Текст книги "Мораль XXI века"

Автор книги: Дарио Соммэр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 36 страниц)

Оценив власть банков, нетрудно сделать вывод о влиянии, которое оказывает на экономику планеты искусственное создание денег. Конечно, деятельность банков регулируется центральным банком страны. Так, коммерческие банки вынуждены выполнять целый ряд обязательств – от поддержания определенного денежного резерва до оплаты некоторых государственных расходов. Тем не менее, все эти обязательства никак не сказываются на невероятно прибыльном банковском бизнесе и не препятствуют инфляционным и дефляционным искажениям в экономике, связанным с созданием и изъятием искусственных денег.

Хотя в классической экономической теории разработаны методы для минимизации этого влияния, существует также другой взгляд, которого придерживаются экономисты различных идеологических течений. Они утверждают, что все экономические циклы создаются искусственно, а экономические кризисы – не более чем кризисы финансовые, рожденные кредитной системой и преследующие однуединственную цель – наживу.

Папа Пий XI[15]15
  Pío XI, Cuadragésimo anno, colecciо́n de Encíclicas y Documentos Pontificios, Madrid, 1967, p. 646.


[Закрыть] в Энциклике Quadragesimo anno о финансовой системе, концентрирующей богатство и власть у всё меньшего числа лиц, указывал:

«Власть этой группы людей стала самой деспотичной в мире, эти абсолютные хозяева денег управляют кредитами, выдавая их по своему усмотрению. …Они распределяют «кровь» экономики, так крепко держа в руках её «душу», что никто не может даже дышать против их воли».

Итак, если финансовая система резко изымает деньги с рынка именно в тот момент, когда они особенно нужны обществу, или, как говорил папа Пий XI, «высасывает кровь», которой питается тело экономики, то происходят сокрушительные кризисы, например, кризис 1929 года. Этот великий экономический кризис, принесший разорение и отчаяние миллионам людей, был представлен как неизбежное последствие проведения в жизнь либеральной доктрины. Утверждалось, что постулат либералов laissez-faire (свобода действий) требовал от рынка такой чистоты, которая никогда не может быть достигнута. Ее недостижимость объяснялась существованием монополий и других факторов, которые постоянно искажают цены, манипулируя ими и выдавая это за свободную игру спроса и предложения.

На самом деле уже тогда концентрация финансов в трестах и холдингах и концентрация торговли в картелях, навязывавших собственные цены рынку, привела к абсолютному преобладанию банковской системы над промышленными предприятиями и корпорациями, и это превосходство впоследствии позволило манипулировать экономической жизнью путем таких искусственных кризисов.

После кризиса 1929 года все государства приняли меры по контролю за финансовой и экономической политикой, а также за государственным бюджетом. В США это была так называемая политика New Deal (Новый курс), введенная Вашингтоном. Ее основные положения совпадали с постулатами английского экономиста Дж. М. Кейнса.

Хотя эти меры и не помогли избежать новых кризисов, но позволили уменьшить их масштабы. Поскольку кризисы продолжают повторяться с определенной периодичностью, затрагивая сегодня одни страны, завтра – другие, то возникает вопрос: не правы ли экономисты, считающие, что инфляции и дефляции имеют исключительно финансовое происхождение?

В 1929 году в Соединенных Штатах Америки ничто не предвещало депрессии. Поля давали урожай, зернохранилища были заполнены, промышленность работала эффективно, уровень безработицы был низким, средства связи с начала века значительно улучшились, на складах было достаточно товаров для обеспечения населения. Всё шло хорошо, всего хватало, за исключением денег.

Экономика была здоровой, но внезапно из обращения были изъяты многие миллиарды долларов, когда брокеров обязали срочно вернуть кредиты. Всё рухнуло. Без денег, являющихся кровью экономики, нельзя было ни покупать, ни инвестировать. Разорилось 145 тысяч предприятий, скоропортящиеся товары гнили на складах, но банки кризис не затронул потому, что они возвращали свои кредиты, накладывая арест на имущество, под гарантию которого те были даны. Когда кредиты опять начали выдаваться и экономика оживилась, это имущество было продано по гораздо более высокой цене.

Любопытно, что в период кризисов финансовая система ничего не теряет или выигрывает даже больше, чем в период процветания!

Логично было бы, что в условиях неблагоприятной экономической ситуации плохо придется всем. Но банков это не касается, ведь если банковская система сама провоцирует кризис, то естественно, что в результате она оказывается в выигрыше. Мы говорим о выдуманных деньгах и об искусственных экономических кризисах, о финансовой системе, которая, подобно вампиру, гипнотизирует и контролирует организм экономики, поглощая всю его энергию.

Ф. Содди, процитированный выше, указывал, что банкиры, начавшие свое дело практически без гроша, добились того, что мы все оказались в ловушке и прямо или косвенно превратились в их должников. Похоже, общество не осознает этого, продолжая поддерживать то, что X. Бочака[16]16
  J. Bochaca, op. cit., p. 6.


[Закрыть] назвал «грабежом веков».

Трудно поверить в существование такого грандиозного воровства, о котором люди даже не догадываются, а правительства не делают ничего для исправления ситуации. Но если взглянуть на долги государств и проценты, которые они обязаны выплачивать ежегодно, станет понятно, что они сами являются жертвой этой системы и не могут полностью осознать свое положение.

В конце 2012 года долг Соединенных Штатов Америки достиг 16,4 триллиона долларов, а обслуживание этого долга и процентов по нему в 2011 финансовом году стоило свыше 460 миллиардов долларов. Каждый американский ребенок в 2012 году уже при рождении был должен 52 000 долларов[17]17
  Bank of America, County Data Forecast.


[Закрыть]. Если самая могущественная страна мира должна такую сумму денег, то стоит задуматься, в чем же заключается её могущество? Можно также задать более прямой вопрос: не кредитор ли Соединенных Штатов на самом деле обладает этим могуществом?

Хотя долг более слабых государств и меньше, их положение не менее серьезно, наоборот, они полностью зависят от международной финансовой системы. Нет никакой возможности избежать этой зависимости, поскольку, как говорилось выше, не существует достаточного количества реальных денег для полной выплаты долга, образованного из денег, существующих только в записи, которые банки создают из ничего. Повидимому, именно этого банки и добиваются: вечно поддерживать подобную зависимость, чтобы овладеть имущественными благами, гарантирующими кредиты.

Власть международной финансовой системы возрастала по мере того, как государства теряли контроль над деньгами, вероятно, вследствие смещения политиков с важных экономических постов. Борьба между политикой и экономикой ведется со времен промышленной революции. С тех пор как Сен-Симон заявил, что «управление людьми уступит место управлению вещами», политика постепенно утрачивала свое романтическое и идеалистическое содержание, уступая различным формам технократии. Ноухау постепенно заменило политическое сознание, или, другими словами, техника заменила идеологию.

Технократия постоянно пытается снизить престиж политиков, иногда и не без основания. Дж. Бернхэм писал, что «специалисты по средствам» (то есть техники и администраторы) в конце концов заменят «специалистов по целям» (политиков и идеологов), польза от которых в сложных индустриальных обществах сомнительна. Тот же смысл имеет тезис о «конце идеологий», популяризированный Дэниелом Беллом, утверждавшим, что идеологии – пережитки прошлого, поскольку современная интеллигенция западного мира уже пришла к единому «пониманию» всех основных вопросов[18]18
  A título general, ver sobre este punto el libro de Daniel Bell, The End of Ideology, Free Press, 1960.


[Закрыть].

Многие политологи, в частности Раймонд Арон, настаивали на том, что крайние идеологии должны исчезнуть. По словам А. Кестлера, противостояние левых и правых лишено смысла. Экономист Д. К. Гэлбрайт также утверждал, что технические аспекты будут со временем всё более превалировать над политическими, поэтому у соперничающих партий будут одни и те же стратегические цели. Вся технократическая «идеология» была направлена на отстранение политиков от решения технических проблем, особенно в сфере экономики. Технические эксперты, являющиеся, по сути, доверенными лицами международной финансовой системы, постепенно смещали политиков различных государств с важных экономических постов, в первую очередь с тех, где принимаются важные решения, такие, как девальвация валюты, установление межбанковского процента, приватизация государственных предприятий. Последние нередко продаются за бесценок власть имущим, при этом обесцениваются коллективные усилия, вложенные в их создание.

Можно сказать, что первая крупная победа технократов состоялась 21 декабря 1913 года, когда Конгресс США при отсутствии многих его членов во время Рождества добился принятия закона о Федеральном резерве. Это привело к созданию совета Федерального резерва – частной корпорации, слегка замаскированной под государственную, которая получила монополию на эмиссию денег в стране. При этом был проигнорирован конституционный принцип, установленный отцами-основателями страны, гласивший: «Конгрессу принадлежит власть осуществления денежной эмиссии и регулирования стоимости денег». Всё было сделано под тем предлогом, что деньги необходимо оставить банковским «экспертам», так как политики ничего не понимают в экономике.

Постоянные экономические кризисы того времени, последний из которых произошел в 1907 году, привели к необходимости создания единого эмитента банкнот – центрального банка. В конце XIX века все страны пришли к этому решению, стремясь обуздать хаос многочисленных денежных эмиссий на своей территории и одновременно решить проблемы с наличными деньгами.

В одних лишь Соединенных Штатах деньги выпускали 25 000 национальных банков. В 1913 году было принято решение не создавать государственного центрального банка потому, что помимо изложенного выше технократического предлога это несовместимо с федеральной системой и принципом самостоятельности штатов, а также потому, что центральный банк не сможет быть эффективным на такой большой территории.

И тогда, чтобы избежать новых кризисов из-за нехватки наличных денег, как это произошло в 1907 году, вместо центрального банка был создан Федеральный резерв. Всё это не помогло избежать Великой депрессии 1929 года, о которой уже говорилось.

С этого времени, когда правительству требуется больше средств, чем оно получает от сбора налогов, оно обращается в Федеральный резерв с просьбой об эмиссии, предположим, 500 миллионов долларов. Если решение одобряется, Конгресс выдает разрешение Департаменту финансов напечатать 500 миллионов долларов в бонах США. Эти боны передаются в Федеральный резерв, который оплачивает расходы на эмиссию запрошенных правительством долларов. Вследствие подобной операции народ оказывается должным Федеральному резерву 500 миллионов долларов и проценты, накапливающиеся до момента, пока долг не будет выплачен.

Вследствие такой практики уже в начале 2013 года народ Соединенных Штатов оказался должен Федеральному резерву свыше 16,6 триллиона долларов, а проценты по ним достигли более 18 миллиардов долларов в месяц. Как сказал Чарльз Линдберг, летчик, национальный герой Америки, принятие закона о Федеральном резерве фактически узаконило существование невидимого мирового правительства. Американские конгрессмены, принявшие такой несправедливый закон, проигнорировали предупреждение Томаса Джефферсона о том, что если когда-нибудь американцы позволят частным банкам контролировать эмиссию денег, то в конце концов их лишат всего и однажды их дети проснутся бездомными на завоеванном их предками континенте.

Доллар, основная валюта международного рынка, выпускается двенадцатью частными банками, которым Федеральный резерв доверил эту функцию. Нити американской денежной системы находятся в руках совета управляющих Федерального резерва. Они же контролируют и международные финансы.

При такой ситуации правительства различных государств мало что могут, а фактически ничего и не делают. Их экономика и валюта колеблются в ритме, определяемом крупнейшими мировыми банками. Конечно, сильное государство, политики которого честны и независимы от экономических интересов международной финансовой верхушки, способно переломить эту злополучную тенденцию. Отдельное национальное государство – это последнее серьезное препятствие, мешающее мировой финансовой власти достичь абсолютного господства[19]19
  Ver, por ejemplo, el libro del marxista Nicos Poulantzas, Fascismo y dictadura, Madrid, 1973.


[Закрыть].

Эдмунд Ротшильд однажды заявил, что нация как структура должна исчезнуть. Если, как предсказывал партнер Ротшильдов и Рокфеллеров банкир Дж. Варбург, родина, нация, государство растворятся в таком международном порядке, то у общества почти не останется возможностей защититься от этой мировой власти.

В целом более активные европейские государства до вступления в Евросоюз были частично защищены от этого влияния. Но сможет ли в будущем Европейский союз, обладающий размытой политической властью и независимым от правительств Центральным банком, созданным по модели Центробанка Германии, гарантировать сохранение этой независимости? Не стало ли евро, европейская валюта, удобным инструментом для облегчения контроля над финансами Старого Света?

Очень сложно перестроить финансовый мир в соответствии с иными, более справедливыми принципами и встать на путь истинной независимости, поскольку налицо противоположная тенденция. Финансовая власть, дающая взаймы то, чего у нее нет, и берущая за это проценты, действует, как фокусник, создавая деньги из ничего. Если вытаскивать деньги из шляпы – их профессия, трудно ли им будет подкупать предпринимателей, политиков, профсоюзных деятелей, целые учреждения и корпорации?

Эти несуществующие деньги наводнили рынок. Мы живем на средства, взятые из будущего через долгосрочные кредиты, для возвращения которых мы должны работать всю свою жизнь. Кроме самого кредита, мы обязаны выплачивать проценты по нему, а также налоги, направляемые государством на оплату процентов по внешнему долгу. В итоге на грядущие поколения возлагается тяжкое бремя оплаты долгов государства.

В этом заключается рабство наших дней: мы рождаемся в долгах и более половины жизни работаем бесплатно, чтобы платить налоги и возвращать кредиты с процентами. Мы так привыкли к этому, что не можем представить мир без кредитов и не догадываемся, что истинный кредит (credit означает «верить») основывается на богатстве человеческих качеств заемщика, а не на надежности банка.

В действительности банки несостоятельны потому, что дают в долг то, чего у них нет. Для выдачи кредитов они сами занимают суммы, до двадцати раз превышающие их капитал. К тому же кредит – не реальные деньги, а лишь платежное обязательство.

Предприниматель производит товары, строит дома на деньги, взятые в кредит. Мы покупаем эти товары у посредника, также использующего кредит для их приобретения. Всё это, с учетом последующих процентов, создает непропорциональную разницу между себестоимостью и розничной ценой, которую оплачивает потребитель.

Из-за существующей финансовой системы все производимые товары приобретают дополнительную стоимость, избежать которой невозможно, поскольку общество помешалось на потребительстве. В одной из предыдущих глав уже шла речь о безудержном стремлении к удовольствиям как об одной из причин, ослабляющих волю. С тем же рвением неудовлетворенный потребитель, представляющий собой социальный стереотип, поглощает всё производимое экономикой.

Когда любой товар, пусть даже самый абсурдный и бесполезный, широко разрекламирован, он сразу же становится желанным и кажется незаменимым для утоления ненасытного чувства мучительного беспокойства. Реклама, воздействующая на подсознание, прекрасно выполняет свою роль, глобальный смысл которой состоит в том, чтобы человек никогда не удовлетворил полностью желание потреблять. Для этого ему всегда предлагают новый объект желания и кредит для покупки.

По словам Конфуция, счастье состоит в том, чтобы желать то, что имеешь. Очевидно, что цель нынешней финансовой системы заключается как раз в противоположном: поддерживать потребительскую лихорадку, и, заманив человека в беспощадный капкан кредита, поработить его до самой смерти. Современное общество живет в сетях финансовой системы. Его гложет та же ненасытная страсть, что терзала мифического Тантала: чем больше он пил, тем сильнее страдал от жажды.

Неудовлетворенный потребитель покупает вещь за вещью. За этим стоит бессознательное желание повысить самооценку способом «иметь», а не способом «быть». Ослепленный желанием, он не может остановиться и, как закоренелый игрок, тратит все свое богатство, не в силах понять, что так он отдает в заклад собственное будущее и будущее семьи. Он также не понимает, что его внутреннюю пустоту никогда не смогут заполнить ни удовольствия, ни потребление материальных благ.

Пока международные финансы не начнут на самом деле служить обществу, а не наоборот, этика останется в забвении.

Зависть

Франсиско де Кеведо считал зависть, неблагодарность, гордость и жадность чумой человечества. Гонсало Фернандес де ла Мора[20]20
  Gonzalo Fernández de la Mora, La envidia igualitaria, Editorial Planeta, Barcelona, 1984.


[Закрыть], автор книги «Уравнивающая зависть», в своем произведении пишет:

«Зависть – это неприятное ощущение, возникающее при виде чужого счастья, которое кажется более полным, желанным, недоступным и невозможным…

Зависть – это единственный смертный грех, в котором никто не признается, чтобы было удобнее действовать против объекта зависти и чтобы обманывать себя, поскольку в человеке заложено врожденное сознание того, что это чувство – порочное…

Зависть была всегда и везде…

Хотя зависть антиобщественна, ею можно управлять, объединяя завистников против предмета их зависти. Такие объединения возникают не спонтанно, их искусственно создают демагоги, заостряя внимание на более низком положении одних групп по сравнению с другими, объявляя это несправедливым и обещая утопию равенства…

Зависть абсолютно низменна, она негативна как для завистника, так и для объекта его зависти. Это гадкое чувство, так как нет оправдания мукам из-за счастья ближнего и радости из-за его несчастья. Это извращенное чувство, в котором нет ни капли добра…

Абсолютное зло зависти и есть та этическая причина, по которой завистник скрывает ее даже от себя самого».

Этот мыслитель подчеркивает, что зависть – единственный из смертных грехов, в котором не признаются, а всячески скрывают и маскируют его, поэтому завистнику нужно действовать скрытно против объекта зависти, так как, если он признается в зависти, то любое действие, направленное против её объекта, станет социально порицаемым.

Платон называл зависть удовольствием из-за чужого горя или радостью при виде несчастья других. Он называл зависть антисоциальным явлением, «так как она ослабляет общество». По словам Аристотеля, зависть – болезнь души, проявляющаяся как «горе из-за чужого блага» и «радость от чужого горя». Зависть вызывается почти всем, что приносит счастье. Наиболее склонны к ней «те, кто любит славу».

Мигель де Унамуно называет эту страсть «болезнью души», «психологической гангреной», «ужасной чумой» и «смертельным раком» человеческого духа.

Согласно Шопенгауэру:

«Человеку свойственно испытывать чувство горечи при виде чужой радости и благ, которых у него нет… Людям невыносимо зрелище счастливого человека, потому что при этом они сами чувствуют себя несчастными…

У тех, кто завидует одаренности или природным качествам, таким, как красота женщин, ум мужчин, не остается ни надежды, ни утешения, а есть лишь горькая и непримиримая ненависть к обладателю этих качеств…

Зависть к личным качествам – самая ненасытная и ядовитая, потому что у завистника нет никакой надежды. Это низкое чувство, потому что человек ненавидит то, что следует любить и уважать…

Завистник так же тщательно прячет свое чувство, как тайный сладострастник скрывает и маскирует свой грех, без устали изобретая для этого хитрые уловки и трюки. Он мастер притворства. Когда он замечает в других прекрасные качества, это разъедает его душу, и он искусно принижает их, пытается представить их незначительными, незаметными и не обращать на них внимания, а временами даже забывает о них. Он также придумывает всяческие уловки, чтобы воспрепятствовать проявлению или признанию в других любых выдающихся черт. Если же они проявляются, то он подвергает их жесткой критике, сарказму и клевете, подобно жабе, выстреливающей ядом из своего укрытия. В противовес этому он с энтузиазмом хвалит людей незначительных, посредственных, а зачастую и самых худших…

Зависть укрепляет стену между «ты» и «я», в то время как понимание и симпатия делают её тонкой и прозрачной, а при достижении полной зрелости «я» эта стена исчезает…

Чем ярче человек, тем глубже его одиночество».

Некоторые моралисты считают, что зависть – это неисправимая слабость и «единственный порок, который можно назвать справедливым, поскольку он сам наказывает терзаниями тех, кто им поражен».

«Зависть стара, как мир». «Была первым грехом на земле». «Ей подвержены все люди и все сословия». «Она направлена против общества и единства, изолируя завистников от счастливых людей».

Бенедикт Спиноза, нидерландский философ испанского происхождения, утверждал, что люди от природы склонны к зависти. Это свойство человеческой натуры. «Большинство людей завистливы и не выносят друг друга». «Чем больше люди завидуют и ненавидят друг друга, тем больше они воюют». «Наиболее склонны к зависти гордецы, а также те, кто кажется самым скромным и незначительным».

Зависть – худший из грехов, так как он наиболее ядовит, скрыт, лицемерен и разрушителен. Это темная сила, направленная против добра, красоты, гармонии и добродетели. Ввиду скрытного характера зависти последствия её махинаций для всех остаются незаметными. Завистник всегда использует невероятные уловки и хитрости, чтобы «его чувство ни в коем случае не выглядело завистью».

Завистник ухитряется напасть на человека и очернить его так, чтобы никому и в голову не пришло, какая нравственная язва его разъедает. Он стремится принизить умных, благородных, чистых, творческих и успешных людей, поскольку, принизив тех, на фоне которых он выглядел маленьким, ощущает, что вырастает в собственных глазах.

Он ненавидит все выдающееся, но рационализирует это чувство и придумывает якобы логичные предлоги, чтобы унизить, запачкать, обесчестить или уничтожить тех, кто осмеливается разрушить однородность стада и возвыситься над ним. И всё это только для того, чтобы никто не догадался о подтачивающем его ужасном недуге. Притворство, лицемерие, скрытность позволяют ему казаться благодетелем или борцом за общее дело.

Как правило, завистники – это «побеленные гробницы», насквозь прогнившие изнутри, а внешне – сама доброта. Зависть – одновременно моральная и ментальная болезнь, порок, смертный грех и проявление зла.

Однако ее не считают болезнью, потому что это «белая патология», то есть расстройство, которому в той или иной степени подвержено все человечество. Пороком ее признают лишь исключительные люди, каким-то образом избежавшие этой ужасной страсти. Лицемерие, постоянный спутник зависти, практически не позволяет осознать серьезность и глубину этого расстройства. Никому не хочется снять маску и показать безобразный лик зависти.

Можно много говорить о данной проблеме, приводить множество аргументов и доказательств, но мало кто может оценить последствия этого чувства, рожденного в тени бессознательного и натравливающего человека на человека. Это напоминает научно-фантастические фильмы, в которых инопланетяне овладевают разумом людей.

Нельзя сказать, что зависть овладевает людьми как пассивными жертвами. Наоборот, человек сам решает стать завистливым, так же как по своей воле выбирает добродетель или порок, но в первом случае механизм выбора бессознателен.

Одним людям нравятся извращенные фильмы, другие предпочитают счастью несчастье, чтобы вызывать жалость, а не зависть. Загадочные лабиринты человеческой души заставляют некоторых по непонятной причине выбирать горькую тьму вместо света, добровольно отгораживая себя от добродетели и счастья. Они предпочитают обиду и ненависть дружбе и братству.

Меня всегда удивляла сложная и загадочная природа этой страсти, толкающей человека к уравниванию всех, к принижению выдающихся, счастливых, вызывающих восхищение людей; страсти к овладению их воображаемыми или реальными преимуществами, чтобы таким образом ощутить себя выше других.

Конечный результат этих подтасовок оказывается неожиданно злополучным и состоит в автоматическом наказании завистника. Он сам приговаривает себя к постоянному подчинению, поскольку завидовать можно лишь тому, кем восхищаешься или чье превосходство признаешь. Завистник одержим образом объекта зависти, что всегда подразумевает мучительный и болезненный взгляд «снизу вверх». Для завистника объект зависти, который он хочет ранить, всегда будет стоять выше, сам же он будет занимать низшую позицию.

Таким образом, это единственный справедливый порок, поскольку он несет наказание в себе самом. Другими словами, вред будет нанесен тому, кто сам его хочет нанести, а желающий возвыситься будет порабощен и подчинен. Тот, кто стремится унизить объект своей зависти, возвышает его, и покушающийся на чужое счастье разрушает собственное.

Никто не завидует тем, кто ниже: некрасивым, уродливым, глупым, неприятным и неуспешным. Также не вызывают зависти неудачные произведения искусства, в которых отсутствуют гармония и красота. А вот последние два качества вызывают гнев и злость, поскольку на их фоне ярче выделяются собственные незначительность и уродство.

Мелани Клейн, детский неопсихоаналитик, считает, что зависть всегда начинается с восхищения. Развиваясь в позитивном направлении, она переходит в любовь, а в негативном – в зависть.

Зависть – антисоциальное чувство, которое не сплачивает, а разобщает. Тем не менее завистники часто объединяются против людей ярких и выдающихся в любой области – умных, известных, богатых, удачливых, красивых или наделенных исключительными моральными качествами.

Завистники чувствуют угрозу со стороны людей счастливых, добродетельных, простых, дисциплинированных и гармоничных. Завистникам кажется, что то, чем обладает объект их зависти, каким-то мистическим образом было отнято у них самих.

Есть политические партии, существующие за счет объединяющей негативной силы зависти. Их лозунг «Покончить с любыми привилегиями» отдельных людей. В некоторых идеологиях зависть используется как элемент сплочения революционных масс. Мигель де Унамуно утверждал, что «зависть – мать демократии» и что «мирная жизнь и демократия неизбежно порождают зависть», «любое демократическое общество завистливо».

Завистники не терпят, когда другие выделяются, и пытаются всех уравнять, так как не выносят своей незначительности. За их навязчивым стремлением к уравниловке стоит зависть. Они пытаются посредством политической власти наказать тех, чье преступление состоит в том, что они выделились из толпы, стали зарабатывать больше, наказать дисциплинированных, умных, творческих, простых, счастливых, владеющих собой людей.

Гонсало Фернандес де ла Мора пишет:

«Утверждение, что Природа рождает всех людей одинаковыми, – абсолютная ложь. Истина в том, что люди приходят в мир с разным уровнем способностей. Гипотетическая однородность, провозглашенная Руссо, самым очевидным образом противоречит данным генетики, физиологии и психологии. Это удобная фантазия, используемая демагогами и людьми, разочарованными в жизни.

Определяющую роль в прогрессе играет не однородная масса, а высокодуховные люди, не похожие на остальных… Великая социальная задача нашего времени состоит не в большем уравнивании в обществе, а в большей индивидуализации.

Чем сильней общество охвачено завистью, тем медленней его развитие. Зависть и стремление к уравниловке реакционны. Когда политические течения, стимулирующие такие недостатки человечества, называют себя прогрессивными, это звучит как ироничная семантическая фальсификация».

В действительности зависть – основная страсть, которая движет историей человечества. Скрытая причина войн, революций и общественных потрясений всегда состоит в желании экспроприировать то, что вызывает зависть.

Когда люмпен выходит на улицу с призывом к насилию, это не просто протест, а вандализм и высвобождение грызущей его зависти. Когда государство, пользуясь установленной законом монополией на использование силы, вводит дискриминационные налоги, попирая конституционный принцип равенства граждан, оно насильственно уравнивает людей, удовлетворяя их зависть.

Те, кто подвергает несправедливым нападкам или игнорирует наиболее добродетельных, успешных и уникальных людей, преследуют одну цель – удовлетворить зависть толпы.

Распространение зависти – это единственная причина, сдерживающая развитие народов. Рак марксизма, который был неправильно понят и неверно применен, уже много лет отравляет душу беднейших стран, где зависть и обида используются в качестве объединяющей разрушительной силы. Коллективное бессознательное этих народов несет в себе вирус ненависти к богатым и сильным, вирус классовой борьбы, отвращение к выдающимся людям, стремление установить диктатуру пролетариата и разрушить существующий порядок.

Причина слабого развития страны – результат распространения в ней зависти, поощряемой и используемой в тактике политических агитаторов, стремящихся монополизировать власть.

Экономически развитые страны менее затронуты недугом зависти и потому могут направлять больше усилий на созидание. Страны, которым в этом смысле повезло меньше, упрямо наращивают власть государства за счет введения грабительских налогов, позволяющих сильнее контролировать жизнь граждан и подавлять тех, кто выделяется. Подобное уравнивание приводит лишь к затруднению экономического развития, периодическим спадам и крушению надежд. При этом изобретаются всевозможные «разумные» объяснения причин существующих проблем. Лишь один факт не признается никогда: данные народы больны завистью, и эта болезнь может стать смертельной.

Никто и никогда не пытался оценить ущерб в стране от распространения этой тщательно скрываемой страсти. Никто не решается назвать ее своим именем и, чтобы скрыть суть, изобретают различные красочные названия.

В Чили, например, зависть именуют «чакетео», то есть «дерганье за пиджак», когда пытаются избавиться от успешного человека. У чилийцев есть особая тактика: для того чтобы сгладить и замаскировать чувство зависти, распространены уменьшительно-ласкательные слова, которые обычно предназначаются детям. Так, Хуана называют Хуанито, а Паолу – Паулита, как в России называли бы Ванечка, Сашенька, Наташенька и т. д. Все общаются на каком-то детском языке, изображая отсутствие зависти. Избыток вежливости и желание угодить стали прекрасным инструментом для замалчивания и нейтрализации зависти, которая бурлит и требует постоянного подавления. В противном случае у человека могут происходить вспышки ярости, которая вырывается наружу из-за внезапного выброса подавляемой зависти.