Текст книги "Чужая"

Автор книги: Дана Посадская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

6
Чудо

На следующее утро, пока ещё было сумрачно и тихо, и между деревьев плыли обрывки тумана, Анабель, крадучись, вышла из дома. По узким тропкам, щедро посыпанным листьями и иглами, она углубилась в лесную чащу, куда утро ещё не проникло. В глухом месте, известном только животным и гномам, она отыскала глубокую чистую реку. Ледяная вода гулко и мерно гудела, струясь между крутых берегов, по которым карабкались корни деревьев, похожие на грязные длинные волосы.

Анабель скинула платье и, не разбегаясь, кинулась в самое сердце речного кипения. Тут же вода обхватила её, смяла в железных скользящих объятиях, разбила на бесчисленное множество кусочков и тут же, забавляясь, вылепила вновь – смеющуюся, мокрую – и такую же холодную, как тайные подводные течения.

Холодную, как всегда. Холодную – как в её мире.

Она возвращалась – задумчивая, тихая. Мокрые волосы падали ей на лицо тёмно-рыжей вуалью.

Солнце уже открыто светило. Деревья качали ветвями от лёгкого ветра. Клубнично-розовые облака румянили небо. Пахло хвоёй и влажной корой деревьев. Воздух казался хрустальным и чуть не звенел.

Позади своего молчаливо ждущего дома Анабель обнаружила куст малины. Не долго думая, она набрала самых крупных и сочных ягод и отправила прямо в рот. Упоительно сладко. И вдруг она услышала совсем близко чей-то звонкий возбуждённый голос. Знакомый голос. Голос Поросёнка.

Она вышла из-за дома и увидела, что Марта и Поросёнок идут по тропинке прямо к её дверям. Поросёнок то и дело вырывал свою ладошку из руки матери и вприпрыжку бежал вперёд, что-то приговаривая и распевая. Только строгий окрик заставлял его остановиться и, насупившись, вернуться.

Конечно, он первый заметил тёмную фигуру Анабель.

– А мы к тебе, а мы к тебе! – заверещал он, бросаясь к ней и скача козлёнком вокруг. – Мы – пришли – к тебе – в гости! Да – да – да! Ля– ля – ля!

– Доброе утро, – Март сдержанно кивнула Анабель, – Поросенок, как только проснулся, так, не умолкая, о тебе и говорит. Рвался посмотреть, как ты тут живёшь.

– Мам, пойдём! Ну, пойдём! – Поросёнок, сгорая от нетерпения, потянул мать за платье. – Пойдём, ты посмотришь, как там внутри!

– Можно? – Подчёркнуто вежливо обратилась Марта к Анабель.

– О… конечно…

Они вошли внутрь. Марта ахнула.

– Но… боже мой. Тут даже ужаснее, чем я думала! Как тут можно провести хотя бы одну ночь? Где ты спала?!

– На… полу, – честно призналась Анабель.

– Но, господи, ты же так заболеешь! Девочка! Ты просто сумасшедшая!

Анабель стояла молча, не зная, куда деваться. Марта, осуждающе сжав губы, качала головой. Поросёнок тем временем вскарабкался на лестницу.

– Мам, мам, смотри! – крикнул он. – Я сейчас залезу на чердак! Там ужасно темно, а я не боюсь!

– Осторожно! – крикнула Марта. И в ту же секунду послышался скрип и оглушительный грохот. Лестница рухнула – гнилые щепки и вековая пыль усыпали всё вокруг.

Поросёнок лежал на полу.

Сначала он был неподвижен; затем дёрнулся отчаянно всем телом и издал дикий исступлённый крик.

– Мама, мама, больно! – завизжал он, подвывая. – Ой, как больно! Мама!

Его круглое личико взмокло и побагровело. Он трясся всем телом, как в лихорадке. Марта бросилась к нему, опустилась рядом на пол.

– Где больно? Где? – торопливо спросила она.

– Нога! О-о-о! Больно! – рыдал Поросёнок.

Марта осторожно приподняла штанину (Поросёнок при этом завопил ещё громче), и увидела уродливый отёк… и неестественный угол, под которым лежала нога.

– О, нет. Господи, – прошептала она, серея. – Он сломал ногу. Что же теперь делать?!

Анабель стояла всё это время, не в силах даже вздохнуть. Её всю сковало неведомое прежде мучительное чувство. Никогда, никогда она не видела такого, не слышала таких чудовищных криков. Что это, ну что это? Боль? Она не понимала, её всю колотило. Каждый крик Поросёнка резал её, точно бритва. Внутри всё горело и обливалось кровью. Хороший, хороший, мой маленький. Я не хочу! Не надо, пусть ему не будет так больно! Больше всего на свете она хотела, чтобы боль Поросёнка прошла, прекратилась, исчезла. Довольно, довольно!

Анабель не заметила, как её зелёные глаза наполнились белым яростным светом. Она напряглась, как пантера перед прыжком.

– Больно! Мама, мне больно! – захлёбывался криком и слезами Поросёнок.

– Нет, – проговорила Анабель, – Нет! – Она и сама не вполне понимала, что говорит. – Хватит! Тебе сейчас не будет больно, не будет! Ты слышишь?! Это пройдёт, пройдёт. Сейчас это кончится. Тебе не будет больно.

Последние слова она уже прокричала. Лицо её потемнело, губы были закушены в кровь.

Поросёнок умолк. Несколько секунд он лежал, глотая слёзы и растерянно моргая. Затем встрепенулся, встал. Потопал ногой о землю.

– Не больно! Мне не больно, мамочка, – сообщил он Марте, уже улыбаясь.

Марта коснулась ноги, не веря своим глазам. С её лица сошли все краски, рот приоткрылся.

– Целая, – прошептала она, – Нога цела. Не может быть. Она же была… была сломана. Была! О, господи, это чудо.

Она медленно встала, прижимая к себе Поросёнка.

– Это чудо, чудо, – повторяла она. – И это сделала ты… ты… – Она замолчала и только смотрела на Анабель с безграничным благоговением.

* * *

– Белинда, это было так прекрасно. Не знаю, смогу ли я объяснить. Я исцелила его. Он кричал, ему было так больно. А мне было его так жалко. И тогда это случилось, Белинда, случилось! Я исцелила его, исцелила своим состраданием!

– Нет, Анабель. Сострадание тут не при чём. Ты исцелила его своей силой. Ты сделала это, потому что захотела. Захотела, чтобы он исцелился. А мы всегда получаем то, что хотим. Вот и всё.

– Нет, не говори так, Белинда. Это звучит так… грубо.

– Это звучит правдиво, Анабель.

– Неужели желание, воля… сильнее сострадания, Белинда?

– Воля сильнее всего, Анабель. Сострадание – это слабость. А воля, желание – это сила. Сила получать то, что ты хочешь.

– Я не хочу это слушать, Белинда! Это жестоко, жестоко, жестоко!

7
Больная

Анабель стояла посреди своей комнаты, придирчиво разглядывая изменившуюся обстановку. Теперь здесь стояли стол на трёх ножках, прислонённый к стене, чтобы не упасть, два свежевыструганных табурета (ну зачем ей два?) и кровать – продавленная посредине, но широкая.

Анабель совсем не была уверена, что комната стала лучше. Скорее, наоборот. Прежде здесь царила пустота – лоскуток земли, отсечённый от луга и леса четырьмя источенными временем стенами. Теперь же интерьер, увы, приобрёл какой-то нищенский оттенок. Анабель на секунду прикрыла глаза, вспоминая свой замок: факелы вдоль монолитных стен, дубовые двери, парча и вишнёвый бархат, блеск старого золота и позеленевшей бронзы…

Она открыла глаза, огляделась вокруг и удручённо покачала головой. И к тому же ей это всё абсолютно не нужно. Но что поделать? Эту мебель (ах, да, ещё подушку с тёплым одеялом) ей привезли из посёлка Марта и её муж… отец Поросёнка.

Мужчина Анабель не понравился. Нет, совсем не понравился. Даже кривя душой, она не назвала бы его хорошим. Если Марта казалась ей сухой и мягкой, как горячий свежий пирожок (этих пирожков она принесла Анабель целую корзину), то муж её был… каким-то склизким. Склизким был его мясистый нос «уточкой», склизким и дурно пахнущим – пятно пота на спине; склизкими до отвращения были ладони, в которые он взял руку Анабель, говоря какие-то слова благодарности. При этом глаза его косили почему-то в угол; но позже, стоило Марте отвернуться хотя бы на миг, его взгляд маслянисто скользил по лицу и телу Анабель, и та вся дрожала от неприязни.

Нет, это неправильно и некрасиво. Этот человек не сделал ей ничего плохого. И потом, он муж Марты. Он отец Поросёнка. Разве этого мало, чтобы считать его хорошим человеком?

В дверь постучали. Или, скорее, поскребли, – Анабель сначала решила, что это какое-то животное.

– Да? – отозвалась она.

Дверь отворилась. На пороге показалась, болезненно щурясь от полумрака, царившего в доме, какая-то женщина. Сухопарая, довольно высокая. Лицо желчное, с резкими скулами и впалыми щеками. Она замялась, глядя на Анабель – то ли сомневаясь в чём-то, то ли осуждая.

– Вам что-то нужно? – вежливо спросила Анабель, не уверенная, впрочем, что именно это нужно сказать.

– Вот что… – протянула женщина. Голос её скрипел, как ржавые петли на двери. – Говорят, ты ворожея. Можешь исцелять…

Анабель не понравилась эта женщина. Не понравился её грубый голос и почему-то очень не понравилось слово «ворожея». Она невольно ощетинилась, глаза блеснули колючим зелёным огнём.

– Вы, наверное, ошиблись. Никакая я не ворожея, – ответила она.

Женщина истолковала это по-своему. Лицо её вдруг посерело и обмякло; она запихнула руку за пазуху и стала там что-то лихорадочно искать.

– Ты не думай, доченька, не думай, – забормотала она. Голос её упал до глухого влажного шёпота и стал почти жалким. – Я за ценой не постою. Вот, у меня видишь сколько? Ты только вылечи меня, родная, вылечи.

– Вылечить? От чего? – переспросила Анабель, не совсем понимая, о чём идёт речь. У женщины всё было цело… ни переломов, ни ран. Разве может быть что-то ещё?

– Болезнь у меня. Семейная, – забормотала женщина. Она подошла совсем близко; изо рта у неё сладковато пахло. – Всю мою семью свела в могилу, а теперь вот и до меня добралась. Ни один врач мне не помог. Только на тебя надежда, доченька. Вылечи меня, а я уж не забуду. – Её выцветшие светлые глаза взглянули в лицо Анабель, как глаза побитой бездомной собаки.

Что мне делать? – в панике подумала Анабель, – Я не могу её исцелить, не могу! Мне не жалко её, ну совсем не жалко. Мне даже… противно. Как же мне быть?!

Она посмотрела в отчаянии на женщину – на набрякшие розовые веки, редкие волосы, сколотые на затылке. Но сухие руки с узелками твёрдых маленьких мозолей, в которых никак не унималась дрожь. И вдруг… что-то случилось. Неприглядная оболочка раскрылась перед Анабель, как створки замшелой раковины, обнажив иссохшую, измученную душу.

Анабель невыносимо ясно ощутила бесцельное, тусклое существование этой женщины. Унылая жизнь, разменянная на бесчисленные мелкие заботы. И затмевающий, всё, все вялые чувства и неумелые редкие мысли, страх смерти. Страх слепой, инстинктивный, животный, и от этого тем более мучительный.

Существо, так и не понявшее что значит жить, цеплялось за эту жизнь бездумно и отчаянно, как цепляется мышь, утопая в ведре с грязной водой.

И Анабель вновь ощутила… это. Как удар тока, как боль, выбивающая слёзы из глаз, её поразила жалость. Ей стало жалко, жалко эту женщину. Эта жалость открылась внутри как пустота, как жажда, требующая утоления. Она сжала зубы, сжала руки до боли в суставах – и захотела. Захотела, чтобы эта женщина была здорова. Чтобы у неё всё было хорошо. Она хотела этого, хотела!

… Анабель расцепила холодные руки и мягко взглянула на женщину. После взрыва силы её глаза потемнели и горели, как у сытого тигрёнка.

– Идите, – сказала она, – Теперь вы здоровы. И заберите деньги, они мне не нужны.

– Но как же?.. – залепетала женщина. – Как же… ты ведь ничего не делала… Не накладывала руки, не…

– Руки? – Анабель пожала плечами. – Причём тут руки. Разве дело в руках? Она была права – я просто захотела – и получила. Идите.

8
Целительница

С этого дня жизнь Анабель стала другой. Дни потекли стремительной и лёгкой вереницей, как песчинки в колбе песочных часов. И не было дня, когда в дверь Анабель не стучались больные, покалеченные, или просто несчастные.

И не было такого человека, который ушёл бы от неё ни с чем, – так пугающе бездонна и безгранична была сила Анабель, сила Чёрного рода.

Слепой старик, приведённый за руку дочерью, обрёл зрение, как только ступил на порог, – настолько острым и пронзительным было сострадание Анабель при виде его затянутых бельмами глаз.

Ко всему безразличная, вялая девочка, не ходившая с рождения, через полчаса после визита к Анабель бегала по лугу быстрее ветра и стрекотала громче всех цикад.

Безнадёжная старая дева, сухая, как воздух в пустыне, полная желчи и злобы на весь белый свет, засияла, помолодела и в мановение ока нашла себе мужа.

Все эти чудеса, как их неизменно называли в округе, давались Анабель без всякого труда. Она по-прежнему жалела всех и каждого, но эта жалость была уже не мучительной, как боль, а пьянящей и сладкой от сознания собственной неистощимой силы; оттого, что ей было так сказочно просто оборвать эти муки, высушить слёзы, вернуть надежду.

Очень скоро в посёлке уже не осталось ни больных, ни несчастных. Но слава о невиданной силе Анабель распространялась быстрее лесного пожара. Люди шли к ней отовсюду бесконечным живым потоком.

Все уже знали, что Анабель никогда не берёт денег, и платили ей, кто как мог. Исцелённые несли и едва ли не со слезами просили принять свежие овощи, фрукты, одежду, постельное бельё, посуду… Вскоре домик Анабель преобразился: благодарные мужчины выкрасили стены, починили прохудившуюся крышу и сломанную лестницу. Благодарные женщины плели для неё кружевные занавески и шили чудесные лёгкие платья.

Анабель всё это было не нужно; кое-что, например, перемены в доме, её даже раздражало. Но она не могла никого обидеть. На самом деле, единственно ценной наградой для неё была благодарность. Благодарность, от которой светились их растерянные, ещё не верящие чуду глаза; благодарность, которая звучала в каждом слабом, срывающемся голосе. Вот тогда Анабель ощущала, как внутри её распускается цветущий сад. Всё её существо ликовало и пело; на щеках проступал золотистый румянец, а губы расползались в глупой, но очень счастливой улыбке.

Страдальцы обычно навещали Анабель с утра, а после полудня она проводила всё время с Поросёнком. Они уходили вдвоём, скрывались ото всех и вся где-нибудь в самой чащобе леса, или среди бескрайних пустынных полей, или у берега дикой лесной реки.

Там, усевшись на пышной прохладной траве, они тесно прижимались друг к другу. Анабель обвивала тонкой холодной рукой плечи ребёнка, зарывалась лицом в его мягкие нечёсаные волосы и тихим таинственным голосом рассказывала сказки. На самом деле, это были вовсе не сказки, а истории из жизни Чёрного рода и эльфийские легенды, которые сама Анабель когда-то услышала от старой пифии.

Поросёнок обожал эти сказки и мог слушать их бесконечно. Но однажды Марта, смущаясь и пряча глаза, попросила Анабель:

– Анабель, не надо… не надо больше этих сказок, прошу тебя.

– Почему? – Анабель широко открыла глаза.

– Они слишком его возбуждают, и потом, они… такие странные. Они все про нечистую силу, и во всех она побеждает и выглядит такой… привлекательной, что ли. Прости, но ребёнку это не полезно.

– Хорошо, – подавленно сказала Анабель. «Странные». Ну вот, опять это слово.

Но обещание она, конечно, не сдержала. Слишком умилительно просил её Поросёнок: «Пожалуйста, Анабель! Анабель, ну, пожалуйста!» Сказки остались, но теперь они стали их общей тайной, – тайной, которая сблизила их ещё больше.

* * *

– Белинда, я хочу остаться здесь. В этом мире.

– Анабель, ты сошла с ума.

– Разве это невозможно?

– Анабель, для нас нет ничего невозможного. Но это безумие.

– Почему, Белинда? Почему?

– Это не твой мир. Ты здесь чужая.

– Неправда. Ты не понимаешь. Я здесь нужна. Я нужна этим людям.

– Анабель, ты ещё дитя. Ты во власти иллюзий.

– Неправда. Это не иллюзия. Это мы, весь наш мир, вся наша тьма – иллюзия. Но не это. Эти люди реальны, Белинда. Их страдания реальны.

– Страдания были и будут всегда, Анабель. Это жизнь.

– Ну и что? Я тоже буду всегда, разве нет? Я буду облегчать их страдания, сколько смогу. Я нашла наконец-то смысл, Белинда. Смысл своей жизни, смысл своей силы.

– Анабель, ты ничего не понимаешь.

– Да, я не понимаю. Не понимаю тебя. Не понимаю весь наш род. Но я понимаю людей и их боль.

– Анабель, твоя сила для них враждебна. Мы – нечисть, чудовища из страшных сказок. Вспомни, что говорила эта женщина.

– И она права, Белинда. Права. Мы чудовища, и знаешь, почему? Потому что, имея такую силу, мы храним её для себя, а не помогаем людям. Подумай, сколько добра мы могли бы сделать!

– Анабель, мы и люди – два разных мира. Нам не коснуться и не принять друг друга. Когда ты это поймёшь…

– Я уже поняла другое. Я коснулась и приняла их. И они меня тоже. Я живу с ними, я их понимаю. Я нужна, Белинда, нужна!

– А что будет потом, Анабель? Когда пройдут годы, и они увидят, что ты не стареешь и не меняешься? Они поймут, что ты другая, Анабель. И они не простят.

– Это не важно, Белинда. Я им нужна. А всё остальное – только слова.

– Анабель, это они тебе нужны. А ты не нужна им.

– Как ты можешь так говорить? Что с тобой, Белинда? Может быть, ты просто мне завидуешь? В моей жизни появился смысл – великий смысл. А что есть у тебя, кроме костра инквизиции в прошлом и любви к тому, кто дал тебе лишь пустоту и одиночество?

– Ты права, Анабель, у меня есть только пустота. Пустота и тени. Только пустота вечна и бесконечна. Но я не лгу себе. Я встречаю вечность лицом к лицу, не цепляясь за то, что рассыплется в прах. И в этой пустоте я знаю себя и знаю своё имя. А ты кто в этом мире, Анабель? Целительница? Ворожея? Блаженная, живущая в заброшенном доме, к которой идут, но над которой смеются и которую боятся?

– Это неправда, Белинда. Они меня любят, они благодарны. И мне не нужна твоя пустота. Я нашла себя, нашла свой мир, хотя ты и не хочешь это признать.

9
Насилие

Приближался август – удушливый и пышный. Анабель пребывала в блаженном покое. Жизнь уже не представлялась ей дорогой, по которой нужно без устали мчаться куда-то за упавшей призрачной звездой. Жизнь была тиха и неподвижна, как душистый луг, не тревожимый ветром, как озёрная гладь.

И Анабель наслаждалась каждой минутой, точно ягодой спелой лесной земляники.

Поросёнок становился ей всё родней. Анабель, бестелесный и бесполый эльф постепенно стала питать к нему жадную нежность матери. Она до смешного ревновала его к Марте и поэтому стала её избегать.

Да и сам Поросёнок стремился проводить с Анабель всё время и капризничал, когда им приходилось расставаться.

– Анабель, – сказал он однажды, глядя на неё блестящими вишнями тёмных глаз, – я не хочу жить здесь.

Анабель удивилась:

– А где же ты хочешь жить, дурачок?

– Не называй меня так, – тут же надулся он. – Я не дурачок. И я хочу жить там… ну, в твоей сказке. Хочу увидеть Белинду, и Мартина и…

– Поросёнок, ну что ты! – Анабель зажала ему рот рукой, – Не надо так говорить! Ты живёшь в прекрасном мире, в самом лучшем! А тот мир… – она запнулась.

Поросёнок вырвался и отвернулся.

– Там интересно, – упрямо сказал он, глядя в землю. – А тут – скучно. И все тут скучные. Кроме тебя. И я не хочу быть как папа. Хочу уметь летать, как Люций и учиться магии, как Мартин.

– А мама? – осторожно спросила Анабель.

– Мама? – он нахмурился и сморщил нос. – Мама, она тоже скучная. И всё время на меня кричит. Вот. И она не любит твои сказки. Говорит, что они плохие, и что ты – странная.

– Но ты тоже так говорил, – напомнила Анабель.

– Да, но мне нравится, что ты странная. А маме – нет. Она не понимает.

– Да, – отозвалась эхом Анабель. – Она не понимает. – И порывисто прижала Поросёнка к себе.

* * *

В этот день всё было как всегда. Густой дурманящий зной в неподвижном воздухе. Ленты слепящего жёлтого света на стенах и новом дощатом полу. В раскрытые окна дышал разомлевший от солнца лес.

Анабель была в доме и вертелась перед зеркалом – она всё никак не могла привыкнуть к своему отражению, тем более что оно постоянно менялось. Её кожа обветрилась и покрылась неровным загаром, не скрывавшим, тем не менее, пугающую бледность. От этого она, наверное, казалась ещё более… странной.

Дверь заскрипела и грубо хлопнула. Кто-то вошёл, не удосужившись даже постучать. Анабель обернулась. Посреди комнаты стоял отец Поросёнка.

Анабель напружинилась. Но тут же себя устыдила и заставила расслабиться. Наверное, этот человек пришёл к ней за помощью, как и все. Почему бы нет? Конечно, он ей неприятен, страшно неприятен… но ей удавалось исцелять и не таких.

– Вам что-то нужно? – спросила она. Странно, как глупо это прозвучало. И почему он молчит?

– Нужно, – ответил он, наконец. Голос его как-то странно звучал. Невнятно, как будто во рту ему что-то мешало.

Он шагнул к ней. От него чем-то пахло. Какой отвратительный, мерзкий запах. И почему он так нетвёрдо стоит на ногах? И глаза у него заплывшие, красные. Лицо распухло и побагровело. Похоже, он действительно болен.

Он вдруг полузакрыл глаза и закачался, готовый в любую секунду рухнуть на пол.

– Осторожно! – закричала Анабель и бросилась к нему, чтобы поддержать. И тут же тяжёлые твёрдые пальцы впились, что есть силы, в её плечо.

Как железные крючья, сочащиеся потом… Какой гнусный текучий пот… Он разъедал её кожу, как кислота.

Она рванулась, – он держал крепко. Его ногти вошли в её плоть, как ножи. Она вскрикнула. Он рассмеялся – хрипло и бессмысленно. Этот запах… нет, невозможно.

– Пожалуйста, – сказала она, стиснув зубы, – Оставьте меня. Уйдите. Я не хочу причинить вам вред.

– Вред? – он затрясся от тупого гоготанья. – Ну что ж, попробуй, попробуй…

Он наклонился. Его тёмное разбухшее лицо нависло над ней. От смрада, идущего у него изо рта, Анабель затошнило. В глазах у неё поплыло.

Она снова дёрнулась всем телом и импульсивно вцепилась рукой в его шею.

Утробный звериный рёв раскатился по дому. Он отшатнулся и закачался, завывая от нестерпимой боли. На его мясистой бычьей шее дымился багровый до черноты отпечаток.

Ожог. Ожог в виде чёткого следа её руки.

Он замычал и выбежал вон.

* * *

– Белинда, это было так ужасно! Ты и представить себе не можешь!

– Отлично могу, уверяю тебя. Мне и не такое доводилось испытать. Теперь ты знаешь, чего можно ждать от мужчин.

– Но не все же мужчины такие, Белинда!

– Конечно не все, но такие встречаются. Особенно в таких медвежьих углах, как тот, где тебя угораздило застрять. Итак, теперь ты понимаешь, почему так часто девушки предпочитают нашего изысканного Люция?

– Белинда, как ты можешь шутить?

– Я не шучу, Анабель. На самом деле, всё это очень серьёзно. И даже опасно.

– Опасно? Что именно?

– Анабель, ты впервые показала свою силу. Свою настоящую силу. Показала, что можешь не только исцелять, но и вредить.

– Но, Белинда, я же защищалась!

– А вот это, Анабель, уже не имеет значения. Вот если бы ты огрела его кочергой…

– Белинда, опять ты смеёшься!

– Нет-нет, я серьёзна, как никогда. Глупышка, и зачем ты повела себя так неразумно? Ты же могла своей силой убить его, развеять прах, и никто бы никогда ни о чём не узнал.

– Что ты говоришь?! Убить? Белинда, как ты можешь?! Я ведь даже не хотела… не хотела сделать ему больно. Я просто было так зла и испугана…

– Анабель, дорогая, будь осторожна. Люди очень опасны, когда боятся. А они теперь будут бояться. Вот увидишь.

– Это всё чепуха. Я не верю. Я сделала им столько добра… Это не может всё зачеркнуть. Не может!

– Анабель, ты совсем не знаешь людей. Полагаю, что очень скоро ты убедишься в моей правоте.