Текст книги "Врата чудовищ (СИ)"

Автор книги: Дара Богинска

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Когда Самсон не был занят с больными, он проводил время с Джо. Тот окреп, ходил по дому с костылями, но редко покидал его стен. Малефика решила, что он боится повтора нападения, причина которого оставалась для неё загадкой. Хотя мало ли поводов – напасть на уставших путников? На одном оружии Джоланта можно было обогатиться. А уж украшения ключников ценились едва ли не больше, чем золото. Кость Мира, кроме общего ореола святости и способности оглушать малефиков, в народе была лекарством от всех болезней, от гонореи до мигрени, от поноса до снятия проклятий. Больше всего Кость была в ходу у беременных богачек, те делали из святых мощей украшения для пояса, чтобы Марвид не посмел тронуть плод под сердцем. Головную боль Кость Мира не лечила, но хоть с этим проверенно помогала.

Возможно, их продал разбойникам старый «друг» Самсона, похожий на лесного жителя мужик, он подавал им напитки и еду, и такое поведение было делом обычным в Бринморе. Когда Шестипалая увязалась с медиком в трактир, чтобы еще раз выпить елового грога, не обнаружила ни кабана, ни его подсвинка. Только глухонемая служанка глянула на неё испуганно и принесла заказ. Странное дело.

Неважно. Всё это неважно.

Чонса сидела на тёплой земле, перекатывалась затылком по каменной кладке приютившего её дома, возилась целый день с цветами, и буквально на днях сама, в одиночестве, без сопровождения, вышла в деревню набрать воды из колодца. Она пялилась на местных больше, чем они на неё. Здесь шорские черты причудливо сплетались с бринморскими: у полукровок были светлые глаза и тёмные волосы, либо напротив, но всегда – смуглая кожа и тонкость черт. Красивое племя. Одеты они были практично, но не бедно – у всех в Ан-Шу были овцы, и когда жители выгоняли стада за деревню, склоны бурлили серо-белым курчавым пологом, в которых прыгали умные пастушьи собаки и звучали мелодичные рожки. Женщины здесь носили украшения из черных пористых камней и речного перламутра. Детей была куча. Много животных, сытых и лоснящихся от заботы. На площади обменивались вещами (кажется, золото здесь не в ходу), и какая-то сердобольная черноглазая старушка в пушистом платке, увидев подранный плащ Чонсы, за просто так отдала ей принесенный на торг товар – чистенькую короткую накидку до середины предплечья из овечьей шерсти. Одежда была теплой и пахла пряжей.

Остальные её немного сторонились, но не тыкали пальцами, не забрасывали помоями, просто смотрели, как на чужачку, и не более.

– Почему так? – по возвращению задала она вопрос Самсону. Тот оторвался от кропотливой работы над вычурным протезом ноги – мерки он уже все снял и теперь требовалось только время. Тот вопросительно поднял тяжелые брови. – Это же всё еще Бринмор, да? В Бринморе не выносят таких как я. Мы – проклятые.

– Ан-Шу живет уединенной общиной, – подумав, объяснил медик, – Властям нет дела до нас. Как и их законам. Мы ничего не можем дать великим державам, кроме овечьей шерсти и горной форели. Ближайшие шахты расположены дальше на востоке, на чужой земле. Паломники из Бринмора не переходят Южные склоны. Шорцам мы не нужны. У нас есть шутка, что когда Шор договаривался о Сантацио, Константин ставил кубок на карту и закрыл нашу долину. Да, мы в Бринморе. Но это земля горных духов и тех, кому по нраву спокойная жизнь. И аншуры боятся только тех, кто этот покой хочет нарушить. Ну и ледяных великанов еще. Из-за них оползни.

Он снова вернулся к работе – последние две фразы пробормотал под стамеску, выпиливая щиколотку будущей ноги Джо так, чтобы та перекатывалась по лодочке ступни. Очки сползли с его переносицы на мясистый кончик носа.

– Малефики как раз нарушают покой. Мы подчиняем, ломаем сознания людей. Мы опасны.

Самсон не удостоил её взглядом или ответом.

– Что вы делаете, когда у вас рождается малефик? – напирала она.

– Растим. Отправляем в Шор до того, как приедут сборщики налогов. Нанна отводит их вместе с семьями.

Значит, изгнание.

– В Шор? – растерялась Чонса. Было странно слышать это. Скажи Самсон такое Броку, уже был бы казнен как военный преступник. Помогать бежать из страны малефикам – всё равно, что дарить врагу чертежи передовых баллист, что защищают столицу. Но Чонса мало что знала о судьбе своего племени в Шоре, поэтому представила себе тюрьмы, эшафоты и залитую кровью площадь, – А что в Шоре?

– Там у них есть жизнь, – просто ответил Самсон, – В Бринморе – нет. А теперь не мешай мне, дева. Кыш!

Чонса вышла. Посмотрела на горы. Подумала: они все еще в Бринморе, но будто у бога за пазухой.

Нет, поправила она себя. Каждый камень, каждый взгляд, каждая подробность жизни здесь уверяли её – они далеки от сурового бринморского бога.

– Хорошее место, чтобы исчезнуть, – мечтательно протянула она, – под кубком Константина Великого.

Если и встречать конец света, то там, где счастлив. Чонса была – здесь.

На второй неделе Самсон был занят креплениями протеза, несколько раз переснимал мерки и переделывал набор ремней и металлических пластин. Джо по его совету чаще бывал в саду, практикуясь в стрельбе из лука и метании ножей. О фехтовании ему придется забыть. Колючка-Одноножка знал про это и торчал у мишеней всё свободное время, благо его было вдоволь.

Демоны все еще не заполонили Ан-Шу. Пару раз жители видели их в небесах, каких-то других, не тех, что встречала Чонса. Возможно, иной вид? Эти были огромные, неповоротливые, похожие на белых северных китов или гигантских вытянутых личинок существа. Они проскользили в выси, безразличные к людскому племени, и исчезли, словно рассеялись облака. У Чонсы они не вызвали тот ужас, что химеры, скорее восхищение, как когда она смотрела на серые спины морских исполинов под кораблем. Про себя девушка решила называть этих жителей поднебесья левиафанами.

К восторгу Лилибет, к Чонсе из деревни прибился щенок. Лохматый, белый с черной маской и пушистыми ушами, он увивался у ног малефики, когда она работала, выпрашивал еду на перерывах. Вначале Чонса пыталась его игнорировать, но пара мисок как-то сама собой оказалась у стены дома Самсона.

– Ладно… – вздохнул он, с улыбкой глядя, как Лилибет гоняется за щенком в обход грядок, – Нам давно пора было завести сторожа.

В саду густыми лиловыми красками цвел черноствольный миндаль. В честь него Чонса назвала своего пса. Она не хотела к нему привязываться, знала, что рано или поздно нужно будет уйти, но находила время на игры с ним, а в дождливые ночи тайком забирала в свою комнату.

С наступлением весны у Самсона появилось много работы, больные выстраивались очередью у дома: переломы, прострелы в спине, простуда, травмы на охоте и рыбалке. Чонса с Лилибет помогали шорцу. Шестипалая бралась за любую домашнюю работу, пускай готовка получалась у неё из рук вон плохо, а от стирки чесалась кожа ладоней. Ей всё было в радость.

Путника первым заметил Миндаль и побежал встречать. От восторга он заливался лаем, крутил хвостом, его задние лапы заносило то в одну, то в другую сторону. Чонса, вешавшая белье, отставила корзину и сощурилась, заостряя зрение. Ахнула. Из рук у неё выскользнула холстина с рыжими пятнами неотмывшейся крови.

Нанна издалека помахала ей рукой. У южанки была торба за плечами, она скинула её рядом с бельевой корзиной, с наслаждением потянулась, а затем неожиданно обняла малефику.

– Ты больше не смердеть, чон се! Теперь ты светишься.

Шестипалая растерянно усмехнулась от неожиданного поцелуя в скулу и сомнительного комплимента. Она не рассчитывала еще хоть раз увидеть свою спасительницу. Так и сказала ей:

– Думала, что больше тебя не увижу.

Но Нанна лишь засмеялась:

– Это отчего такая глупая мысль? Увижу! Еще не раз увижу! Кстати, у меня кое-что для тебя.

Она с оханьем согнулась, по-старушечьи придерживая поясницу, забралась в свою торбу, нырнув едва ли не с головой. Чонса растерянно смотрела на горную ведьму, даже не догадываясь, что её ждет.

Шорка вытащила конверт. Желтая бумага едва не порезала кожу Шестипалой, сургучная печать – обожгла. Чонса узнала оттиск. Замок и ключи. Дормсмут. Холодные кельи, купель в подвале, синие-синие глаза Кейлин, похожие на ляпис-лазурь. Предупреждение – беги, как услышишь поворот ключа.

О, Чонса справилась с этим заданием.

– Но откуда…

Нанна легкомысленно пожала плечами, отпихнула надоедливого Миндаля и сказала:

– Быстрые ноги. И любовь к сплетни.

Шорка хихикнула и поплелась в дом к Самсону, оставляя опешившую малефику за своей узкой спиной. Чонса сломала печать. Издалека она услышала, как в доме упала и разбилась посуда, раздались крики – кажется, на шорском языке, певучем и клацающем, будто птичьем. Радостно чирикала Лилибет.

…Она узнала бы этот почерк, даже случись ей ослепнуть – на ощупь, а еще по запаху чернил и песка, которым Феликс предусмотрительно присыпает слова, чтобы случайно не смазать их рукавом. Не отрывая глаз от письма, девушка отошла в тень плодовых деревьев и села на лавочку. За её спиной должны были свистеть стрелы, которые пускал Джо, но он заметил буревестницу. Чонса слышала приближение его волокущейся поступи, то, как сильно он налегает на костыль и он уходит в землю ровно на дюйм. Ей не было дела до ключника, она прикрыла глаза и по-волчьи потянула носом у бумаги, вглядываясь в одной ей заметные следы на пергаменте.

Чонса увидела его пальцы, дрожащие и будто бы в позолоте от пламени свечей. Феликс пропитался яично-молочными компрессами от боли в суставах, медовым чаем с липой и сожалениями. Их привкус горчил на языке. Феликс писал быстро, его сердце стучало на самом кончике пера.

Стоило Шестипалой прочитать:

«Волчишка!»

– как её глаза заволокла мутная пелена слез. Жив! Она сжала пергамент в руках. Одумавшись, черными от земли ногтями расправила заломы, положила ладонь на лобастую голову Миндаля, успокаиваясь от тепла его гладкой шерстки.

«Не знаю, дойдет ли до тебя это письмо, хотя эта странная женщина убедила меня в том, что встретила именно тебя. Тяжело не узнать тебя в описании шестипалой ехидной каланчи.

Возможно, когда ты будешь читать эти строки…»

Чонса провела пальцами по вымаранным чернилам. «Я буду мертв» было исправлено на:

"…мир исчезнет вовсе.

Бринмор изменился. Прошел всего месяц с тех пор, как звездопад уничтожил наши монастыри. Не осталось ни одного малефикорума, только их руины. Анна заверила меня, что это послание будет доставлено лично тебе в руки, посему я напишу: Тито лишился рассудка, и не за горами времена, когда он провозгласит новейшую Инквизицию, шельмование и гонения на ведьм. Для малефиков вскорости тут не будет ничего, кроме гибели.

Много смертей. Мы до сих пор считаем погибших. То, что не истребил адский дождь, на лоскуты растащили отвратительные исчадия Марвида. От их присутствия владельцы малефеция сходят с ума, даже обученные, посему молю тебя: беги как можно дальше от них.

Нам пришлось казнить нескольких малефиков. Я знал их, воспитал, отпел и похоронил. У нас не было выбора. После случившегося с небесной твердью почти все малефики испускают миазмы чёрного безумия во сне. Так случилось с Лазло. Пострадали укрывшиеся в казармах беженцы и северная окраина Дормсмута. Помнишь Лазло Горгулью? Никогда не встречал более кроткого существа. Следом Алисия покончила с собой, не проснувшись. Кейлин невредима, девочка находится под моим покровительством.

Дороги наводнили беженцы. Не все из них доходят до крепостей: чудовища, грабители и малефики, сошедшие с ума в одночасье, поджидают их на пути. Тех, кто дошел, все равно не пускают в города и деревни, опасаясь, что среди них прячутся колдуны. Люди в ярости и жаждут крови. Ползут разные слухи: про оборотней, нежить, болезни и то, что это проклятье было наслано Шором вроде стай саранчи. Война начнется раньше, чем ты думаешь.

Ноктова пустошь уничтожена. Мы покинули Дормсмут в надежде укрыться в столице, и по пути встретили только кровь, спятивших собак и безумие. И хоть я рад, что ты здорова и в себе, от всего этого у меня опускаются руки.

Не возвращайся, Чонса. Бринмору пришел конец. Здесь для тебя не осталось ничего, только я, любящий тебя старик, который будет счастлив узнать, что смог сделать хоть что-то для своей волчишки. Пусть и предупредить.

Дочь моя! Никогда не возвращайся.

Ф.«

Это письмо было похоже на короткий удар под дых. Чонса поймала воздух ртом и не смогла выдохнуть, свело грудь, она задрожала. Пухлый щенок лег на её ноги и грел их. Шумели на ветру, осыпаясь цветом, ветки миндаля. Из дома вкусно тянуло запахом еды – кажется, пирогом с почками.

– Неправда, – прошелестела Чонса. Затряслась, проскулила, – Это всё неправда.

На её плечо легла рука. Это Джо сидел рядом на лавочке и глядел на неё сочувственно и испуганно.

Чонса хотела закричать. В ушах шумело. Она была на грани того, чтобы уйти в себя, нырнуть в Извне и докопаться до истины, залезть в щели между мирами, сдернуть идеальный образ тихой деревушки в горах. Увидеть, как где-то там умирают люди.

Ничего не осталось. Деревни лежат в руинах, и все, что она знала, уничтожено. Адский дождь, исчадия Марвида, беженцы, болезни, суеверия, Инквизиция, «новая эра», волчий век, твой век, Волчишка, смерть, огонь, смерть и безумие, черное безумие и красная кровь, кровь, кровь, кровь, слезы, горе, конец.

Бринмор не дал ей ничего, кроме уверенности в собственной ничтожности. Много раз малефика думала: уж не сходит ли её племя с ума, потому что только этого и ждут? И что теперь? Что теперь?

Если малефикорумы разрушены, значит, надежды больше не осталось. Быть кострам, гореть им до рассвета, который никогда не наступит, пока Лилибет не высыплет на подоконник зерна и их не разбудят быстрые шаги маленьких твердых лапок. Быть войне, на которой будет некому умирать.

Что людские страсти тем, кто пробил небесную твердь, чтобы утолить свой голод? И как закрыть этот шрам в небесах, если их бог мертв, и костей его никогда не собрать снова?

Все эти мысли пролетели в её голове за короткий миг: вот пергамент выскользнул из ослабевших пальцев, она всхлипнула и сжала шею Джоланта в тесном сиротском объятье. Слезы побежали по лицу, не принося облегчения, и растерянный ключник гладил её волосы, и пастуший щенок игрался с письмом, и рвал на клочья страшные слова.

– Несправедливо! – выла Чонса в мужскую шею, смуглую и соленую от пота. Она чувствовала себя обманутой. Чувствовала себя дурочкой вроде тех, кто покупается за сладкие слова, кто пленяется картинкой, а после остается на паперти с вздувшимся от обещаний животом. – Несправедливо! Я была счастлива. Я была так счастлива, черт возьми!

В легких прикосновениях Джо малефика чувствовала одну мысль, и она была назойливей жужжания осы над персиком: им пора уходить.

Глава VII. Справедливость

Остры их зубы, их клыки беспощадны!

Великая Мать ядом, как молоком, их напитала,

В ужас левиафанов свирепых одела,

Окружила сиянием, с собою сравняла.

Увидевший их – падет без силы!

Если в битву пойдут, то уже не отступят,

Если огонь породят, крестит он мир.

Тамту родила двухвостого Льва и Пса с людским телом,

И Скорпиона в человечьем обличье,

Что ядом оплакивает львиную смерть.

На Луну воет Пёс, предвещая Её возвращение.

«Эпос о Тамту», 1520 год до Вознесения

Малефика вошла в комнату лекаря. Здесь пронзительно пахло жженой полынью, горькой и дымной. Северяне верили, что один её вид способен отпугивать болезнь и нечисть, и было забавно узнать, что шорцы разделяли это суеверие. Хотя, справедливости ради, от дыма у девушки защипало глаза, а голова налилась тяжестью.

Южанин и Джо говорили подолгу и часто, и всегда замолкали, стоило появиться Чонсе. Тени щетинились их кулуарными сплетенками, тайнами и загадками, но девушке до этого дела не было. Шестипалая предпочитала неведение и глупое однодневное счастье, что давало ей возможность мечтать, но сегодня все было по-иному. Мужчины смолкли на полуслове, Самсон – светя кругляшами линз в полумраке, Джо – недоуменно замерев на двух ногах, своей и деревянной. Протез держался за счет мотка ремней, они обхватывали бедро и крепились к поясу для лучшего распределения веса чем-то вроде корсета. Джолант поспешно накинул на голый торс рубашку, словно вспугнутая вниманием стражника девица. Чонса поняла, что не постучалась. Неважно. Если они хотели утаить что-то по-настоящему, закрыли бы дверь на костяные засовы. Но заговорщики не сделали этого, и для Шестипалой это было вроде приглашения. Малефика потянула носом, прикрыла глаза, вслушалась в следы голосов, оставшиеся в воздухе:

– …он ждет тебя.

– …но как?

– …проведет, гарнизон…

– …нужны лошади…

Речь шла про отъезд. Его близость была очевидна и без её дара, но получить лишнее подтверждение оказалось неприятно. Впервые в жизни занимаясь тем, что ей хотелось, получив привилегию располагать своим временем и находиться в одиночестве, девушка совсем забыла, что ничего не поменялось. Джо был и оставался ключником. Она – малефиком. И дело проиходило в Бринморе.

Чонса отрывисто пролаяла:

– Я никуда не иду.

Джо хмыкнул. Первыми словами, что она услышала от него за две недели безмолвия после дурманной ночи в «Еловом гроге», были:

– Ты правда думаешь, что можешь принимать такое решение?

Джо не сказал, но Чонса услышала: «Ищейка». Перед ней стояла молодая черноглазая копия Брока.

Она даже растерялась.

– Я, Одноножка, ничем тебе не обязана. А вот ты мне – да. Я спасла твою жизнь, – последние слова она почти прошипела, сделав несколько шагов к Джо. Тот стоял, глядя на неё со странным выражением на своем смазливом лице, – Оставь меня! Оставь мне мою жизнь тут…

У Бога за пазухой. Под кубком Константина Великого.

– Да ты трусиха, – тихо и пораженно сказал Джо. Самсон безмолвствовал, перебирал бумаги, и Чонса чувствовала, что ему было неловко. Плевать. Девушка сцепила челюсти.

– Я кто угодно, но не трусиха.

– Разве? Разве ты не хочешь сейчас спрятаться? Брок мертв. Феликс скоро присоединится к нему. Наш мир… он в агонии! – Колючка в запале шагнул к ней, и, удивительно, но устоял даже без опоры, и внезапно оказался гораздо выше и значительнее её самой. Чонсу согнуло под яростным пламенем его решительности, – С тобой обращались жестко, но ты жива, сыта и здорова. Ключники в малефикорумах тоже, знаешь, не живут счастливо. Бринмор – твой дом, как бы ты не воротила свой нос.

– Не смейся надо мной, Джо, – огрызнулась Чонса, – Все, для чего вы нужны – это прирезать нас, стоит нам тронуться умом. Мы не в равных условиях, и не пытайся…

– Думаешь, это просто? – Джо перебил её, – Убить человека, с которым живешь бок-о-бок не один год? Да даже сто раз ты его бойся. Убить своего ребенка? Свою возлюбленную?

Его голос исказился, когда на этих словах Чонса глянула на него из-под ресниц. Он сжал губы и отвернулся. Мальчишка, вспомнила малефика. Двадцатилетний мальчишка, вчерашний отрок, несдержанный и глупый.

– Давайте не будем выяснять, кому из вас хуже пришлось, Чонса, Джолант, – подал негромкий голос Самсон. Он собирал ветхие карты в кожух, не поднимал глаз – он вообще не любил смотреть в лица, чем разительно отличался от Чонсы. Та всегда вглядывалась в сумрак чужих зрачков, будто испытывая чужую смелость. – У человека, который ждет вас в Сантацио, есть больше информации о произошедшем. Он – ученый, медик, как и я, но куда как более талантливый…

– Сантацио? – резко проговорила малефика, – Мы отправляемся в Шор?

Джо спрятал усмешку – и девушка разозлилась сама на себя за это глупое, поспешное согласие, вырвавшееся в форме вопроса.

Она не собиралась уходить из Ан-Шу. Но она же всегда хотела сбежать в Шор. Говорят, южане восхищаются малефиками, считают их проклятие даром, и боятся только северных – диких и голодных до крови.

– Все так, – чинно кивнул Самсон, поправляя очки на переносице, – Нанна проведет вас. Вместе с новорожденным и его матерью.

Это его крик она слышала на днях?

– А что не так с ребенком? Он малефик?

– Родился с мутацией. У него… Хм, как сказать. Он как ты, Чонса.

– Шестипалый? – удивилась девушка. Мутации редко повторялись. Природа была и осталась ироничной и богатой на выдумку стервой. Но Самсон кивнул и девушка коротко хмыкнула. Вот как. Интересно.

Старательно игнорируя Джо, девушка прошла к окну и повернулась к небесной червоточине. Медленно выдохнула, успокаиваясь, и позволила мыслям и вопросам течь свободно, не останавливаясь подолгу ни на одной из них.

Кто открыл небеса? Это было в древних текстах. Кто озвучил пророчество? Кто его написал? Кто говорил мне про это? Вспомнить бы?

О чем говорил Феликс еще тогда, в прошлой жизни? Какие мрачные предзнаменования?

Наступит ли рассвет, появится настоящее солнце, взойдет ли сквозь этот небесный шрам? Взойдет ли скорцонера, цикорий, ромашка?

Что с теми тварями? Сколько потребуется им еще времени, чтобы расползтись по всему континенту, через всю Леозию, от Бринмора до отдаленных провинций Киры? Можно ли их остановить? Убить? Подчинить?

Малефики стали распространять чёрное безумие во сне? Но я – нет. Почему? Стали ли мы сильнее? Если да, то почему? Как мы связаны с Марвидом и легендой про святого Малакия? Что знал Лукас?

Волчий век, твой век, Волчишка.

Лукас мертв. Мертв Лазло, мертва Алисия. Кейлин жива. Хвала богам. Феликс жив. Старая больная курица, а жив. А Брок – нет.

Мир в агонии. Мы были там, когда его сотрясла первая предсмертная судорога. Йорф. Что в Йорфе? Надо вспомнить.

Неужели Джо думает, что это можно исправить? Он может что-то сделать? Нет, невозможно.

Может, шорцы знают? Я смогу поговорить с южными малефиками. Смогу попросить их протекции. Примут ли они меня после всего, что я сделала на войне?

Да брось, Волчишка. Где угодно будет лучше, чем здесь. Ан-Шу – прекрасное место, давшее мне надежду, но Ан-Шу – все еще Бринмор. С его законами, где я – преступница. Но стоит пересечь границу, замазать лицо белилами, и…

В Сантацио легко потеряться. За мной будет присматривать калека. Один тёмный переулок – и он меня никогда не найдет.

Главное – попасть туда.

Я буду скучать по Миндалю. Нужно будет взять с собой его ошейник.

– Когда отправляемся?

И вот, начало казаться, что вся её жизнь – это один длинный тракт с разномастными тавернами в стороне от дороги. Волка кормят ноги, вспомнила Чонса, но её всю жизнь кормили ключники и свои собственные способности. Год пролетал за годом, взрослели слуги, приносившие им одни и те же заказы, менялись только сезоны и сила головной боли. Сейчас она стала почти невыносимой. Узнав об опасности дремы, Чонса решила больше не рисковать, тем более что под ударом могли оказаться невинные. Один из них, закутанный в пеленки и шкурку ягненка, визжал половину пути так, что малефика перестала умиленно улыбаться этому и начала скулить, стоило ему снова заорать.

Самсон сделал им королевский подарок: пожаловал одежду, лошадей и крытую повозку, в которой путешественникам пришлось соседствовать с молодой овечкой и козой. Нанна уверенно правила. Лошади были странные, низкорослые, мускулистые, похожие на мулов, головастые и одной масти, рыжеватой, лохматой и с черной короткой гривой. Эти бестии не слушались никого, кроме Нанны и, удивительно, но – Джо. Он ехал отдельно. Ни дороги, ни чего-то похожего на неё не было, поэтому Чонса разрывалась между двумя чувствами: завидовала ему и опасалась того, что шорка понятия не имеет, куда их везет. Разве можно разобраться? Вокруг – долина, буро-зеленая трава, осколки сизых камней там и тут, на них кибитку подбрасывало до стука зубов и нового залпа воя младенца. Название этому месту дали еще кочевники – Даргаав. Нанна сказала, что это значит «Привратник». Удивительно, как много языков, включая мертвые, она знала. Особенно учитывая, что Нанна не умела чисто говорить на бринморском.

Чем дальше был Ан-Шу, тем больше это местечко в горах казалось сказочным, а произошедшее там – не более, чем сном. Зато ошметки письма были реальными, их мозаика лежала в чудом сохранившейся во всех странствиях шкатулке. Её край был изгрызен. Чонса провела по зазубринам от щенячьих зубов пальцами и поняла: скучает по Миндалю. Она попросила Лилибет присматривать за щенком, и та кивала со слезами на глазах. Когда они уезжали, Миндаль рвался из её рук и плакал. Малефика пообещала себе вернуться, а до тех пор обмотала вокруг узкого запястья тканый ошейник с хитрым узором.

Изо дня в день: блеяние козочки, лезущая в лицо мордой овца, конская вонь, бурая трава, детский плач, скачка по камням, свист стрел – Джо преуспел в тренировках и они каждый день ели жесткое заячье мясо – чавканье, дорога, скрип колес.

Вид изменился всего пару раз.

Первый – когда заболела мать младенца-малефика, резко и сильно. Чонса осмотрела её, но ничего не могла сделать, только усыпила прикосновением к виску. Нанна сварила несколько микстур, большая часть которых так или иначе была похожа на хул гил, и несла лишь забвение. Если бы не козочка, младенец бы умер от голода.

Когда аншурка пришла в себя, первое, что она сделала – попыталась свернуть шею своему дитя. Чонса чудом смогла вырвать ребенка из её рук. Убить младенца не вышло, и тогда мать выхватила из-за пояса возницы нож и тыкала лезвием себе в горло, пока не упала бездыханной. Нанна не успела помочь – останавливала разбушевавшихся от крика коней. Чонса прижимала ребенка, зачем-то закрывала ему ладонью лицо. Джо запрыгнул в обоз уже когда овечья шкура была запачкана красным.

Они похоронили её, вырыв неглубокую яму и заложив тело камнями. Джолант, присев у могилы на колено, читал молитву. Чонса прижимала ребенка к груди, где в черные кольца свивалась горечь. Она подумала, что проклята, и вовсе не из-за своего дара, это наказание было другого рода: спасать, обнимать и давать имена чужим детям, будучи лишенной радости делать это со своей безобразно визжащей кровью и плотью.

Этого, шестипалого, она бы назвала как-нибудь ласково, мягко. Например, Лазло. Хорошее имя. Хороший человек.

– Это чёрное безумие, верно? – тихо спросил Джо, – Это младенец… младенец сделал это?

Чонса не хотела думать над этим. И не хотела, но заглянула в черноту глаз Колючки. В них она прочитала дальнейшую судьбу этого шестипалого детеныша, что ждала его в протянутых мужских руках. Хруст шеи, вроде утреннего, когда стрела не убила зайца, и Джо быстрым движением избавил зверя от страданий.

Она недолго думала. Подала ему ребенка, но его перехватила Нанна. Горная ведьма зло зашипела, перекрывая плач:

– Проклятые брины! Жидкая, белая, слабая кровь! Трусы!

Болтливая Анна с тех пор стала молчаливой, будто чужой. Она и днем и ночью не выпускала дитя, которое называла, мурлыкая песни своего народа, Хушем. Чонса часто слышала это слово на войне, и значило оно «Ярость». Странное имя для ребенка.

Второй раз вид разбавило яркое голубое сияние – на горизонте показалось море.

– Приехали, – процедила Анна. Их ждали.

Чайки и ласточки. Рыбацкая лодка с парусом, скорее даже маленький кораблик (малефика не слишком разбиралась в судоходстве).

Море, такое синее, такое огромное, что у Чонсы заслезились глаза. И мужчина в широкой шорской одежде, что радостно раскинул руки, едва завидев их обоз. Девушка вгляделась в незнакомца: молодое, бледное, худое и длинное лицо с огромными серыми глазами. Русые кудрявые волосы тяжело шевелились от налетающего на берег бриза.

– Гвидо! – Чонса слышала это имя в пьянящем тепле «Елового грога». Джолант улыбался, вспоминая его.

«Его звали Гвидо. Нам было весело вместе. Он просился со мной, но Брок забрал только меня.»

Шестипалая перевела взгляд на Джоланта и впервые увидела на его лице счастливую, широкую улыбку. Он пустил лошадь галопом, выпрыгнул из седла и сцепил вокруг своего неродного брата объятья. Джо был на голову его выше и гораздо крупнее в плечах. Гвидо закашлялся от тесноты его рук, но тоже улыбнулся. Чонса смотрела на них из повозки: два счастливых человека на берегу. Сквозь небеса пробились рассеянные лучи солнца, вспыхнули на морской глади, на светлых волосах Джоланта, отразились в их улыбках. Красивая картинка, хотелось бы помнить побольше таких. Перед глазами правда все равно было другое: камни и молодая мать, чье симпатичное лицо Чонса не запомнила, только то, как из её горла брызжет в ритме пульса.

Они подъехали к берегу. Нанна поцокала на лошадей, спрыгнула с облучка и кивнула парню, как знакомому. Когда Чонса выгоняла из обоза скот, коза боднула её, будто торопила на выход. От этого малефика ухмыльнулась и глубоко вдохнула свежий воздух. Выбравшись из объятий Джоланта, сероглазый с интересом оглядел прибывших:

– Странно. Самсон сказал, что дитя будет с матерью.

– Мы похоронить её по пути, – ответила Нанна и отдала младенца Гвидо. От перевязки её одежда помялась, и южанка была, кажется, рада лишиться своей ноши, тут же начала кряхтеть и потягиваться. – Это Хуш. Яростный мальчик.

Гвидо судьба несчастной не заботила. Он заглянул в сверток и улыбнулся, когда вокруг его указательного пальца сжалась розовая ладошка.

– Какой ты прекрасный! Такой милашка, только посмотри, – он показал ребенка Джо, будто удивительной формы фрукт, и видно было, что ключник растерян – к младенцу его брат проявил интереса больше, чем к нему, – Шесть пальчиков… И тут шесть! Идеальная симметрия! Ба, и гетерохромия! Ты удивительный, удивительный малыш, Хуш!

Нанна приобняла юношу и улыбнулась, кивая в такт словам. Чонса заметила: он щурится от рассеянного света, как человек, который редко бывает на свежем воздухе. Гвидо – брат Джоланта и тот, о котором говорил Самсон? Она полагала, он будет ждать их в Сантацио. Как он его презентовал? Медик, гораздо более одаренный, чем Самсон… оказался мальчишкой, длинноносым и с угрями на подбородке. Чонса бы ему и двадцати не дала. Медик заметил её внимание, бросил короткий взгляд и изогнул бровь. Он увидел татуировки на её лице и просиял. Чонсу так еще не встречали.

Симпатичный, пусть и мелкий.

– Значит, ты та самая Чонса Шестипалая? – он сощурил один глаз, прижал Хаша и внезапно запел высоким голосом, – О, великая Тамту, Багряная женщина Небес! – тут он фиглярски поклонился ей – Чонса отшатнулась от взмаха его свободной руки, – Да помогут твои дети донести это жалкое судно по влаге твоей до великого города Поющего Народа!

Чонса моргнула раз, другой. Все равно не поняла ничего, кроме своего шорского прозвища, успела только испытать жуткое чувство от самого смысла этого послания. Женщина небес? Дети? Её влага? Поющий народ?

Нанна, видя растерянность на её лице, рассмеялась:

– Шорцы – Поющий Народ, чон се. Так мы называть себя. Соленые воды – это соки Тамту.

Малефика устала выдохнула. Сначала великаны с их кровью, теперь шорские демоницы с выделениями. Отвратительно. Гвидо кивнул, разогнувшись.