Текст книги "Стихотворения и поэмы"

Автор книги: Даниил Андреев

 
Прибрежный холм – его надгробный храм:
      Простой, несокрушимый, строгий.
Он спит, как жил: открытый всем ветрам
      И видимый с любой дороги.
 
 
Ограды нет. И нет ненужных плит.
      Земли наперсник неподкупный,
Как жил он здесь, так ныне чутко спит,
      Всем голосам её доступный.
 
 
Свисти же, ветер. Пой, свободный вал,
      В просторах синих песнью строгой:
Он в ваших хорах мощных узнавал
      Открытые реченья Бога.
 
 
Своею жизнью он учил – не чтить
      Преград, нагроможденных веком,
В дни мятежей не гражданином быть,
      Не воином, но человеком.
 
 
С душою страстной, как степной костёр,
      И с сердцем, плачущим от боли,
Он песню слил с полынным духом гор,
      С запевом вьюги в Диком поле.
 
 
И су́дьбы пра́вы, что одна полынь
      Сны гробовые осенила,
Что лишь ветрам, гудящим из пустынь,
      Внимает вольная могила.
 

1934

Семь стихотворений

А. А.

 
Порой мне брезжила отрада
В простом, – совсем, совсем простом:
Подкрасться полночью из сада
И заглянуть в мой сонный дом.
 
 
Окно распахнуто. Гардины
Чуть зыблются… Весна легка,
И отсвет, тонкий, как седины,
Скользит на сумрак потолка.
 
 
Над абажуром старой лампы
Так тих светящийся венец,
Так мирны тёмные эстампы,
Ковров тяжёлый багрянец…
 
 
Так странно нов, манящ и светел
Знакомых книг над рядом ряд:
Ночь окунула в мягкий пепел
Их слишком праздничный наряд.
 
 
Как вы пленительны, как святы,
Друзья, взлелеянные мной —
Пенаты, добрые пенаты
Родимой комнаты ночной!
 
 
Чуть внятный шелест… Шаг… И светом
Вдруг сердце сладко залило:
Как будто в сонной синеве там
Взметнулось белое крыло.
 
 
Хрупка, светла, нежна, как иней,
Прошла по комнате она
И стихла в старом кресле синем
С шуршащей книгой у окна.
 
 
Вся жизнь полна блаженным ядом,
И изменяет стих певцу,
Чуть подойду с певучим ладом
К твоим глазам, – душе, – лицу.
 
 
А счастье – в чём? Под этим кровом
Из-под руки твой взгляд следить
И зовом беглым, лёгким словом
Твой отклик сразу пробудить.
 

1950

А. А.

 
…Всё безвыходней, всё многотрудней
Длились годы железные те,
Отягчая оковами будней
Каждый шаг в роковой нищете.
 
 
Но прошла ты по тёмному горю,
Лёгкой поступью прах золотя,
Лишь с бушующим демоном споря,
Ангел Божий, невеста, дитя.
 
 
Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной,
И казалось, что южное море
Заиграло сверкавшей волной.
 
 
С недоверием робким скитальца,
Как святынь я касался тайком
Этих радостных девичьих пальцев,
Озарённых моим очагом.
 
 
Гром ударил. В какой же ты ныне
Беспросветной томишься глуши, —
Луч мой, радость, подруга, – богиня
Очага моей тёмной души?
 
 
Оглянись: уже полночь разлуки
За плечами, и мрак поредел, —
Слышу издали милые руки
И наш общий грядущий удел.
 
 
И по-прежнему вишней цветущей
Шелестишь ты во сне для меня
О весенней, всемирной, грядущей
Полноте подошедшего дня.
 

1950

 
Бурей и свободою шумно маня
    В пенное море,
С юности порочной бороли меня
    Страсти и горе.
 
 
Но́шу прегрешений, свершенных в пути,
    Снять помогая,
Волю закали мою, ум просвети,
    Мать всеблагая.
 
 
Приуготовить научи естество
    К радости цельной,
Ныне отпуская слугу своего
    В путь запредельный.
 

1950

 
Предваряю золотые смолы,
Чащу сада в мой последний год.
Утром – липы, радостные пчёлы,
      Пасека, мёд.
 
 
Обойду ряды гудящих ульев,
Опущусь на тёплую скамью,
Вспомнить город, блеск забытых улиц,
      Юность мою.
 
 
Как далёко!.. Вот, скамья нагрета
Хлопотливым утренним лучом,
И двоится зыбь теней и света
      Звонким ручьем.
 
 
Кто-то добрый ходит в краснолесье,
Ходит утром близ меня в бору…
Жду тебя, неотвратимый вестник!
      Я – не умру.
 

1933

 
Спасибо за игры вам, резвые рыбы,
У тихих днепровских круч!
Тебе,
        отец наш Солнце,
                                      спасибо
За каждый горячий луч;
 
 
Тебе, моя землюшка, тёплая матерь,
Целовавшая пальцы ног,
Протягивавшая золотистую скатерть
Мягких своих дорог;
 
 
Вам, неустанно тёкшие воды,
За каждый всплеск и причал…
Тебе, Всеблагой, Кто руками природы
Творил меня,
                      нежил,
                                    качал.
 

1955

А. А.

 
Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души —
Опять всё то же: вот, покачивая
Султаном, веют камыши,
 
 
И снова белый флигель – келейка
Сентябрьским солнцем залита,
Крыльцо, от смол пахучих клейкое,
И ты: такая ж – и не та.
 
 
Такими хрупко-невесомыми
Цветы становятся к зиме;
Так лес предсмертною истомою
Горит в червонной бахроме.
 
 
Пока не хлынет море вечности,
Пока над нами – бирюза,
Смотреть, смотреть до бесконечности
В ещё лазурные глаза.
 
 
Ещё раз нежностью чуть слышною
Склонись, согрей, благослови,
Неувядающею вишнею
Расцветшая в стране любви.
 

1950

 
Не омрачай же крепом
Солнечной радости дня,
Плитою, давящим склепом
Не отягчай меня.
 
 
В бору, где по листьям прелым
Журчит и плещет ручей,
Пусть чует сквозь землю тело
Игру листвы и лучей.
 
 
С привольной пернатой тварью
Спой песню и погрусти,
Ромашку, иван-да-марью
Над прахом моим расти.
 
 
И в зелени благоуханной
Родимых таёжных мест
Поставь простой, деревянный,
Осьмиконечный крест.
 

1936—1950

Стихотворения разных лет

 
За днями дни… Дела, заботы, скука
Да книжной мудрости отбитые куски.
Дни падают, как дробь, их мертвенного стука
Не заглушит напев тоски.
 
 
Вся жизнь – как изморозь. Лишь на устах
           осанна.
Не отступаю вспять, не настигаю вскачь.
То на таких, как я, презренье Иоанна —
Не холоден и не горяч!
 

1928

 
Лечь в тебя, горячей плоти родина,
В чернозем, в рассыпчатый песок…
Над глазами расцветет смородина —
Терпких ягод кисловатый сок.
 
 
Тихий корень, прикоснись к груди моей,
Выпей кровь из охладевших жил,
Мчи ее наверх, в поля родимые,
Где когда-то я дышал и жил.
 
 
Осенью лиловые и красные
Гроздья ягод птицы поклюют…
Где конец твоим высоким странствиям,
Плоть моя, где для тебя приют?
 

1935

 
Из сада в сад бесшумно крадусь…
Всё тёплой ночью залито,
И радость, молодую радость
Не разделил еще никто.
Одно лишь слово прошептала;
А за плечом её, вдали,
Звезда Антарес колдовала
Над дольним сумраком земли.
Но этот взор! В нём снились зори,
В нем никла гибкая лоза, —
Глаза, сулящие как море,
Полынно-серые глаза!..
…Упругость веток отстраняя,
Где листья бьются об лицо,
Вокруг уснувшего сарая
Всхожу беззвучно на крыльцо.
И, серебря в руке мой ключик,
Нездешней бледностью бледна,
В жемчужной раковине тучек
Как перл покоится луна.
В постель? уснуть? томиться в неге
Я не могу. Я не могу!
Здесь, во дворе, в пустой телеге
Я ранний свет подстерегу!
Уже ничей мне шаг не слышен
По доскам улицы… Сквозь сон,
Склонясь на локоть, в чащу вишен
Гляжу, как тает небосклон.
 

<1930-е>

 
Где не мчался ни один наездник,
На лугах младенческой земли,
Белые и синие созвездья,
Млея и качаясь, расцвели.
 
 
И теплом дыша над бороздою,
Ветер рая, пролетая дол,
Два согласных стебля переплёл
И звезду соединил с звездою.
 
 
Мириады жизней пройдены,
Млечный Путь меняет облик пенный,
Только судьбы наши сплетены
Навсегда, во всех краях вселенной.
 

 
Ни кровью, ни грубостью праздников,
Ни безводьем духовных рек,
Ни кощунством, ни безобразием
Победить не властен наш век.
 
 
В дни татар находили отшельники
По скитам неприметный кров,
И смолисто-грустные ельники
Стерегли свечу от ветров.
 
 
Каждый нищий, каждый калека
Мог странничать, Бога ища, —
А ты, мой товарищ по веку,
Заперт, и нет ключа.
 
 
Чтоб враг не узнал вседневный,
О чем сердце поет в ночи,
Как молчальник скитов древних,
Опустив веки, – молчи.
 
 
Тишины крепостным валом
Очерти вкруг себя кольцо
И укрой молчанья забралом
Человеческое лицо.
 

 
Город. Прожектор. Обугленный зной.
Душная полночь ато́много века…
Бредит
            под вздрагивающей пеленой
Поздних времен самозваная Мекка.
Страшное «завтра» столице суля,
Бродят о н и по извивам предчувствий
Пурпуром
                  в пятизвездьи Кремля.
Ужасом
             в потаенном искусстве.
И перебегая по мысли огнем.
Вкрадываются в шелестящие слухи —
Множатся к вечеру, прячутся днем.
Хищны, как совы,
                              и зорки, как духи.
– Слушай!
 
 
                     В испепеляющий год
С уст твоих сорваны будут печати:
В страшное время —
                                     и в страшный народ
Выйдешь
                на беспощадном закате.
Но не ропщи, как слепец, на судьбу.
На ратоборство гигантов не сетуй.
Только Звездою Полынью
                                                в гробу
Души пробудятся: нашейкометой!
Плуг наш окован железом веков.
Бороны остры, как зубы дракона:
Вырвут они из народных пластов
Камни Державы
                            и корни Закона.
Огненным ливнем страну опалив.
В тучах восплачет крылатая Карна.
Чтоб догорел наш кощунственный мир.
Наша веками сплетенная карма.
Вон уже стаи, крича, поднялись.
Кружат над смертным, над огненным ложем…
 
 
Но о спасении нам не молись.
Мы не умеем,
                         не в праве,
                                            не можем.
 

1949

 
Вижу близкие дни уныния.
Ветер с Арктики, склеп снегов.
Различаю мерцание инея
У потухнувших очагов.
 
 
Слышу своры зверей… и голого
Сына дней на голой земле.
К чьим порогам преклонишь голову?
Обогреешься – в чьем тепле?
 
 
А кругом, как новая заповедь,
Как ликующая гроза —
Золотые каскады Запада
Льются светлым дождем в глаза.
 
 
Даль смеется, качаясь танцами,
Мрея призрачною весной;
Торжествующих стран посланцами
Воздвигается новый строй.
 
 
И осудишь ли тех, кто бросится
В это марево, жизнью пьян,
Кто отбросом духовным скосится
И откинется, как бурьян?
 

1950-е

Алле Александровне Бружес-Андреевой

 
…И, расторгнув наши руки,
             Азраил
Нас лучом Звезды-Разлуки
             Озарил.
 
 
Врозь туманными тропами
             Бытия
Понесем мы нашу память,
             Наше я.
 
 
Если путь по злым пустыням
             Мне суждён,
Жди меня пред устьем синим
             Всех времён!
 
 
От паденья – кровом брака
             Осени!
От успенья в лоне мрака
             Охрани!
 
 
В персть и прах, в земные комья
             Взят судьбой,
Лишь тобою ввысь влеком я,
             Лишь тобой!..
 
 
Где ни мук, ни зла, ни гнева,
             Жди меня.
У престола Приснодевы
             Жди меня!
 
 
Пусть я отдан вражьей силе
             Здесь, в аду —
Лёгкий след твой в млечной пыли
             Я найду!
 
 
Груз греха отдав возмездью
             И суду,
За тобою все созвездья
             Обойду.
 
 
Дней бесчисленных миную
             Череду, —
Я найду тебя! найду я!
             Я найду!
 

Начало 1950

 
Медленно зреют образы в сердце,
             Их колыбель тиха,
Но неизбежен час самодержца —
             Властвующего стиха.
 
 
В камеру, как полновластный хозяин,
             Вступит он, а за ним
Ветер надзвездных пространств и тайн
             Вторгнется, как херувим.
 
 
Страх, суету, недоверие, горе,
             Всё разметав дотла,
Мчат над городами и морем
             Крылья стиха – орла.
 
 
Жгучий, как бич, и лёгкий, как танец,
             Ясный, как царь к венцу,
Скоро он – власть имеющий – станет
             С миром лицом к лицу.
 
 
Жду тебя, светоча и денницу,
             Мощного, как судьба,
Жду, обесчещен позором темницы,
             Мечен клеймом раба.
 

1955 (?)

Русские боги

Святые камни

В час утра, тихий и хрустальный

У стен Московского Кремля…

А. Блок

 
Ранняя юность. Пятнадцать лет.
Лето московское; тишь… прохлада.
В душу струится старинный свет
Первопрестольного града.
 
 
Скверы у Храма Спасителя… Даль…
И издалека – серебряной речью
Мерно несет родную печаль
Кованый благовест Замоскворечья.
 
 
По переулочкам узким брожу:
Там разноцветно пестрят пятиглавия,
Там, у высоких амвонов, слежу
Теплящиеся огни православия.
 
 
В смутных мечтах о добре и зле,
Долго внимаю рассеянным сердцем
Древней, полупонятной хвале
Великомученикам и страстотерпцам.
 
 
И, упований ни с кем не деля,
Вижу: над гребнем зеленого ската
Тихо слетают с зубцов Кремля
Лебеди розовые заката.
 
 
Бархатен, мягок уличный шум…
В старых притворах – ладан, стихиры.
Это впивает крепнущий ум
Вечную правду о Солнце мира;
 
 
Это – душа, на восходе лет,
Еще целокупная, как природа,
Шепчет непримиримое «нет»
Богоотступничеству народа.
 

 
Был час, годами и пространствами
Слегка лишь в памяти замгленный:
Как ветр безумья раскаленный,
В сознанье вжег он знойный след…
По городу бесцельно странствуя,
В виду Кремля, под гул трамвайный,
Облокотился я случайно
На старый мшистый парапет.
 
 
Час предвечерья, светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая трава,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, для судьбы всемирной
Назначенный… Москва, Москва!
 
 
Нет, не Москва, но Кремль. Он иглами,
Крестами, башнями, шатрами
Плыл над рекой. На каждом храме
Цвела закатная парча, —
Он спал, прекрасный и незыблемый,
Земной двойник Кремля другого,
Людьми повторенный сурово
Из бута, меди, кирпича.
 
 
Доступный долгими веками нам,
Теперь, от рвов до колоколен,
Он был недугом скрытым болен
Весь, до последнего жилья,
И в неприступном лоне каменном
Свершалась тяжкая работа,
Как если б там гнездился кто-то,
Лукавый замысел тая.
 
 
Но – что это?.. Ведь я бесчисленно
Все эти камни видел с детства;
Я принял в душу их наследство —
Всю летопись их темных плит…
…Час духа пробил: с дрожью мысленной
Я ощутил, как вихорь новый,
Могучий, радостный, суровый,
Меня, подхватывая, мчит.
 
 
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
 
 
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, и торг в столице шумной,
И гусли пиршеств, и чугунный
Жезл Иоанна и Петра.
 
 
Я слышал, как цветут поверия
Под сводом теремов дремучих
И как поет в крылатых тучах
Серебролитный звон церквей,
Как из-под грузных плит империи
Дух воли свищет пламенами
И развевает их над нами
Злой азиатский суховей.
 
 
В единстве страшном и блистающем,
Как кубки с кровью золотые,
Гремящие века России
Предстали взору моему
Под солнцем, яростно взлетающим
Над этим страстным, крестным пиром,
Над тысячеобразным миром,
Чей нижний ярус тонет в тьму.
 
 
Казалось – огненного гения
Лучистый меч пронзил сознанье,
И смысл народного избранья
Предощутился, креп, не гас,
Как если б струи откровения
Мне властно душу оросили,
Быть может, Ангелом России
Ниспосланные в этот час.
 

 
Великих дедов возблагодарим,
Помянем миром души славных зодчих:
Они вложили в свой Последний Рим
Всю чистоту и свет преданий отчих.
Но мы ли свет грядущий предварим?
Он загорится в новых средоточьях,
И станет тусклым в радуге его
Вот это каменное естество.
 
 
Всепонимающ, ласков, ясен, мирен,
Блаженный город вознесется тут
Без крепостей, застенков и кумирен,
И новым цветом камни прорастут.
 
 
И Алконост, и Гамаюн, и Сирин —
Все духи рая дивно запоют,
И сквозь реченья новой литургии
Услышит каждый хоры их благие.
 
 
Кто смеет лгать, что Кремль наш завершен
Зубцами башен, сырью глыб острожных?
Здесь каждый купол – золотой бутон
Цветов немыслимых и невозможных.
Здесь тайный луч от древности зажжен —
Теперь, как меч, он дремлет в тяжких ножнах,
Еще сердец ничьих не озаря:
Он часа ждет – он ждет богатыря.
 
 
Сновидец! Кремль! О, нет: не в шумном бое,
Не в шквалах войн и всенародных смут
Последний смысл, загаданный тобою,
И твой далекий, милосердный суд.
Я вижу – там, за дымкой вековою —
Как озаренный изнутри сосуд,
Насквозь просвеченный духовной славой,
Святынь грядущих пояс златоглавый.
 
 
Не может разум в плотные слова
Завеществить твой замысел всемирный,
Но кровь поет, кружится голова,
Когда чуть слышный голос твой стихирный
Из недр безмолвия едва-едва
Течет к душе благоговейно-мирной.
Твой крест тяжел, святая мысль горька —
Чем озаришь грядущие века?
 
 
Улыбкой камня, скорбною и вещей,
В урочный час ты отвечаешь мне,
Когда от битв весь прах земной трепещет
И дух народа мечется в огне.
Взор Ангела над тихим камнем блещет,
Небесный Кремль ты видишь в чутком сне…
Кого ты обнял на восходе жизни —
Не усомнится в Боге и в отчизне.
 

1941—1950

Во имя зодчих – Бармы и Постника

 
На заре защебетали ли
По лужайкам росным птицы?
Засмеявшись ли, причалили
К солнцу алых туч стада?..
Есть улыбка в этом зодчестве,
В этой пестрой небылице,
В этом каменном пророчестве
О прозрачно-детском «да».
 
 
То ль – игра в цветущей заводи?
То ль – веселая икона?..
От канонов жестких Запада
Созерцанье отреши:
Этому цветку – отечество
Только в кущах небосклона,
Ибо он – само младенчество
Богоизбранной души.
 
 
Испещренный, разукрашенный,
Каждый столп – как вайи древа;
И превыше пиков башенных
Рдеют, плавают, цветут
Девять кринов, девять маковок,
Будто девять нот напева,
Будто город чудных раковин,
Великановых причуд.
 
 
И, как отблеск вечно юного,
Золотого утра мира,
Видишь крылья Гамаюновы,
Чуешь трель свирели, – чью?
Слышишь пенье Алконостово
И смеющиеся клиры
В рощах праведного острова,
У Отца светил, в раю.
 
 
А внутри, где радость начисто
Блекнет в сумраке притворов,
Где от медленных акафистов
И псалмов не отойти —
Вся печаль, вся горечь ладана,
Покаяний, схим, затворов,
Словно зодчими угадана
Тьма народного пути;
 
 
Будто, чуя слухом гения
Дальний гул веков грядущих,
Гром великого падения
И попранье всех святынь,
Дух постиг, что возвращение
В эти ангельские кущи —
Лишь в пустынях искупления,
В катакомбах мук. Аминь.
 

1950

 
Порой мне казалось, что свят и нетленен
Лирической чайкой украшенный зал,
Где Образотворец для трех поколений
Вершину согласных искусств указал.
 
 
Летящие смены безжалостных сроков
Мелькнули, как радуга спиц в колесе,
И что мне до споров, до праздных упреков,
Что видел не так я, как видели все?
 
 
В губернскую крепь, в пошехонскую дикость
Отсюда струился уют очагов,
Когда единил всепрощающий Диккенс
У пламени пунша друзей и врагов.
 
 
То полу-улыбкою, то полу-смехом,
То грустью, прозрачной, как лед на стекле,
Здесь некогда в сумерках ласковый Чехов
Томился о вечно цветущей земле.
 
 
Казалось, парит над паденьем и бунтом
В высоком катарсисе поднятый зал,
Когда над растратившим душу Пер Гюнтом
Хрустальный напев колыбельной звучал.
 
 
Сквозь брызги ночных, леденящих и резких
Дождей Петербурга, в туманы и в таль
Смятенным очам разверзал Достоевский
Пьянящую глубь – и горящую даль.
 
 
Предчувствием пропасти души овеяв,
С кромешною явью мешая свой бред,
Здесь мертвенно-белым гротеском Андреев
На бархате черном чертил свое «нет».
 
 
Отсюда, еще не умея молиться,
Но чая уже глубочайшую суть,
За Белою Чайкой, за Синею Птицей
Мы все уходили в излучистый путь.
 
 
И если театр обесчещен, как все мы,
Отдав первородство за мертвый почет,
Он был– и такой полнозвучной поэмы
Столетье, быть может, уже не прочтет.
 

1950

 
Перед взором Стожар —
          бестелесным, безгневным, безбурным —
Даже смертный конец
          не осудишь и не укоришь…
Фомальгаутом дрожа,
          золотясь желтоватым Сатурном,
Ночь горящий венец
          вознесла над уступами крыш.
 
 
Время – звучный гигант,
          нисходящий с вершин Зодиака, —
В строй сосчитанных квант
          преломляется кварцем часов,
Чтобы дробно, как пульс,
          лампы Круглого Зала из мрака
Наплывали на пульт
          чередой световых островов.
 
 
С мягким шорохом свод
          и рефрактор плывут на шарнирах,
Неотступно следя
          в глухо-черных пространствах звезду:
Будто слышится ход
          струнным звоном звучащего мира,
Будто мерно гудят
          колесницы по черному льду.
 
 
Это – рокот орбит,
          что скользят, тишины не затронув;
Это – гул цефеид,
          меж созвездий летящих в карьер;
То – на дне вещества
          несмолкающий свист электронов,
Невместимый в слова,
          но вмещаемый в строгий промер.
 
 
И навстречу встает,
          как виденье в магическом круге,
Воплощенный полет —
          ослепительнейшая мечта —
Золотая спираль
          за кольцом галактической вьюги,
Будто райская даль —
          белым заревом вся залита.
 
 
Будто стал веществом —
          белым сердцем в ее средоточье —
Лицезримым Добром —
          сам творящий материю Свет;
Будто сорван покров,
          и, немея, ты видишь воочью
Созиданье миров,
          и созвездий, и солнц, и планет.
 
 
Вот он, явный трансмиф,
          глубочайшая правда творенья!
Совершенный зенит,
          довременных глубин синева!..
И, дыханье стеснив,
          дрожь безмолвного благоговенья
Жар души холодит
          у отверзтых ворот Божества.
 

1950

 
Повеса, празднослов, мальчишка толстогубый,
Как самого себя он смог преобороть?
Живой парнасский хмель из чаши муз пригубив,
Как слил в гармонию России дух и плоть?
 
 
Железная вражда непримиримых станов,
Несогласимых правд, бушующих идей,
Смиряется вот здесь, перед лицом титанов,
Таких, как этот царь, дитя и чародей.
 
 
Здесь, в бронзе вознесен над бурей, битвой,
           кровью,
Он молча слушает хвалебный гимн веков,
В чьем рокоте слились с имперским славословьем
Молитвы мистиков и марш большевиков.
 
 
Он видит с высоты восторженные слезы,
Он слышит теплый ток ликующей любви…
Учитель красоты! наперсник Вечной Розы!
Благослови! раскрой! подаждь! усынови!
 
 
И кажется: согрет народными руками,
Теплом несчетных уст гранитный пьедестал, —
Наш символ, наш завет, Москвы священный
          камень,
Любви и творчества магический кристалл.
 

1950