Текст книги "Полет длиною в жизнь"
Автор книги: Даниэла Стил
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
– Пустяки, я поняла.
Она действительно поняла. По характеру Джо был далеко не таким жизнерадостным, как большинство ее знакомых и друзей, рядом с которыми он производил впечатление неразговорчивого, угрюмого субъекта. Однако Кейт давно догадалась, что в душе он совсем не такой: не мрачный, а серьезный, не молчаливый, а углубленный в себя, не угрюмый, а просто спокойный и чуть-чуть застенчивый.
– Просто я попыталась представить, какое лицо было бы у моей мамы, если бы она видела нас сейчас, – ответила Кейт на его вопрос.
– Только не надо сейчас о твоей маме! Я и так чувствую себя виноватым перед твоими родителями. Мистер Джемисон наверняка застрелил бы меня из своего старого верного «кольта» и был бы совершенно прав.
По лицу Джо пробежала легкая тень. После того как Кейт рассказала ему о своей беременности и о том, как она потеряла ребенка, он действительно чувствовал себя виноватым перед всем миром – а особенно перед ней и ее родителями.
– Боюсь, – добавил он задумчиво, – мне нелегко будет даже просто встретиться с ними. Но встретиться с ними тебе, скорее всего, рано или поздно придется. Так что постарайся взять себя в руки. Забудь о том, что было, это поможет…
Кейт, во всяком случае, очень старалась обо всем забыть, к тому же сейчас прошлое не было для нее главным. Джо – живой Джо – сидел перед нею за изящным журнальным столиком, и Кейт почти жалела, что воспользовалась противозачаточной мембраной. Сейчас ей больше, чем когда-либо, хотелось иметь от него ребенка. Это казалось Кейт несравнимо более важным, чем замужество. Надо сказать, в последнее время она все чаще и чаще думала о браке как о чем-то старомодном, необязательном – о чем-то, присущем старшему поколению. Даже ее ровесницы, успевшие выскочить замуж до войны или в самом ее начале, представлялись Кейт отсталыми или, во всяком случае, не слишком разумными. «Зачем поднимать такой шум из-за пустой формальности?» – совершенно искренне недоумевала она. Несколько раз она даже высказывалась в том смысле, что многие девушки устраивают свадьбы исключительно для того, чтобы получить побольше подарков и покрасоваться в подвенечном наряде. В самом деле, когда заканчивался медовый месяц, – а иногда и раньше, – они начинали жаловаться, что их мужья проводят слишком много времени с друзьями, пьют слишком много пива или скверно с ними обращаются.
Все замужние подруги казались Кейт маленькими девочками, играющими во взрослую жизнь, поэтому про себя она давно решила, что у нее так не будет. Они с Джо любили друг друга по-настоящему, и, если она родит от него ребенка, это свяжет их еще крепче. Детей Кейт считала единственной реальной вещью в мире, которую нельзя просто так сбросить со счетов. Она уже убедилась в этом, когда забеременела в первый раз. Именно тогда Кейт осознала, что это – единственное, ради чего стоит страдать и преодолевать трудности. Ребенок был для нее частью Джо – возможно, лучшей его частью, – которая осталась бы с ней, что бы ни случилось. Войне не было видно конца, и, пока она шла, Джо принадлежал не столько Кейт, сколько своей стране; он мог погибнуть в любую минуту, оставив ее совершенно одну. Зато ребенок принадлежал бы только ей, и она постаралась бы сделать все от нее зависящее, чтобы никакие силы не смогли разлучить их, как они постоянно разлучали ее и Джо. Вот почему Кейт ужасно хотелось ребенка, хотя она и не осмеливалась сказать об этом Джо открыто.
Джо, внимательно наблюдавший за ней через стол, должно быть, почувствовал, что она думает о нем. Взяв руку Кейт в свою, он поднес ее к губам и поцеловал.
– Не грусти, Кейт, – сказал он. – Я вернусь. У нашей с тобой истории обязательно будет счастливый конец. Его просто не может не быть, понимаешь?
В ответ Кейт кивнула. Она думала и чувствовала то же самое, но боялась говорить об этом вслух, чтобы не сглазить.
– Только береги себя, Джо, – прошептала она. – Это единственное, о чем я тебя прошу.
Впрочем, Кейт прекрасно понимала, что ее просьбы бессмысленны. Им оставалось только предать себя в руки Провидения и надеяться, что все кончится хорошо. Судьба Джо была в руках одного бога, и только на него могли они уповать…
После завтрака Кейт и Джо быстро оделись и покинули отель, хотя это было совсем не легко: они все никак не могли перестать целоваться.
Джо хотел сам отвезти Кейт в колледж, прежде чем отправиться в аэропорт. По дороге оба говорили мало, Кейт смотрела только на Джо, стараясь получше запомнить его лицо, движения, осанку. Все происходящее казалось ей чуть-чуть нереальным, словно в замедленной съемке, однако до Рэдклиффа они доехали как-то чересчур быстро. Выйдя из машины, они некоторое время стояли обнявшись, и Кейт все убеждала себя, что должна быть мужественной и держать себя в руках, однако это не помогало. Ночь, которую они провели вместе, была слишком свежа в памяти, и слезы текли и текли из-под ресниц на ее побледневшие щеки.
– Только одно, Джо… – прошептала она, когда он прижал ее к своей груди. – Оставайся живым, пожалуйста! Больше мне ничего не надо. – Она всхлипнула. – Я люблю тебя, Джо!
Кейт не хотела этого говорить, не хотела делать расставание еще более тяжким для него и для себя, но вдруг обнаружила, что утратила над собой всякую власть.
– Я тоже люблю тебя, – ответил он. – И… если с тобой снова что-то произойдет… что-то важное, понимаешь?.. Обязательно сообщи мне, хорошо?
Она поняла, что имеет в виду Джо. Несмотря на предпринятые ими меры предосторожности, никто не мог гарантировать, что она снова не окажется в положении. Кейт знала несколько таких случаев, однако беременность ее больше не пугала. И все же ей по-прежнему не хотелось взваливать на него дополнительный груз забот, поэтому она ничего не ответила.
– Береги себя, – шепнул Джо. – И передай привет своим родителям – если, конечно, ты будешь говорить с ними о нашей встрече.
Но Кейт не собиралась ничего рассказывать родителям, особенно матери. Она не хотела, чтобы Элизабет что-то заподозрила. Правда, кто-то мог видеть, как они с Джо вместе выходили из отеля, но она надеялась, что все обойдется.
Еще несколько мгновений они молча стояли, крепко прижавшись друг к дружке. Потом Джо решительно отстранился, сел в машину и уехал, а Кейт долго смотрела ему вслед полными слез глазами. Ей было жаль расставаться с ним – так жаль, что у нее закололо в груди, а к горлу подкатил тугой комок, – однако она знала, что сетовать на судьбу бессмысленно. То же самое происходило каждый день по всей стране. Тысячи девушек провожали любимых на войну. Госпитали были полны ранеными и калеками. Матери, жены, возлюбленные оплакивали тех, кто уже никогда не вернется домой. Маленькие дети со взрослыми личиками приносили цветы на могилы отцов. Ей еще повезло – ее Джо был жив, и Кейт от души надеялась, что он останется жив, хотя многие, слишком многие уже погибли…
Остаток дня Кейт провела в своей комнате в общежитии. Вечером она даже не пошла ужинать, надеясь, что Джо позвонит. И действительно, в половине девятого он позвонил ей из аэропорта в Вашингтоне. До вылета ему оставался целый час, однако рассказать ей, как прошли его встречи с высокопоставленными чиновниками военного министерства, Джо не мог – это была секретная информация. Поэтому он снова попросил Кейт беречь себя и быть осторожной, а она еще раз сказала ему, как сильно его любит, и пожелала благополучного перелета через Атлантику.
Поговорив с Джо, Кейт поднялась к себе в комнату, легла на кровать и стала думать о нем. Ей трудно было поверить, что они знают друг друга всего три года – так много произошло с тех пор, как они впервые увидели друг друга на балу в Нью-Йорке. Тогда ей было всего семнадцать, и во многих отношениях она была совсем ребенком. Сейчас Кейт было двадцать, и она ощущала себя уже взрослой женщиной. И, что было гораздо важнее, она была его женщиной!
В конце недели Кейт поехала домой. Пора было всерьез готовиться к экзаменам, к тому же ей надоело болтать о всякой чепухе с подругами по общежитию. Со дня отъезда Джо она пребывала в глубокой задумчивости, и ей было не до пустяков.
Элизабет сразу заметила, что Кейт какая-то не такая. За ужином она осторожно спросила у дочери, здорова ли она и нет ли каких-нибудь новостей от Джо. Кейт ответила, что с ней все в порядке, но ни Кларк, ни Элизабет ей не поверили. За то время, что они ее не видели, Кейт, казалось, повзрослела еще больше. Конечно, учеба в колледже придала ей самостоятельности, но родители были уверены, что дело не только в этом. Они видели, что отношения с Джо перенесли Кейт на некую новую духовную ступень, она стала зрелой личностью, хотя внешне по-прежнему оставалась все такой же юной. Впрочем, не совсем такой же. Постоянная тревога о Джо придавала ее облику серьезность, какую не часто встретишь у молоденькой девушки. Кейт, впрочем, была далеко не единственной: шла война, и многие, многие ее ровесницы взрослели за одну ночь, за один вечер, расставаясь с любимым человеком. Уже лежа в постели, Кларк и Элизабет долго говорили о дочери и в конце концов пришли к выводу, что в ее беспокойстве о Джо нет ничего необычного или противоестественного. Наверное, во всей стране не было такой девушки или женщины, которая бы не тревожилась о своем муже, любимом, сыне или брате. И среди их знакомых тоже не было семьи, которая не проводила бы на фронт кого-то из мужчин. У Кларка был даже один приятель, чья дочь, закончив медицинский факультет Калифорнийского университета, добровольно отправилась на войну и теперь плавала по Тихому океану на одном из плавучих госпиталей в должности младшего ординатора.
– Все-таки жаль, что наша Кейт не влюбилась в Энди Скотта, – вздохнула Элизабет. – Он был бы для нее прекрасной партией, к тому же Энди освобожден от военной службы.
В ответ Кларк только покачал головой. В словах Элизабет была своя правда, но Кларк хорошо понимал, что при всех своих достоинствах Энди нельзя было даже сравнивать с Джо Олбрайтом. Конечно, Энди был очень милым, добрым и прекрасно воспитанным молодым человеком, однако Кларк находил его… скучноватым. Или, во всяком случае, довольно ординарным. Что же касается Джо, то он был личностью яркой, незаурядной. Могучий орел, одиноко парящий в вышине, и селезень на пруду – такое сравнение неожиданно пришло на ум Кларку, и он едва не расхохотался. Нет, он ничего не имел против селезней; больше того, он причислял к ним и себя. Однако Кларк прекрасно понимал, что в стае себе подобных Энди выделялся бы разве что более ярким оперением.
– Чему ты улыбаешься? – сонно спросила Элизабет, но Кларк только покачал головой.
Он достаточно достаточно долго прожил на свете, чтобы понимать: о героях мечтают все женщины, но замуж за них выходят единицы. Как-то все сложится у Кейт? Кларк желал дочери всего самого лучшего, да и Джо ему нравился, однако он чувствовал: чтобы ужиться с таким человеком, надо любить его до беспамятства, до самопожертвования. В том, что Кейт способна на такую любовь, он не сомневался, однако быть вместе им могла помешать война, которая с каждым днем становилась все более жестокой и страшной.
После отъезда Джо Кейт с головой ушла в учебу. Она прекрасно сдала экзамены за первый триместр, хотя мысли о Джо постоянно отвлекали ее от занятий. Он по-прежнему регулярно писал ей, и она старалась ответить на каждое его письмо, однако никаких особых новостей у нее не было. Через три недели после памятного уик-энда в отеле Кейт убедилась, что не беременна, и это заставило ее испытать одновременно и облегчение, и разочарование. Умом она понимала, что так будет лучше для всех и что сейчас не самое подходящее время для того, чтобы заводить детей, однако в душе ей по-прежнему хотелось родить от него ребенка.
Когда Кейт приехала домой на День благодарения, она выглядела значительно лучше, чем в прошлый раз, даже ее беспокойство не так бросалось в глаза. За праздничным столом у Джемисонов, как всегда, собрались гости, и Кейт разговаривала с ними непринужденно и уверенно, демонстрируя редкое для женщины знание военной обстановки в Европе. Когда речь заходила о Германии, на ее лоб набегали легкие морщинки: Кейт всем сердцем ненавидела нацистов, развязавших эту ужасную войну, и не особенно стеснялась в выражениях, когда надо было дать характеристику Гитлеру или Муссолини.
В целом праздничный ужин прошел очень приятно, и, отправляясь спать, Кейт с удовольствием вспоминала о том, что виделась с Джо всего месяц назад. Она не знала, когда он снова сможет приехать, однако была уверена, что те несколько часов, которые они провели вместе, помогут ей легче перенести разлуку, как бы долго она ни продлилась.
В эту ночь Кейт заснула быстро, но спала плохо и несколько раз просыпалась, разбуженная странными, тревожными снами. Утром она рассказала об этом матери, но Элизабет не придала ее словам особого значения, решив, что Кейт съела накануне слишком много орехового пудинга.
– Я сама, когда была маленькой, очень любила орехи, – сказала Элизабет, накрывая стол к завтраку. – Но мне не разрешали есть их слишком много – моя бабушка считала орехи тяжелой пищей. И действительно, от них у меня до сих пор бывает несварение желудка, но я по-прежнему их люблю.
После завтрака Кейт почувствовала себя немного спокойнее и даже поехала с подругой в центр Бостона, чтобы сделать кое-какие покупки. Пообедать они зашли в отель «Статлер», и Кейт не могла не вспомнить о Джо и о ночи, которую они провели здесь месяц назад. Вечером она по-прежнему была бодра, почти весела, однако думать о Джо не перестала.
В воскресенье Кейт вернулась в общежитие, и там ее снова мучили кошмары. Кейт снились горящие самолеты, которые падали, падали, падали в бездну, и в каждом самолете – так ей казалось – сидел Джо. Несколько раз она просыпалась с криком и даже выпила успокоительную таблетку, но это не помогло.
Всю неделю Кейт спала плохо, хотя никаких видимых оснований для этого вроде бы не было. От недосыпания она постоянно чувствовала себя разбитой и не могла дождаться выходных, надеясь отоспаться дома. Но в четверг вечером ее неожиданно позвали к телефону. Это был Кларк, и, услышав в трубке его голос, Кейт даже вздрогнула от неожиданности. Отец почти никогда не звонил ей в колледж, не желая, чтобы Кейт думала, будто он ее контролирует. Но сегодня Кларк не только позвонил, но даже спросил Кейт, не хочет ли она приехать вечером домой, чтобы поужинать с ними. В комнате Кейт ждала незаконченная письменная работа, но она сказала, что, конечно, приедет, хотя эта просьба показалась ей довольно странной. Она даже испугалась, не заболела ли мама, а отец не захотел говорить ей об этом по телефону.
И точно: как только Кейт вошла в дом, она сразу поняла – что-то случилось. Правда, родители ждали ее в гостиной оба, но лица у них были серьезными и печальными. Увидев Кейт, они поднялись ей навстречу, и Элизабет поспешила прижать дочь к себе, чтобы та не видела, как она плачет.
Страшные новости сообщил ей Кларк. Как только Кейт села, он посмотрел на нее в упор и сказал, что утром получил телеграмму от своего знакомого в военном министерстве.
– Я весь день звонил друзьям в Вашингтон, и, к сожалению, информация подтвердилась, – проговорил он и почувствовал, как при виде тревожно расширившихся глаз Кейт у него сжалось сердце. – Самолет Джо был сбит где-то над Германией во время одного из боевых вылетов. Это произошло почти неделю назад…
Кейт негромко вскрикнула и схватилась за грудь. Как раз в прошлое воскресенье у нее начались эти ночные кошмары.
– Он… он… Его… – Она так и не смогла выговорить страшное слово, но Кларк отлично ее понял.
Один из летчиков его звена видел, как он падал. Он сообщил, что Джо в последнюю минуту успел выброситься с парашютом, однако, что было с ним дальше, никто не знает. Это произошло в непосредственной близости от линии фронта, так что Джо мог быть убит еще в воздухе или захвачен в плен. Но ни по данным разведки, ни по официальным каналам военного министерства никаких сведений о нем пока не поступало. Мой старый товарищ по моей просьбе специально просмотрел немецкие списки захваченных в плен британских и американских офицеров, но в них о Джо ничего не говорится. Ты знаешь, что он летал под вымышленным именем, но это имя тоже не упоминается ни в одной из полученных в министерстве сводок. Существует довольно большой шанс, что немцы по каким-то причинам не включили его ни в списки убитых, ни в списки захваченных в плен, но…
Кларк заколебался, не зная, говорить ли ему все или ограничиться тем, что он уже сказал. Вероятность того, что Джо попал в плен, была, по совести сказать, ничтожно мала. К тому же, если это действительно произошло, плен означал для него неминуемые страшные пытки. Фальшивые документы, которыми снабдило Джо командование Королевских Военно-воздушных сил, вряд ли могли помочь ему сохранить инкогнито. Джо Олбрайт был слишком хорошо известен, слишком знаменит, к тому же когда-то он работал в Германии, и опознать его не составляло особого труда. Однако в этом случае нацистская пропаганда не преминула бы раструбить на весь свет об очередной победе доблестных люфтваффе. И тот факт, что о Джо ничего не говорилось ни в официальных военных сводках, ни в секретных сведениях, поступавших по каналам разведки, казалось Кларку очень плохим признаком. Он понимал, что молчание официальной немецкой пропаганды могло означать только одно: если Джо жив, то теперь он либо проходит «специальную обработку» с целью склонить его к сотрудничеству с геббельсовской пропагандистской машиной, либо подвергается жестоким пыткам как носитель важных секретных сведений. И в том, и в другом случае ему было бы лучше умереть – так считал Кларк, однако Кейт придерживалась другого мнения.
– Он не погиб? Скажи, мама, Джо жив? – спросила она жалобно.
Кейт не могла, не хотела верить, что Джо может быть убит. Когда-то давно, много лет назад, она уже потеряла любимого человека – своего отца, и теперь этот кошмар повторялся. Нет, потерять Джо было стократ тяжелее! Ведь она любила его, как никогда никого не любила…
– Официально он числится пропавшим без вести, – сказал Кларк. – Но мой товарищ уверен, что Джо погиб. И так было бы лучше для него…
Побелев, Кейт попыталась встать, но тут же рухнула обратно на диван.
– Что ты имеешь в виду?
– Всегда лучше смерть, чем плен. В последнее время немцы не щадят наших пленных.
– Этого не может быть! – воскликнула Кейт и зарыдала. – Джо жив, я знаю!
Кларк покачал головой.
– Мне очень жаль, родная, – печально сказал он, и Кейт с ужасом увидела, что в его глазах тоже стоят слезы. Он жалел и Джо, и дочь, на которую вдруг обрушилось несчастье, какое не каждому человеку по плечу.
– Не жалей меня! – резко бросила Кейт и, вытерев слезы, решительно вскочила на ноги.
Она не хотела, не могла допустить, чтобы это случилось с ней и с Джо. Она просто-напросто отказывалась верить в страшное. «Пропал без вести» звучало для нее гораздо лучше, чем «убит». Она не станет оплакивать Джо, пока не будет знать точно, ни за что не станет!
– Нечего тут жалеть, – твердо сказала она. – Джо жив. Если бы он погиб, я бы это почувствовала.
При этих ее словах Кларк и Элизабет грустно переглянулись. Именно такой реакции они и ожидали от дочери. Кейт отказывалась смириться с фактами, и Элизабет всерьез опасалась, что ее дочь способна ждать возвращения Джо и десять, и двадцать лет.
– Нужно надеяться, верить, что с ним все будет хорошо, а не хоронить его! Мама, папа, поймите, ведь именно этого он от нас ждет!
– Но, Кейт, подумай сама… Если его не расстреляли в воздухе, значит, он приземлился где-то на германской территории, среди врагов, которые уже наверняка его искали. Джо – знаменитый на весь мир летчик, и немцы не могли его не узнать. В этом случае они бы обязательно сообщили, что он у них. Другое дело, если он погиб. У него при себе были документы на чужое имя, и…
– Тогда почему же этого чужого имени нет в списке убитых? – парировала Кейт.
– Он мог упасть куда-то в лес, в болото… Я не знаю. Это ничего не меняет. Ты должна смотреть фактам в лицо, Кейт. Джо, скорее всего, погиб.
Сердце Кларка буквально обливалось кровью от жалости, но голос его звучал твердо. Он не хотел, чтобы Кейт продолжала обманываться и тешить себя ненужными иллюзиями.
– Я не хочу смотреть в лицо фактам, тем более таким фактам! Ведь это означает смириться, принять их, не так ли? Так знайте же, я не верю, что он умер! Не верю, и все тут!!! – И Кейт выбежала из гостиной, громко хлопнув дверью.
Кларк и Элизабет грустно смотрели ей вслед. Ни один из них не знал, что еще можно сказать дочери. Они предполагали, что Кейт не поверит ужасному известию, но не ожидали подобной вспышки гнева и отчаяния.
А Кейт действительно злилась на родителей, на судьбу и даже на Джо. Ведь он же обещал ей!.. Он говорил, что у него десять, двадцать, сто жизней, а оказалось… Это было несправедливо, несправедливо – и все! Что она такого сделала, что бог послал ей это несчастье?
Оказавшись в своей комнате, Кейт ничком бросилась на кровать и зарыдала, уткнувшись лицом в подушку. Когда Элизабет поздно вечером наконец осмелилась заглянуть в спальню дочери, та лежала в той же позе. Услышав, что открывается дверь, Кейт повернулась, и Элизабет увидела, как сильно распухли и покраснели ее глаза. Она боялась, что дочка прогонит ее, но Кейт ничего не сказала, и Элизабет осторожно опустилась на краешек кровати.
– Все бывает, девочка моя, – прошептала она печально и погладила Кейт по голове.
– Но я не хочу, не хочу, чтобы он умер! – Кейт села и, обняв мать, зарыдала с новой силой, только теперь она плакала не как взрослая женщина, а как маленькая девочка, которой нужны защита и помощь матери.
– Я тоже этого не хочу.
Элизабет и сама не удержалась от слез, и несколько соленых капель скатились по ее щекам. Несмотря на то что она никогда особенно не любила Джо, Элизабет все же не могла не отдавать ему должное. К тому же, по ее глубокому убеждению, ни один человек, кроме разве самых отъявленных негодяев, не заслуживал того, чтобы погибнуть в тридцать три года. И Кейт ничем не заслужила той боли, которую она испытывала сейчас. Это было просто несправедливо, хотя в последние два года несправедливости на свете заметно прибавилось…
– Я тоже не хочу, – повторила Элизабет. – Но мы ничего не можем поделать – только молиться, чтобы бог спас его.
Ей очень не хотелось убеждать дочь, что Джо, скорее всего, мертв, но она не могла позволить себе будить в ее сердце ненужные надежды. Что бы ни случилось, считала Элизабет, жизнь должна идти своим чередом. Пусть Кейт считает, что что-то может измениться; это поддержит ее некоторое время, а тем временем, быть может, ситуация прояснится. Ведь тело или могилу Джо в конце концов обнаружат, и тогда даже Кейт придется смириться с его смертью. Сама Элизабет была на сто процентов уверена, что Джо погиб, однако не видела необходимости доказывать это дочери прямо сейчас. Кейт и так было слишком больно, и Элизабет хотелось только одного: как-то облегчить ее страдания.
Она осталась с дочерью и гладила ее по голове, по плечам, пока Кейт не заснула. Но и во сне она продолжала тихонько всхлипывать, как бывает у маленьких детей, когда они плачут слишком долго. Каждый такой звук буквально разрывал Элизабет сердце, но она продолжала сидеть с Кейт, пока та не успокоилась совершенно.
Уже далеко за полночь Элизабет наконец вернулась к себе в комнату. Кларк уже лег в постель, но не спал.
– Ах, как бы мне хотелось, чтобы она не любила этого человека так сильно! – вырвалось у Элизабет. Она очень боялась, что Кейт будет ждать Джо всю жизнь. – Их отношения… В них было что-то такое, что меня всегда пугало, – добавила она, ложась рядом с Кларком.
Это «что-то» Элизабет заметила в глазах Джо примерно год назад, а сегодня она снова увидела такое же выражение в глазах дочери. Этому не было названия – во всяком случае, Элизабет никак не могла подобрать подходящее слово, чтобы как-то обозначить это странное, всепоглощающее чувство. Оно было неподвластно ни времени, ни расстоянию, ни доводам рассудка, и даже материнская любовь была перед ним бессильна. Это чувство накрепко связало души Кейт и Джо, и Элизабет была не на шутку напугана тем, что даже смерть оказалась не в состоянии прервать эту связь. О том, какие страдания ждут теперь Кейт, Элизабет старалась не думать.
За завтраком, к которому она все-таки вышла, Кейт была молчалива и выглядела подавленной. Если мать или отец обращались к ней, она попросту не отвечала, ограничиваясь обычными просьбами передать соль или салфетку. Выпив чашку чая и съев два поджаренных хлебца, она кивком поблагодарила мать и вновь поднялась к себе, тяжело ступая по ступенькам. Только скрип рассохшегося дерева под ее ногами свидетельствовал, что она – живой человек из плоти и крови, ибо ее бледность и молчаливость были скорее под стать призраку.
До вечера воскресенья Кейт так и просидела у себя в спальне, никуда не выходила и никому не звонила. До рождественских каникул оставалась всего неделя, и Элизабет думала, что Кейт не вернется в колледж, но ошиблась. Было уже совсем поздно, когда Кейт спустилась вниз полностью одетая и попросила Кларка вызвать ей такси, чтобы ехать в Рэдклифф. Через полчаса ее уже не было, отцу и матери она только кивнула на прощание. Они, однако, успели заметить, что теперь Кейт еще больше напоминала привидение; разница заключалась только в том, что если призрак – это бестелесная душа, то от Кейт осталась одна лишь физическая оболочка. Ее душа, казалось, умерла или вышла из тела, чтобы отправиться туда, где был теперь Джо.
В общежитии Кейт тоже не стала ни с кем разговаривать и ничего не ответила даже Беверли, которая подошла спросить, не заболела ли она. Ей не хотелось говорить о своем несчастье, выслушивать слова сочувствия и различные мнения о том, что могло случиться с Джо после того, как он покинул горящий самолет. Но если на людях Кейт еще удавалось с грехом пополам держать себя в руках, то по вечерам, когда соседки по комнате засыпали, она беззвучно плакала, порой не смыкая глаз до самого рассвета.
Несмотря на это, все общежитие знало, что у Кейт что-то случилось. Потом кто-то увидел в газете заметку, в которой говорилось, что самолет Джо Олбрайта был сбит в воздушном бою, а сам он пропал без вести. Заметка была совсем крошечная – военное министерство, по-видимому, решило не делать из этого факта сенсации, чтобы не подрывать дух тех, кто остался в тылу. Никаких подробностей в газете не сообщалось, однако подругам Кейт все сразу стало ясно: к этому времени их отношения ни для кого не были секретом.
– Нам очень жаль… Мы тебе ужасно сочувствуем, – негромко шептали Кейт однокурсницы, сталкиваясь с ней в коридоре или в аудитории; ей же хватало сил только на то, чтобы кивнуть и отвернуться.
Выглядела Кейт совершенно ужасно: она сильно исхудала, лицо у нее стало каким-то серым, а волосы потускнели, поэтому, когда перед Рождеством она вернулась домой, Элизабет не на шутку встревожилась. Сначала она решила, что Кейт больна, однако довольно скоро ей стало ясно, что это было бы лучшим из всех возможных вариантов. Кейт была здорова, просто она продолжала ждать известий о Джо и ни о чем другом не могла ни думать, ни говорить.
В первый же день своей жизни дома она попросила отца еще раз связаться с его другом в Вашингтоне и узнать, нет ли каких-нибудь новостей. Однако ее ждало разочарование: ни по каким каналам новой информации о Джо Олбрайте не проходило. На официальный запрос, не был ли Джо захвачен в плен или обнаружен убитым на поле боя, германская сторона ответила отрицательно. Майор Йан Беллахью – а именно на это имя и фамилию Джо были выданы документы – не фигурировал в их официальных списках убитых или захваченных в плен британских офицеров. Никто не видел Джо живым с тех пор, как его объятый пламенем «Спитфайр» спикировал к земле…
Нечего и говорить, что Рождество в этом году не было праздничным ни для Кейт, ни для ее родителей. Подарки для матери и отца Кейт приобрела скорее по привычке, чем из желания сделать им приятное. Ей самой тоже было не до подарков, поэтому свертки, которые вручили ей Кларк и Элизабет, она развернула просто из вежливости. Сразу после этого Кейт ушла к себе в комнату и просидела там до вечера. По-прежнему она могла думать только о том, где сейчас Джо, что с ним и увидит ли она его когда-нибудь. С горечью вспоминала Кейт их редкие встречи и жалела о том, что не сумела сохранить ребенка, зачатого в позапрошлый его приезд.
Пребывание дома нисколько не улучшило ее состояния. Напротив, Кейт похудела и осунулась еще больше, щеки у нее ввалились, на всем лице жили, казалось, только глаза. Большую часть времени Кейт по-прежнему проводила у себя в комнате, спускаясь в кухню лишь для того, чтобы пообедать или поужинать, хотя даже это она делала далеко не всегда. Лишь по утрам, когда приносили почту, Кейт выходила в сад, поджидая почтальона у калитки. По горькой иронии судьбы письма Джо продолжали приходить почти с каждой почтой, но все они были отправлены до роковой даты. Единственное, на что надеялась Кейт, это на то, что какая-то информация появится в газетах. Она с жадностью набрасывалась на них и прочитывала от первой до последней страницы, но ничего не находила. Кларк с самого начала предупредил ее, что им позвонят еще до того, как что-то появится в прессе, однако совладать с собой Кейт не могла. Ей казалось преступным сидеть и ждать, пока кто-то что-то о Джо разузнает, и она снова и снова пересматривала газеты, где печатались уточненные списки убитых, раненых и попавших в плен американцев и англичан.
Сам Кларк считал, что Джо давно мертв и лежит в неглубокой могиле где-то на территории Германии, однако Кейт эта мысль казалась кощунственной. Признать, что он погиб, было для нее равнозначно тому, чтобы признать мертвой себя. Впрочем, по временам ей действительно казалось, будто она уже умерла. Пустота вокруг, пустота внутри, которую ничем невозможно было заполнить, действовали на нее так, что порой она не могла ни шевелиться, ни разговаривать. Большую часть времени Кейт лежала на кровати, уставившись в стену, и только по ночам вставала и без устали расхаживала по комнате из угла в угол. Ей казалось – еще немного, и она не выдержит. Один раз Кейт даже попробовала напиться, но из этого ничего не вышло, так как ее тут же вырвало. Родители все слышали, но ничего ей не говорили. Еще никогда они не видели, чтобы человек был так убит горем. Это была самая настоящая скорбь, и помочь Кейт могло только время.
