Текст книги "Начать сначала"

Автор книги: Даниэла Стил

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 10

Пакстон прилетела в Саванну в пятницу днем, через двое суток после убийства Роберта Кеннеди. По телевидению всюду транслировали, как траурный поезд с телом движется через всю страну, люди в каждом городе прощались с ним и плакали от потрясения и крушения надежд, связанных с этим человеком. В этот раз никто не встречал Пакстон.

Она позвонила матери, чтобы сообщить о своем приезде, но та ушла на чай в Бридж-клуб. Пакстон подумала, что так оно и лучше, будет время побыть одной, посидеть на кухне и вспомнить Квинни.

После смерти няни мать нашла новую прислугу, тоже негритянку, но гораздо моложе. Она как раз ушла за покупками, и Пакстон была совершенно одна на кухне. Кухня неожиданно опустела без Квинни, Пакстон с ужасом вспомнила ее последние слова: «Иногда, когда ты слишком ждешь, жизнь не оставляет шанса дождаться». Она права Квинни теперь уже знает, что была права. Ведь если души бессмертны – Квинни сейчас на небесах вместе с Питером.

Стук входной двери прервал мысли Пакстон, она услышала быстрые шаги в прихожей. Это была новая служанка; она вскрикнула, увидев Пакстон.

– Извините. Меня зовут Пакстон Эндрюз. Я только что прилетела из Калифорнии. Я не думала, что напугаю вас.

Девушка потихоньку успокоилась. Она была ровесницей Пакстон, миловидна на лицо, невысока и коренаста.

– Вы учитесь в Калифорнии?

– Да – Вы уже закончили? – с уважением поинтересовалась девушка.

Пакстон отрицательно покачала головой.

– Нет, еще нет. – Она не стала объяснять, что приехала попрощаться с родными перед отъездом во Вьетнам. Первой обо всем надо рассказать матери. Пакстон помогла девушке донести покупки до кухни и немного поболтала с ней по дороге. Мать пришла через полчаса.

Пакстон показалось, что мать постарела, хотя волосы ее были безупречно уложены и держалась она так же прямо, как и всегда. Но лицо было уставшим, появилось много новых морщин со времени их последней встречи полгода назад. Мать, однако, сказала, что чувствует себя хорошо, и заметила, что Пакстон похудела. Затем попросила Эммали принести чай и печенье с корицей в гостиную.

После первых глотков Беатрис Эндрюз внимательно посмотрела на дочь и спросила, что ее привело домой. Она была достаточно умна, чтобы подозревать в этом путешествии более серьезную причину, чем дружеский визит. Она прекрасно знала:

Пакстон не любит приезжать домой и без особых оснований этого не делает.

– Ты выходишь замуж? – продолжила она. В ее голосе преобладали две интонации: первая – разочарование, потому что парень, который должен стать мужем дочери, не южанин, а вторая, наоборот, – радостная, как-никак дочь становилась невестой. Пакстон только отвела взгляд.

– Нет. Боюсь, этого уже не произойдет, – произнесла она ровным голосом, и мать почувствовала неладное. Однако Пакстон не хотела говорить большего.

– Ты перестала видеться с этим парнем? – Мать всегда называла Питера «этим парнем». Пакстон усмехнулась. Он погиб два месяца назад, и первая волна тоски уже начала спадать. Остались тупая боль и печаль, которые останутся навсегда. Она могла жить, и никто не знал, как ей тяжело и горько, кроме, может быть, Вильсонов и тех, кто испытал на себе ужас потери любимого. По какой-то странной причине сейчас, когда она собиралась во Вьетнам, она почувствовала себя лучше, хотя боль не покидала ее.

– Я… ох… – Она судорожно подыскивала слова. – Это немного трудно объяснить. Это не важно, это не важно, мама. – Она не могла представить, что мать может разделить с ней горе, и не говорила правду. Повторять все снова слишком тяжело. Он погиб, вот и все.

– Что-то не так? – Беатрис Эндрюз не позволит лгать, ее испытующий взгляд заставил Пакстон сжаться. Нет, избежать признания не удастся. – Что случилось?

– Он… – Пакстон прислушалась к тиканью старинных дедовских часов в углу комнаты и сосредоточила взгляд на гардинах, чтобы не смотреть на мать. – Его отправили во Вьетнам… его убили в Дананге в апреле.

Последовало молчание. Пакстон почувствовала, как ее глаза наполняются слезами, и вдруг заметила, что мать встала. Пакстон в удивлении повернулась к ней, и женщина, с которой они всегда были чужими, вдруг села рядом и заплакала.

– Прости меня… Я представляю, что ты испытала… Как это ужасно. – Мать обняла Пакстон, и вдруг Пакстон обнаружила, что рыдает на ее плече; она плакала над Питером снова и снова; она плакала над братьями Кеннеди, над Квинни, над Мартином Лютером Кингом, даже над папой. Зачем они умерли?

Почему все уходят? Зачем он полетел на самолете в грозу?

Почему они не поженились с Питером вовремя? Она пыталась рассказать матери, что пережила за последнее время, но слова путались, и мать покрепче прижала ее к себе, чего никогда не делала. Пакстон вспомнила Квинни.

– Почему ты ничего не сказала мне? – В словах матери был легкий упрек. Пакстон видела по ее глазам, что мать сочувствует больше, чем Пакстон могла когда-нибудь представить.

– Не знаю. Может быть, если бы я сообщила, его смерть стала бы совсем реальным фактом, а мне хотелось верить… Я думаю, у меня просто не было сил.

– Какой удар для его семьи.

– Его сестра Габби родила ребенка через два месяца после его смерти и назвала его Питер.

Пакстон снова заплакала: у нее самой никогда не будет детей. Они провели так несколько часов: плакали, потом пили чай, снова плакали. Наконец Пакстон обняла мать и поблагодарила ее, в первый раз они были вместе.

– Я знаю, что ты чувствуешь, – призналась Беатрис. – Я помню, что пережила, кода умер твой отец… Я была ошарашена, сбита с толку и испытала такую тоску. Пройдет много времени, Пакстон, прежде чем все это уляжется. Но помнить это ты будешь всегда, не каждый день и каждую минуту, Но каждый раз, когда ты подумаешь о нем, будешь чувствовать пустоту, которая осталась, когда он ушел. – Она похлопала по руке дочери. – Однажды появится кто-то другой, у тебя будут муж и дети, но ты всегда будешь помнить его и всегда будешь его любить.

Пакстон не стала говорить, что она не может представить другого мужчину в своей жизни или детей, которые будут не от него, но мать была права в том, что она все время будет любить Питера. Однако тут же мать задала вопрос, который сейчас был неуместен:

– Теперь ты вернешься домой, дорогая? Тебе уже незачем оставаться в Калифорнии.

Они все-таки победили. Она вернется домой. Ее роман с «этим парнем» закончился. Пакстон повела головой и помедлила, чтобы найти правильные слова. Ей не хотелось причинять боль матери. Мать проявила сочувствие, в котором она так нуждалась и за которое была очень благодарна. Пакстон не хотелось огорчать ее, но выбора не было.

– Вчера я ушла из колледжа.

«Из дома, – добавила она про себя, в котором они счастливо жили с Питером – Я оставила все… Чашу терпения переполнило убийство Роберта Кеннеди, я не могу больше выносить безумство, творящееся в этой стране, ни минуты больше. Поэтому уезжаю туда, где безумства больше, но там безумство войны, на войне как на войне».

– Ты ушла по собственному желанию? – Мать была потрясена, она, как никто другой, знала, что Пакстон не привыкла сдаваться.

– Я больше не в состоянии учиться. Я могу проторчать там еще десять лет, но не напишу больше ни одной работы и не сдам ни одного экзамена. Все это утратило какой-либо смысл. Я даже не могу припомнить, зачем мне во что бы то ни стало нужно было закончить учебу.

– Но ведь тебе остались только выпускные экзамены, – совсем растерялась мать, вдруг ей подумалось, а не повредилась ли Пакстон в рассудке. – Пакстон, ведь ты можешь закончить даже со средними отметками. Не бросай на ветер все, что сделала за эти годы. Ты же всего в нескольких дюймах от финиша.

С несчастным видом Пакстон поддакивала ей. Конечно, мать была права. Но она не могла учиться, не могла предпринимать для этого никаких усилий.

– Я знаю. С тех пор как Питер умер, я не могу думать как все. Когда он уехал в январе в учебный центр, я не смогла написать ни одной работы.

– Все это понятно. Может быть, тебе стоит перевестись сюда и сдать экзамены здесь? Потом ты бы могла работать в газете. Знаешь, как ты понравилась в редакции. – Мать пыталась помочь ей, и Пакстон стало жаль ее. У матери и в мыслях не было того, что собиралась ей сообщить Пакстон.

– Мама. – Пакстон дотянулась до ее руки и погладила ее с благодарностью за сочувствие. – Я нанялась на работу вчера. – Она сказала это как можно мягче.

– В Сан-Франциско? – Беатрис Эндрюз изменилась в лице.

– Для «Морнинг сан», но не в Сан-Франциско, – после долгой паузы, обдумывая каждое слово, произнесла Пакстон.

– Тогда где?

– Я собираюсь поехать корреспондентом в Сайгон. – Тяжелая тишина повисла в комнате, затем вдруг мать уронила лицо в ладони и зарыдала; пришло время Пакстон успокаивать ее.

Потом Пакстон вдруг снова почувствовала себя ребенком, которого никто не понимает.

– Как ты могла придумать такое? Ты ищешь смерти? Хочешь покончить жизнь самоубийством? У меня было нечто похожее, когда умер отец, – сказала она, хлюпая носом, – но у меня были вы с Джорджем. А у тебя есть твое будущее. Я знаю, что оно тебе кажется тусклым и бессмысленным, но, Пакстон, потерпи.

– Я понимаю, мама, я понимаю, как это выглядит со стороны Но это единственное, что я могу сейчас сделать. Я не могу сидеть здесь или там и ждать, пока жизнь опять поймает меня. Я хочу поехать во Вьетнам. Я хочу понять, что там творится. Я хочу остановить это. Я хочу, чтобы война поскорее кончилась. Я хочу, чтобы люди задумались над этим. Каждый вечер мы сидим вокруг телевизора и смотрим, как убивают людей, пока мы доедаем наш обед, и никого это не коробит и не заботит. Даже если мне удастся сократить войну на десять минут, мне будет достаточно. Может, в эти десять минут обречены погибнуть пять человек… и тогда они останутся живы.

– А если убьют тебя вместо них, Пакстон? Если тебя, а не кого-то другого? Ты не подумала об этом? Ты же женщина. Милостивый Боже, ты не должна воевать. Ты просто сошла с ума от смерти твоего парня. Тебе нужно остаться дома и залечить свои душевные раны. Останься здесь, не возвращайся туда. – Она упрашивала Пакстон, и это было невыносимо для сердца дочери, но она знала, что должна делать. Ее судьба уже была решена.

– Мне нужно ехать, мама. Но я обещаю тебе, что буду очень осторожна, я вовсе не хочу сводить счеты с жизнью. – Она знала, что Эд Вильсон тоже подумал об этом, когда она пришла к нему со своим предложением. У нее были мысли последовать за Питером сразу после его гибели, она тогда ехала через мост и подумывала о том, чтобы остановить машину и спрыгнуть вниз. Но она не сделала этого, а сейчас уже знала, что может совершить более важный поступок, чем самоубийство.

– Пожалуйста, не уезжай… Пакстон, я умоляю тебя…

– Мама, я не могу. – И кажется, всего второй раз за свою жизнь они обнялись. Лед был сломан, но слишком поздно для Пакстон, слишком поздно, чтобы она могла вернуться. Она приехала домой, чтобы попрощаться.

Они провели следующие две недели очень спокойно в разговорах об отце, о том, как мать пережила его смерть, в конце концов она даже рассказала Пакстон о той женщине. Она работала вместе с отцом, и Беатрис знала об их связи. Она знала, как одинок он был, но не могла дать того, чего он хотел. стало даже спокойнее на душе, когда кто-то смог это сделать для него. Единственное, из-за чего она переживала, что после его смерти все узнали, что у него была другая женщина. Для Пакстон такой образ мыслей казался странным, даже после неожиданного сближения матери и дочери между ними оставалось много различного: одна была холодной, замкнутой, соблюдающей дистанцию в знакомствах, боящейся выйти за общепринятые рамки и позволить себе настоящие чувства, другая – открытая всем, душевная, чуткая, страстная и сохранившая решительность и независимость даже после смерти любимого. Пакстон была в отца.

Джордж пытался отговорить Пакстон от добровольной командировки во Вьетнам, но, как и мать, понял, что это невозможно. Пакстон стояла на своем. Он направил ее на все необходимые обследования и прививки. Когда Эд Вильсон позвонил ей и позвал обратно, чтобы закончить все дела с документами на выезд, Джордж, Аллисон и мать проводили ее до аэропорта. В этот раз при прощании заплакала даже Пакстон.

Она чувствовала, что уезжает из дома навсегда. Даже если она вернется сюда, она не будет такой, как прежде. Она в последний раз уезжала, как ребенок; вернуться могла повзрослевшей, помудревшей, закаленной в новых испытаниях и, может быть, более резкой. Детства уже не вернуть. Девочки по имени Пакстон Эндрюз больше не будет.

Глава 11

Прощание в Сан-Франциско было еще тяжелее, чем в Саванне, Габби плакала не переставая, а мать Питера была потрясена тем, что ее муж согласился послать Пакстон работать в Сайгон. В сердцах она сказала Эду, что он так же, как и Пакси, сошел с ума.

Вечером в день отлета они все поехали в аэропорт провожать ее. Для нее было оставлено место в транспортном самолете на военно-воздушной базе Трэвис, с собой у нее была карта вакцинаций, паспорт, визы и документы от «Морнинг сан» с указаниями, что делать в Сайгоне и где остановиться. Ей забронировали место в гостинице «Каравелла» на улице Тудо, кроме того, снабдили вьетнамским разговорником. Расставание с родными Питера было просто невыносимым. Самолет на базе Трэвис напоминал им, как они прощались с Питером. Даже Эд Вильсон расплакался, держа Пакстон в объятиях и целуя ее в щеку. Он в сотый раз просил ее быть осторожней.

– И ради Бога, если ты присмотришься к тамошней жизни и изменишь свое решение, не будь дурой, возвращайся сразу же домой. Я и так думаю, что ты чертовски ошибаешься, уезжая туда, так что возвращайся поскорее, несмотря на свою гордость.

– Хорошо, – пообещала она сквозь слезы. – Я люблю вас. – Она помнила: все, что хочешь сказать, говори, не откладывая. Никто не знает, что случится в следующую минуту. – Вы тоже будьте поаккуратней здесь. – Ее рейс уже объявили, и она стала прощаться. – Мне нужно идти. Пишите.

– Думай о себе. – Марджори шла с ней рядом, стараясь не вспоминать о сыне. – Будь внимательна к тому, что ешь. – Все рассмеялись, а Габби и Пакстон обнялись напоследок. Две девушки любили друг друга, как сестры, и были знакомы уже четыре года.

– Я люблю тебя, сумасшедшая. Будь осторожна, Пакси, пожалуйста, если с тобой что-нибудь случится, я умру. – Пакстон пожала ей руку и разворошила рыжую копну волос.

– Не разродись еще раз до того, как я вернусь. – Последнему мальчику было всего три недели, и Габби улыбнулась сквозь слезы.

– Позаботься о себе, Пакс. Мы будем скучать по тебе. – Мэттью ласково прижал ее" Пакстон отошла и оглянулась.

– Я приеду домой на елку. – О таком сроке командировки они условились с Эдом Вильсоном. Шесть месяцев в Сайгоне, и затем домой на Рождество.

Они смотрели, как она тащит на плече огромный рюкзак и маленькую сумку. Она была в высоких бутсах, похожих на военные, джинсах и футболке, новенький фотоаппарат «Никон» болтался у нее на шее. Она еще раз обернулась в воротах и помахала им, стараясь побороть слезы и горькие мысли о Питере. Пакстон добралась до самолета, к трапу на С-141 она подошла вместе с мальчиком, похожим на подростка, чьим-то младшим братом. У него были пшеничного цвета волосы, круглое детское лицо, на вид не больше пятнадцати, он поднимался за ней по трапу с вещмешком за плечами. Потом она поняла, он – один из мальчиков, отправленных на войну во Вьетнам.

Она заняла свое место, он поспешил к сотне своих товарищей, разместившихся в хвосте самолета, восемнадцатилетних… девятнадцатилетних… двадцатилетних… Для них, наверное, она была старуха. Они летели над Тихим океаном, она смотрела вниз и молилась, чтобы эти мальчики остались живы к Рождеству.

Ей дали на все шесть месяцев: чтобы понять себя, увидеть войну, разобраться с тем, что произошло в Дананге… Шесть месяцев, чтобы залечить свое сердце и отдать его им, искупить грехи и рассказать миру о том, что там на самом деле происходит. Шесть месяцев во Вьетнаме. Может, она и сошла с ума, но чувствовала, что должна это сделать в память о Питере. Она закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья. Огни Калифорнии остались позади.

Глава 12

Пакстон не спала весь путь от базы Трэвис до Гавайев, хотя по времени Сан-Франциско они прилетели туда в полночь, и продержалась полпути до Гуама. Она разговаривала со своими попутчиками, которые все как один заняли очередь в ванную комнату. Большей частью они были похожи на мальчика, с которым она столкнулась на трапе. Им едва исполнилось восемнадцать, все они были молоды и напуганы случившимся, но, расслабившись, начинали веселиться. Некоторые назначали Пакстон свидания, другие показывали фотографии своих подружек или жен, все они были недоученными призывниками. Слово, которое будет теперь сопровождать их днем и ночью, как только они прибудут на место, – «зеленые».

Всего несколько из сопровождавших были во Вьетнаме раньше и по собственной воле возвращались туда на следующий срок.

Они особенно заинтересовали Пакстон; двое поделились с ней виски из фляжек. Короткая ночь по дороге на Гуам, как раз посередине пути от Сан-Франциско до Сайгона.

Ей хотелось знать, почему они решили вернуться, за что они любили или ненавидели Вьетнам, почему им недостаточно того, что они испытали там, что это значило для них. Но чем дольше она их слушала, тем меньше понимала. Они говорили, какое проклятое это место, какие гады эти вьетнамские коммунисты и что «чарли» убили их друзей, но в то же время описывали удивительную красоту этой страны, горы, водопады, зелень холмов, запахи, ароматы и вонь, женщин, проституток, друзей, которых любили и потеряли, опасности, которые подстерегают в самых неожиданных местах. Понять все это было невозможно, не испытав на собственной шкуре. У них было странное отношение к противнику, уважение к тому, как яростно враги воюют, как неутомимы и не сдаются живыми. Они много говорили о «чарли», и в этих рассказах сквозило оправдание их борьбы. Все это было очень важно, чтобы понять, есть ли у Америки шансы выиграть эту войну.

– Почему же вы возвращаетесь? – тихо спросила она, и мужчины посмотрели друг на друга, потом отвели взгляды. Она ждала, что же они ответят. Когда они ответили, она поняла их.

– У меня нет сил оставаться дома, – объяснил один. – Никто не понимает меня, я чувствую себя в Штатах предателем.

В это время во Вьетнаме твои приятели умирают в пыли, рвутся на минах. – Парень сжал зубы, когда говорил об этом. – Я был свидетелем того, как моего лучшего друга разорвало в клочья… Двое других моих приятелей пропали без вести… Не могу.

Я не могу просиживать задницу дома, мне нужно вернуться, чтобы помочь им, пока у тех, наверху, не хватит ума, чтобы вывести нас оттуда к чертовой бабушке.

– Да, – кивнул второй спутник, показывая, что он того же мнения, – для нас просто нет места дома. Мы прокляты.

Дело в том, леди, что виноваты в этом мы сами. Мы испорчены войной, мы не можем оставить там умирать наших друзей. Почему я возвращаюсь обратно? Потому, что я хочу помочь нашим парням выбраться оттуда.

У него не было ни жены, ни детей, и беспокоился он только о своих военных друзьях.

Но они тоже были заинтригованы и, в свою очередь, стали задавать вопросы ей.

– Ты-то что здесь делаешь? Чего ради ты летишь туда?

– Я хочу увидеть, что же там происходит на самом деле.

– Зачем? Какая тебе разница?

Она думала об этом не раз, но делиться с первым встречным своими переживаниями не привыкла. Однако разговор начала сама, и отступать было поздно. Тем более что вряд ли встретит этих парней еще раз в своей жизни. К их удивлению, Пакстон сунула руку за пазуху и вытащила личный знак Питера, который носила на шее. Пакстон показала его, и оба мужчины кивнули – они понимали, что это значит.

– Он погиб в Дананге. Я просто хочу увидеть, что там происходит.

– Это сумасшедшее место, – признали они. Затем старший улыбнулся:

– Сколько тебе лет?

– Двадцать два. – Она немного помедлила с ответом и тоже улыбнулась.

– Я всего на два года старше тебя. Я еду туда в третий раз, и, леди, побывав там, я не хотел бы, чтобы моя младшая сестра видела это. Ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь, отправляясь в Сайгон?

– Я надеюсь, что да. – Конечно, она много думала об ужасах войны, об опасностях) но представить это воочию не могла. На этом она пожелала им спокойной ночи и вернулась на свое место; оставшуюся часть пути до Гуама она проспала.

Они приземлились в Гуаме в девять часов по времени Сан-Франциско и в два часа ночи следующего дня – по местному времени. Простояли там около часа, пока дозаправляли самолет, затем взяли курс на Сайгон. По расписанию они должны были прилететь туда в пять часов утра по местному времени. Всю дорогу ее не покидало странное чувство, она представляла, как Питер летел по тому же маршруту чуть больше двух месяцев назад.

Они прилетели в аэропорт Тан Сон Нхат, главную военную базу, практически по расписанию. Пакстон была разочарована, что не увидела красивых ландшафтов, ведь все говорили, что Вьетнам очень зеленая страна. Вместо этого то там, то здесь взлетали разноцветные ракеты. Пакстон заинтересовалась, что бы это могло значить. Но солдат, сидящий рядом с ней, только рассмеялся; когда она спросила у него, не фейерверк ли это в честь какого-то праздника.

– Ох, по-твоему, это, может быть, и фейерверк, а по-моему, это война. Это артиллерия… они сигнализируют о начале артподготовки… Я думаю, это где-то в районе Бьенхоа… Леди, вам здесь должно понравиться. Такие фейерверки тут устраивают по несколько раз на дню. – Его издевательский ответ покоробил ее, он едва снизошел, чтобы объяснить, что это такое.

Чертовски неприятно было так сесть в лужу.

Она сама вынесла свои вещи, парни, с которыми она разговаривала, казалось, уже забыли про нее. У всех были свои заботы. Как только они пришли в аэропорт, солдат посадили на грузовики и отправили по частям.

Никто не ждал ее в аэропорту, и, взяв вещи, она пошла искать такси. Настроение было решительным; Она не, знала ни слова по-вьетнамски, поэтому чувствовала себя как в капсуле.

Ряды обшарпанных машин выстроились недалеко от здания аэропорта, всюду было много американских солдат. Заметив их и вспомнив, что это главная американская военная база, она почувствовала себя в безопасности.

– Эй, Сдобная Булочка, добро пожаловать в Сайгон! – окликнул ее кто-то; обернувшись, она с удивлением обнаружила, что к ней обращается чернокожий мужчина с явным южным акцентом.

– Большое спасибо, – прокричала она, демонстрируя свой родной говор.

– Ты из Луизианы? – спросил он. Она засмеялась.

– Из Джорджии!

– Черт! – улыбнулся он и заспешил по своим делам. Еще не рассвело, но вокруг уже полно людей. Пакстон помахала шоферу одной из стоявших машин. Это оказался желто-голубой «рено», водитель был в сандалиях и шортах, у него было узкое лицо и иссиня-черные волосы.

– Вы из Женского вспомогательного корпуса? – спросил он слишком громко. Все звуки казались здесь более отчетливыми. Откуда-то издалека доносились звонкие голоса и гудки. Воздух был пронизан резким запахом, он был похож на смесь цветочных духов, пряностей и масла. Кроме того, сильно пахло горючим, она огляделась и увидала позади дымовую завесу.

– Нет, – ответила она, не понимая, что ему надо.

– Жена?

– Нет. – Ей хотелось поскорее положить вещи в машину, она была в дороге уже более двадцати часов. – Отвезите меня в гостиницу «Каравелла», пожалуйста.

– Так ты проститутка? – продолжал он, и Пакстон уже не знала, что ей делать – плакать, смеяться или плюнуть на него.

– Нет, – терпеливо отвечала она, одновременно запихивая багаж в машину. – Я журналистка. – Она уже прочитала в разговорнике, что по-вьетнамски это будет «баочи» – «корреспондент», но еще не осмеливалась объясняться на незнакомом языке. Он покачал головой и повернулся к ней, так и не поняв, кто же она на самом деле.

– Военная? – Черт, кажется, до Сайгона она сегодня не доберется.

– Газета, – опять начала объяснять Пакстон. В этот момент первый луч солнца выглянул из-за горизонта.

– А! Хорошо! – крикнул он, и они выехали с территории базы. Водитель постоянно держал ладонь на сигнале. Звук был пронзительным, но вокруг, несмотря на ранний час, стоял сплошной вой от сигналящих машин. – Купишь у меня наркотики? – будто невзначай спросил он, когда они въезжали в город. Как здесь все просто. Ты проститутка? Наркотики не нужны? Для тех мальчиков, с которыми она летела в самолете и которые, наверное, ни разу не уезжали из дома, здесь будет слишком много соблазнов.

– Не надо наркотиков. Отель «Каравелла», – повторила она, не совсем уверенная, что он ее понял. – На Тудо.

Тудо – это главная улица города, во всяком случае, так сказал служащий в отделе зарубежных корреспондентов «Сан».

Эд Вильсон специально настоял на том, чтобы ей забронировали номер в ней, так как это была одна из лучших гостиниц в городе и самая чистая. Там же располагался офис телерадиокомпании «Коламбиа бродкастинг систем», так что она там будет в большей безопасности, чем в других гостиницах.

– Сигарета? – предложил водитель, и Пакстон взмолилась, чтобы он не предлагал ей ничего больше, пока они не доедут до гостиницы. – «Руби Квин», – назвал он самые популярные вьетнамские сигареты.

– Нет, спасибо, я не курю, – произнесла она в тот момент, когда несколько мотоциклов и древний «ситроен» чуть разом не врезались в них. Ее шофер, как и все остальные, изо всех сил давил на сигнал. Пакстон откинулась на заднее сиденье, ее уже тошнило от постоянного резкого запаха и гудков машин.

Они въезжали в город, и чем ближе был его центр, тем красивее становились дома: центр Сайгона немного напоминал Париж.

Всюду множество велосипедов и даже трехколесных велосипедов-такси, стоял шум голосов, разнообразных звонков и сирен.

Некоторые здания побелены, другие выстроены из каменных плит. Они проехали мимо Президентского дворца, базилики Нашей Заступницы, выехали на бульвар Нгуен Ха, обсаженный деревьями, затем миновали здание компании «Салем», и вдруг Пакстон узнала знаменитую статую морского пехотинца. Увидев его, Пакстон наконец поняла, куда попала. Здесь, на площади, в здании Эден-билдинг расположены «Ассошиэйтед Пресс» и Энби-си. Несколькими минутами позже она увидела «Континенталь-палас», они свернули на Тудо, и она вспомнила, как тот мужчина из редакции рассказывал ей, что здесь есть неплохой бар «Террас» и офис журнала «Мэгэзин». Затем они проехали мимо здания Национальной ассамблеи, шофер притормозил и повернулся к ней с беззубой улыбкой. Совершенно невозможно было понять, сколько ему лет – то ли двадцать пять, то ли шестьдесят.

– Хочешь побывать в Розовом ночном клубе в отделе «Катинат» сегодня вечером? Я приглашу тебя на ужин.

– Нет, спасибо. – Она старалась говорить с ним вежливо, но строго. – Пожалуйста, отель «Каравелла», а вечером мне нужно будет работать в газете.

– Так ты не проститутка? – с огорчением переспросил водитель, и Пакстон взмолилась, чтобы он поскорее довез ее до гостиницы и не приезжал разыскивать вечером.

Но оказалось, они были уже у отеля, ей хотелось побыстрее выбежать, оформить документы, подняться к себе в комнату и рухнуть в постель. Она была утомлена дорогой и переволновалась. Водитель назвал сумму, которую она должна. Пакстон явно видела, что он обсчитал ее, но сил объясняться не было.

Она вошла в холл «Каравеллы», таща на себе багаж. Здесь жизнь только начиналась. Две молоденькие вьетнамки начали убирать холл. Было еще очень рано, но как только солнце взойдет, отель оживет. Холл наполнится служащими в униформе, зарубежными посетителями, в основном из Европы, и симпатичными вьетнамскими девушками, которые будут встречать их.

– Эндрюз, – назвала Пакстон свою фамилию сидящей за стойкой милой девушке-клерку в белом аодай, традиционной вьетнамской одежде, состоящей из брюк и облегающей длинной туники. Большинство аодай были белыми, но встречались и цветные.

– Эндрю? – девушка недоуменно уставилась на Пакстон.

– Пакстон Эндрюз. Из «Морнинг сан», Сан-Франциско. – Пакстон слишком устала, чтобы быть терпеливой или обворожительной. Все, чего она хотела, – это душ и постель. Даже рано утром воздух был раскален. Пакстон не привыкла к такой жаре, от вентиляторов на потолке не было никакого толка. Девушка поискала ее имя в регистрационном журнале и пожала плечами.

– Мистера Эндрюза еще нет. Вы его жена? Его знакомая?

– Нет. – Пакстон чертыхнулась про себя. – Меня зовут Пакстон Эндрюз. – Она заметила, как два вьетнамских мальчика наблюдают за ней, посмеиваясь, так же, как и двое мужчин в холле – один прилетел на том же самолете, что и Пакстон, другой вошел с улицы. Оба еще хорошенько не проснулись, но внимательно разглядывали Пакстон. Один – сильный, темноволосый, лет тридцати пяти, второй – гораздо старше, с морщинистым и обеспокоенным лицом. Она заметила и их, но сейчас не было никакого желания заводить беседу или знакомиться. Она хотела только комнату, душ, постель, и побыстрее. Тем временем девушка за стойкой так и не поняла ее.

– Меня зовут Пакстон Эндрюз.

– Вы мистер Эндрюз? – хихикнула девушка, и Пакстон тоже рассмеялась. За два часа пребывания здесь она уже побывала Сдобной Булочкой, проституткой и вот теперь стала мужчиной. Интересное начало.

– Да, – она начала заново. – Меня зовут Пакстон Эндрюз. У вас заказан для меня номер?

Наконец девушка закивала утвердительно. Мужчины следили как бы ненароком за тем, что происходит. Девушка подозвала мальчика, дала ему ключ от комнаты на третьем этаже как раз под баром на террасе.

Пакстон пошла за мальчиком, которому было не больше восьми лет, он тащил рюкзак, оставив ей только маленькую сумочку. Когда они добрались до номера. Пакетом вручила ему двадцать пять пиастров, он улыбнулся и побежал вниз. Это был очаровательный мальчик, глядя на него, трудно было поверить рассказам про здешних детей, которые если не попрошайки, то убийцы. Но этот так непосредственно обрадовался монетке, которую она ему протянула. Пакстон вошла в комнату и тут же заметила, как орда тараканов пересекает ковер на полу. Вскрикнув, Пакстон бросилась топтать их, потом заглянула в ванную.

Там было чисто, ванная была отделана белыми изразцами, напоминающими о былом французском влиянии. Мало что изменилось здесь с тех пор, как они покинули Сайгон. Та же жара, те же тараканы и непрерывная война. Единственное новшество, может быть, это встроенные, дребезжащие кондиционеры во всех комнатах. Их шум напоминал Пакстон о доме, и ей стало уютнее в номере. Одежда прилипла к телу, пока она добиралась из аэропорта в раскаленной и душной машине; Пакетом подумала, что, наверное, напоминает сейчас выжатую тряпку.