герман.

Ну, на кого, Наталка?

Наталья.

Наталкой назвал. Первый раз за столько лет, забыла уже, когда последний раз меня так называли. Ну, пойдём со мной, пойдём. (Поддерживая Германа, ведёт его в комнату.) Тебе проспаться надо, миленький. (Укладывает Германа в кровать, снимает с него ботинки.)

Герман.

Наталка, а, Наталка?

Наталья.

Ну, что тебе?

Герман сгребает её в охапку и начинает целовать, Наталья отбивается.

Наталья.

Пусти, леший! Пусти!

Герман.

Хочешь, будем снова вместе?

Наталья.

Погоди, ты серьёзно, что ли? А как же Катя твоя?

Герман.

Не говори мне о ней, забудь.

Наталья (целуя его в губы).

Да ты сам-то сможешь забыть?

Герман.

Смогу. Нет её для меня теперь. Ты есть.

Слышно, как хлопает входная дверь.

Голос Софьи Андреевны (за кадром).

Сынок, ты дома уже?

Приближающиеся шаги.

Софья Андреевна (появляясь в дверях комнаты сына).

Ну, как ты… (Замирает, увидев Германа в постели с Натальей.) Сынок, что это значит?

Герман.

Это значит, что мы теперь вместе.

Дом Глухарихи. Ближе к вечеру.

Катя одна.

Катя (шепчет).

Он не придёт… Я должна это сделать, я смогу… (Решительно встаёт с кровати, подходит к столу, где стоит раскрытая аптечка. Торопливо начинает выдавливать таблетки и складывать их себе в ладонь. Наливает из графина воду в стакан, руки дрожат, вода проливается на стол.) Чёрт, полировка испортится! (Со двора доносится голос Зоськи. Катя вздрагивает, подбегает к окну, открывает форточку, выглядывает: во дворе дети играют в мяч, но Зоськи нет.) Слава Богу, показалось…

Катя возвращается к столу и, помедлив, высыпает в рот горсть таблеток. Она с трудом проглатывает их, запивает водой, потом ложится на кровать и укрывается одеялом.

Катя (засыпая).

Герман… Герман…

Крупный план – на столе раскрытая аптечка и упаковки от лекарств, по полу разбросаны таблетки.

Двор дома.

Дети гоняют мяч, кричат, смеются. Кто-то из мальчишек кидает мяч в форточку.

1-й мальчик.

Ну, дела!

2-й мальчик.

Теперь нам попадёт!

3-й мальчик.

Да не, там же Глухариха живёт, она ничего не услышала.

1-й мальчик.

Не услышала, так увидела. И квартиранты её дома наверно. Беги теперь за ним сам.

3-мальчик.

Ладно, вы меня только в форточку подсадите.

Дети бегут к окну, помогают залезть мальчику, бросившему мяч.

Мальчик исчезает в комнате. Дети беспокойно толпятся под окном, переговариваются. В доме раздаётся крик.

3-й мальчик (за кадром).

Ребята, сюда! Тётя Катя померла!

Квартира Стоцких. Кухня.

Наталья и Софья Андреевна сидят за столом.

Софья Андреевна.

Значит, вы вместе теперь, Наталья?

Наталья.

Как видите, Софья Андреевна. А Вы что-то имеете против?

Софья Андреевна.

Против? Боже сохрани! Это выбор Германа и влиять на сына я не хочу. Но пока его нет, скажи мне честно, девочка, что тебе от него нужно?

Наталья.

Просто я люблю Вашего сына.

Софья Андреевна.

Любишь, говоришь? Где же ты была в таком случае столько лет? Зачем бросила его?

Наталья.

А это уже моё личное дело, мама.

Заходит Герман. Он растрёпан, рубаха на груди расстёгнута.

Герман.

Ma! Наталья! Вы здесь? О чём разговор?

Наталья.

Протрезвел!

Софья Андреевна.

Сынок! Мне поговорить с тобой нужно. (Смотрит на Наталью, та уходит.)

Герман (умывается из-под крана).

Ух, холодная какая! (Пьёт горстями воду.)

Софья Андреевна.

Сыночек!

Герман (утираясь полотенцем).

Я слушаю тебя, мама.

Софья Андреевна.

Ты хорошо подумал, прежде чем…

Герман.

Прежде чем что?

Софья Андреевна.

Сам знаешь.

Герман.

Если ты о Кате, у нас с ней всё кончено.

Софья Андреевна.

Так вот в чём дело. Ты нашёл её?

Герман.

Лучше бы и не искал.

Софья Андреевна.

Что случилось?

Герман.

Не спрашивай меня ни о чём, пожалуйста.

Софья Андреевна.

Неужели ты теперь с Натальей? Ты ведь знаешь, что ей от тебя нужно.

Герман.

Мам, не начинай, она тебе никогда не нравилась.

Софья Андреевна.

Я в людях разбираюсь.

Герман

А в Кате, значит, не разобралась. (Молчание.) Она предала меня, мама.

Софья Андреевна.

Катюша?! Где она сейчас? Что с ней?

Герман.

Я любил её, я ждал, когда мы снова увидимся, думал и она тоже.

Софья Андреевна.

Прости её, сынок!

Герман.

Что ты говоришь, мама?! Простить предательство?!

Софья Андреевна.

Говорю, прости её за все страдания, за ребёнка, который так и не родился.

Герман.

Ребёнок? Мой ребёнок?!

Софья Андреевна.

Да, сыночек. Она потеряла его, когда нам пришло извещение о твоей смерти. Она очень страдала.

Герман.

Господи, какой же я идиот! Она хотела мне всё рассказать, а я… я не стал слушать, ушёл, бросил её одну. (Выбегает в прихожую.)

Наталья (выглядывая из комнаты).

Ты сейчас к ней?

Герман.

Да. (У двери.) Мама, мама! Что же ты раньше мне ничего не сказала!

Двор дома Глухарихи.

Герман забегает во двор, у дома Глухарихи стоит карета Скорой помощи, вокруг толпятся люди. Герман видит Лидию, она и Зоська стоят, прижавшись друг к другу. Зоська плачет.

Герман (подбегая к ним).

Где Катя? Что с ней?

Зоська.

Дядя, мама умирает.

Герман.

Что?!

Лидия.

Да, Герман. Катя пыталась покончить с собой.

Герман.

Как это произошло?

Лидия.

Рассказать как? Всё очень просто. Ты ушёл, и она поняла, что стала не нужна тебе.

Зоська.

Мы пошли с Лидой на рынок за продуктами, возвращаемся, бабушка в своей комнате спит, а мама…

Герман.

Где она? Я хочу её видеть!

Лидия.

В доме. Но туда нельзя, там врачи.

Герман.

Пустите! Пустите меня к ней!

На пороге появляется врач.

Врач (останавливая Германа).

Молодой человек, к ней сейчас нельзя.

Герман (отталкивая врача).

Пропустите! Мне можно!

Комната Глухарихи.

На кровати лежит Катя, неподвижная, с посиневшими губами.

Герман (бросаясь к ней).

Катя, Катюша, милая! Я был не прав, прости меня за всё! (Стоящим вокруг неё врачам.) Спасите, молю, спасите её!

Врач (ободряюще похлопывает его по плечу).

Не волнуйтесь Вы так, жить будет! Спасибо детям, если бы не они, её бы не удалось спасти.

Подъезд дома Стоцких.

На экране высвечивается и исчезает надпись: «Месяц спустя».

На скамейке сидят Верочка и парень Коля.

Верочка.

Раз, два, три! Закрой глаза!

Парень послушно закрывает глаза, Верочка целует его в лоб.

Верочка.

Всё, теперь можешь открывать. Скажи, Коленька, ты любишь меня?

Коля.

А ты?

Верочка.

Так не честно, я первая спросила! (Смеётся.) Так и быть, я тебе отвечу… (Шепчет на ухо.) Я тебя люблю…

Коля.

Но не так сильно, как своего соседа?

Верочка (серьёзно).

Перестань, я ведь уже говорила тебе, что он выбрал Катю. После неудачной попытки самоубийства они ещё больше сблизились и не так давно повенчались. Катя теперь моя подруга.

Коля.

Признайся, только честно, ты бы хотела оказаться на её месте, ты хотела бы быть с ним?

Верочка (не задумываясь).

Конечно же нет, потому что теперь у меня есть ты!

Целуются.

Книга моей жизни

Птичка

Все говорят, что я уже большая – мне один год и три месяца. А раз я большая, значит мне можно фотографироваться. Сегодня моя первая в жизни фотография. Мама причёсывает меня и наряжает в новое платьице. Оно белое в разноцветных игрушках с белыми же оборками и тонким красным кантиком по краям. Ещё мама надевает мне белые колготки и кремовые башмачки, потом берёт меня за руку, и мы с ней идём в фотоателье.

Высокий седой дяденька в больших очках ставит меня рядом с игрушкой – расписным деревянным петушком. Я с любопытством разглядываю эту новую игрушку, но тут дядя говорит мне смотреть в чёрный ящик с окошком. Из него сейчас вылетит птичка. Я послушно смотрю в окошко, но обещанной птички почему-то нет. Внутри ящика что-то щёлкает. Дядя говорит моей маме «готово», а я плáчу. Дядя плохой, он обманул меня! Никакой птички так и не было.

Заяц

Мне один год пять месяцев. Сейчас лето. Солнышко припекает. Мы с мамой гуляем по улице. На мне только цветастые трусики, панама и красного цвета сандалии поверх аккуратных носочков.

Останавливаемся перед фотоателье, и я засматриваюсь на игрушку – розового надувного зайца почти одного со мной роста. Заяц этот улыбается и, скосив глаза, смотрит на красную морковку, которую держит в лапе. Наверно, он собирается её съесть.

Мы заходим в фотоателье, и мама договаривается о чём-то с уже знакомым нам дядей, после чего мне разрешают подойти ближе и потрогать зайца. В это время дядя настраивает свой противный чёрный ящик и зовёт меня посмотреть на птичку. И хотя у меня есть некоторые сомнения относительно того, что птичка появится, я с надеждой, что за это мне подарят зайца, смотрю в окошко объектива. Конечно, я не интересуюсь какой-то там эфемерной птичкой, сейчас мне гораздо интересней реальный заяц и я хочу, чтобы дядя мне его подарил. Но тогда я должна слушаться дядю.

Снова как в прошлый раз в ящике раздаётся щелчок. Птички нет, так я и думала! Вместо этого мама велит мне отойти от зайца, но я продолжаю упрямо стоять на месте. Я ещё не теряю надежды. У нас дома нет такого зайца, и я жду, что получу его за фотографию. Тогда мама силой отводит меня в сторону, и я едва не плачу от обиды. Значит, зайца мне всё-таки не подарят!

Любуха

Мне один год шесть месяцев и мы третий раз в фотоателье. Фотографируемся вдвоём с любухой. Любуха – это моя мама. Я её очень-очень люблю и потому зову любухой. От слова «любовь».

На мне надето красное вязаное платье с узорчатой манишкой, белые колготки и красные ботиночки на толстой подошве. Мама в чёрной юбке за колено и красивой тёмной кофте с разными вышитыми на вороте замечательными блестяшками.

Я сижу у мамы на коленях и категорически отказываюсь позировать. Сижу надувшись, недовольно выпятив нижнюю губу. Я не люблю фотографироваться, и сейчас мне хочется обратно домой. Тем более теперь-то я наверняка знаю, что птичка – сплошное надувательство и в третий раз я уж точно не поведусь. Но мама и дядя наперебой уговаривают меня улыбнуться. Мне смешно смотреть, как взрослые упрашивают меня. Я весело хохочу. Снимок с любухой готов и мы наконец-то уходим домой.

Цыганка

Мама укладывает меня спать в детской кроватке, бережно подтыкает одеяло, говорит, целуя меня в лоб: «Доброй ночи, радость моя!»

Свет в нашей комнате выключается. В темноте мама подходит к окну, распускает и расчёсывает свои длинные волосы. Наблюдая за ней, я вижу, что передо мной уже не мама, это какая-то другая женщина. У моей мамы тёмно-русые, а не чёрные волосы. Куда ушла моя мама и зачем впустила сюда эту незнакомую цыганку? Мне страшно и я начинаю хныкать. Я боюсь этой женщины с чёрными волосами и хочу к маме.

Услышав, что я плачу, чёрная женщина поспешно включает свет, наклоняется над моей кроваткой. Теперь я вижу, что это точно не моя мама. Надо мной склоняется смуглолицая цыганка с угольными глазами и смоляными волосами. Она протягивает ко мне руки, хочет забрать, унести с собой. Я громко кричу: «Уйди, цыганка, ты не моя мама!» и крепко зажмуриваюсь, чтобы не видеть чужого лица. Цыганка, плача, выбегает из комнаты.

Я зову маму, но вместо неё снова появляется страшная цыганка. При виде её я кричу ещё сильнее. Тогда она уходит и больше не возвращается.

Я долгое время не могу успокоиться. Наконец, засыпаю.

Ромка

Вечер. Я сижу в нашей комнате за маленьким жёлтым столом и рисую в альбоме цветными фломастерами. Мама с бабушкой на кухне пьют чай, громко беседуют, смеются.

Я перестаю рисовать, кладу голову на руки и, задумавшись, смотрю на Ромку. Ромку мне подарил папа на день рождения. Это тряпичная кукла с резиновыми руками, ногами и головой, одетая в синий вязаный комбинезон с капюшоном. Один глаз у Ромки наполовину закрыт, а другой смотрит прямо на меня. И мне почему-то неприятно оставаться с этой куклой в комнате.

Страх мой ещё усилился, когда подружка Аня рассказала мне историю о кукле-убийце. Эта история о том, как кукла убила свою хозяйку, которая с ней плохо обращалась. Хозяйка спала, а кукла неслышно подошла к её кровати и зарезала спящую. Я не стала делиться страшной историей со взрослыми, но после такого рассказа несколько ночей не могла спокойно спать. Мне всё казалось, что Ромка может ожить и отомстить мне, потому что я ведь нередко его шлёпала и бранила. А один раз мы с Аней посадили Ромку на качели и стали раскачивать. Проходящий мимо мужчина в испуге схватился за сердце: он подумал, что это живой ребёнок и что мы, наверно, сошли с ума, если так раскачиваем малыша. А мы хохочем и качаем куклу ещё сильнее.

Смотрю на Ромку и вдруг мне начинает казаться, что он оживает, шевелится. Вот он уже спрыгивает с полки, и я отчётливо слышу его противный требовательный голос: «Мама!» Хочу закричать, но не могу: мой язык и тело не слушаются меня. А тем временем ожившая кукла, протягивая ко мне свои резиновые руки и улыбаясь, медленно подходит к столу.

Тогда я вскакиваю со стульчика и с криком: «Мама! Мама! Там Ромка ожил!» бегу на кухню. Взрослые, переглядываясь друг с другом, успокаивают меня, гладят по голове, улыбаются. Они не верят мне, думают, что я всё придумала. А я наверно знаю: это был не сон.

Схватив маму за руку, тащу её в нашу комнату. Сейчас она сама убедится, что я говорю правду. Но Ромка, как ни в чём не бывало, сидит на своей полке рядом с другими игрушками.

Мне обидно, что никто мне не верит, и я отчаянно плачу. Решив, что я боюсь находиться одна в комнате, мама остаётся со мной и мы вместе рисуем картинку. Мне уже не так обидно. Я занята рисованием и перестаю думать о Ромке.

Колдунья

Знойный летний полдень. Старенький двухэтажный дом с облупившейся по фасаду штукатуркой. Это обыкновенный жилой дом, но я привыкла называть его «домом бабы Ани» потому что здесь, на первом этаже, в двухкомнатной квартире, живёт моя старенькая прабабушка и я зову её по-простому «бабой Аней». Она живёт здесь со своей старшей дочерью, а моей крёстной, «бабой Светой».

Мы с соседской девочкой Аней играем во дворе дома бабы Ани. Соседка Аня всего на год старше меня и она моя лучшая подруга. Мы с ней вдвоём катаем на красной кожаной коляске со сломанным верхом куклу Ромку. Лицо Ромки перепачкано пылью, один глаз прикрыт, другой неподвижно смотрит на меня, но я подросла и уже не так боюсь его.

Сейчас к нам с Аней присоединилась Гуля, цыганская девочка из соседнего двора. Её мама работает уборщицей в универмаге недалеко от нас, и Гуля ждёт маму с работы, подолгу играя в нашем дворе. Моя крёстная и прабабушка за что-то не любят Гулю. Они называют её черномазой и не велят мне играть с ней. Крёстная говорит, что она колдунья и может меня сглазить. Поэтому я стараюсь не выходить из дома, когда приходит Гуля. Но сегодня она прибежала неожиданно.

Я смотрю на Гулю, вижу её тёмно-карие, почти чёрные глаза, и мне делается не по себе. Из подсознания всплывает образ страшной цыганки, напугавшей меня когда-то, и я молча отбираю у Гули моего Ромку. Она с обидой поджимает губы, но не отходит от нас.

– Можно и мне с вами? – канючит Гуля.

– Нет, – говорю я и мы с Аней продолжаем игру в дочки матери.

– У нас есть сыночек, теперь нужна дочка, – вдруг говорит мне Аня. – Сбегай в дом и вынеси Алёнку.

Алёнка – старая мамина кукла, одетая в жёлтое невзрачное платье. У Алёнки пластмассовое туловище, белёсые растрёпанные волосы и голубые глаза. Раньше Алёнка отворачивалась от магнитной ложки с манной кашей, потом ложка потерялась и кукла перестала меня интересовать.

Я со всех ног бегу за Алёнкой, но цепляюсь за порог в подъезде и лечу на пол. Коленки сбиты в кровь. На мой крик выбегает испуганная крёстная. Она отчитывает меня и ведёт домой, а я плачу. Плачу не только от того, что мне больно. Просто я знаю, что самое ужасное впереди: сейчас мама будет обрабатывать мне коленки перекисью водорода и зелёнкой. Может, не говорить ей? Но поздно. Баба Света уже докладывает обо всём моей маме, та приносит из ванной медный таз, пузырёк с перекисью и я с ужасом наблюдаю, как на ватку, шипя и пенясь, медленно льётся беловатая жидкость. Я хочу убежать, но мама хватает меня за руку и, силой усадив на кровать, промывает свезённые коленки этой жгучей гадостью. Мне больно. Я кричу, брыкаюсь, пробую вырваться, однако баба Аня и крёстная крепко держат меня с обеих сторон за руки.

– Ты сама виновата, – замечает крёстная. – Не надо было играть с этой ведьмой Гулей. Она тебя сглазила.

Мама говорит:

– Вовсе незачем пугать ребёнка. Никакая Гуля не ведьма. Это всего-навсего совпадение.

Несмотря на слова мамы, я долго не могу успокоиться. В моих слезах ещё не утихшая боль, обида и страх перед неведомой опасностью. Теперь я на собственном опыте убедилась, что Гуля – злая колдунья и мне надо избегать её.

Невеста

Я стою у окна в маленькой комнате и с бьющимся сердцем смотрю во двор дома. Там как раз напротив моего окна играют в мяч двое соседских мальчиков – Стас и Лёша. Оба высокие, намного выше меня ростом и старше, оба красавцы. Но только у Лёши густые каштановые волосы и янтарно-карие глаза, а Стасик голубоглазый блондин. Они оба смеются надо мной, задирают меня, дразнят. Но Стас мне нравится. Очень. Моя ба шутит, что я влюбилась. Когда слышу это слово, мне почему-то становится стыдно, и я краснею, начинаю отнекиваться. А сама понимаю, что бабушка права. Наверное, именно это чувство называется любовью. Когда стыдно, страшно и одновременно так сладко на душе! Видишь его и забываешь обо всём на свете. Ведь Стас такой красивый! Рослый, статный, похож на сказочного принца. Эх, поскорей бы стать взрослой! Вот вырасту и обязательно мы со Стасиком поженимся. Интересно, сколько ещё должно пройти лет, чтобы я стала невестой? Начинаю считать. Сейчас мне шесть, в следующем году будет семь, потом восемь, потом девять, а потом…

– Внученька!

Счёт неожиданно прерван. Я вздрагиваю, оборачиваюсь. В дверях стоит баба Аня и, лукаво сощурившись, смотрит на меня поверх очков.

– Опять на Стаса заглядываешься? – спрашивает шутливо, а лицо всё лучится добрыми морщинами и улыбкой. Ба застигла меня врасплох и заставляет краснеть. Не глядя на бабушку я отхожу от окна и спешу выйти из комнаты. Ну, скажите на милость, разве за любовь должно быть стыдно?!

Это моя кукла!

Жаркое лето. На дворе июль месяц. Мы с бабой Аней стоим у подъезда и горячо спорим. За моей спиной моя соседка Аня и теперь ба на её стороне. Дело в том, что я взяла у Аньки куклу – поиграть. Хорошенькая такая куколка, под Барби сделана, но дешевле. Мать Ани не может позволить себе купить дочке настоящую Барби. Так вот, куколка, наверно, куплена в газетном киоске и стоит какие-нибудь копейки, но волосы, эти длинные золотистые волосы! Такой куклы у меня ещё не было. Я взяла поиграть её и не отдаю, говорю, что возьму себе на время. А Анька уцепилась за неё: «Отдай, отдай!» Надоела! Позвала зачем-то мою бабушку, чтобы она нас рассудила. А у меня ба хотя и добрая, но справедливая. Когда узнала, в чём дело, из-за чего мы шум под окном подняли, вышла из дома с моей любимой Барби, Надей. Мне очень дорога эта кукла во-первых потому, что она красивая: в цветастом купальнике, серёжках и с золотой раковиной на шее вместо ожерелья, а во-вторых потому, что её подарила мне мама. И, само собой разумеется, моя Надя ни с какой другой куклой в сравнение не идёт. А тут ба грозится отдать мою куклу противной Аньке!

– Не отдам! Это моя кукла! – висну я бабушке на шею, пытаясь отобрать игрушку. – Отдай, ба, отдай!

А бабуля ловко прячет от меня куклу и совершенно спокойно обращается к Ане:

– Вот тебе Дианина Барби, играй на здоровье!

Такой расклад окончательно выводит меня из себя и я закатываю бабушке истерику. Но бесполезно, слезами её не пронять. Что делать? Приходится отдать подруге её злополучную куклу.

Дома бабушка усаживает меня рядом с собой на диван и разговаривает со мной по душам.

– Неужели ты думаешь, что я подарила бы Ане твою куклу? – спрашивает она, а я сижу насупленная и не смотрю на бабушку. Обиделась. Она протягивает руку, ласково гладит меня по голове.

– Пусть случившееся сегодня послужит тебе хорошим уроком. Никогда, запомни, никогда не бери чужое, даже на время. Это самое последнее дело.

Ну вот, бабушка снова заставляет меня краснеть. Я отвожу глаза уже от стыда и молча глотаю горько-солёные горячие слёзы. Ба рада. «Значит, у тебя проснулась совесть, – замечает она. – Это Бог постучался к тебе в сердце. Твой Ангел-Хранитель. Всегда и во всём слушайся Его, поступай так, как велит тебе твоё сердце. И будешь счастлива».