Текст книги "Троглобионт"

Автор книги: Дан Борисов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

4. На другой стороне реальности

Сержант Никита Ерохин служил на заставе уже пятый год. Закончив срочную, он подписал контракт, потому что возвращаться ему было особенно некуда. Отец сгорел по пьянке вместе с домом, пока мать трудилась на смене. Мать теперь жила у сестры, Никитиной тетки, места им самим едва хватало. Правда, как погорельцам, им с матерью должны были дать площадь от властей, но это когда еще будет, и будет ли вообще, а здесь, на заставе, места хватало с избытком. Денег сержантских ему тоже было достаточно, на всём готовом и всегда сытый. В гражданской одежде он не особо нуждался – любил ходить в форме.

На заставе он имел двух друзей, это: Паша Александров (с ударением на последнем слоге) второй контрактник, тихий, незаметный деревенский парень; и Саша Павлов, веселый лейтенант. Павлов, хоть офицер и заместитель командира, но с Никитой они были ровесники и находили не только общий язык, но и общие интересы.

Командир, капитан Градов, с ореолом боевого опыта и непонятного, старорежимного офицерского шарма, был для Никиты недосягаем. Никита со своей простецкой хитростью мог наладить отношения с кем угодно, но перед командиром он терялся, при этом любил его, как можно любить только бога. Впрочем, с прапорщиком Казаком у него тоже не получалось, не смотря на близость служебных интересов. Казак своим отсутствующим взглядом создавал какое-то защитное поле и не пускал никого к себе в душу. Совсем другое дело его жена, Тамара. Никите она годилась если не в матери, то в очень старшие сестры, но с ней было легко и просто.

Сейчас они, как раз сидели вдвоем в столовой и весело перемывали косточки командному составу. Они вроде как были при деле – наблюдали за нарядом, мывшим на кухне посуду.

Лейтенант Павлов, закончив все утренние дела на заставе, пришел туда же, Его приманил вкусный запах свежеиспеченного хлеба, который полностью перебивал сейчас привычный здесь запах сырости и хлорки. Тамара знала какой-то секрет, и хлеб на первой заставе был лучшим не только в отряде, но и в городе.

– Ага… сидим, болтаем, а дело стоит?

– Товарищ лейтенант, – Ерохин картинно подскочил и щелкнул каблуками, – в ваше отсутствие никаких происшествий…

– Ты катер приготовил?

– Так точно, товарищ лейтенант!

– Вольно, вольно… расслабься.

– Вы уже едете? – Тамара колобочком прокатилась на кухню и принесла небольшой термос грубо покрашенный зеленой краской, – Я вот тут котлеточек нажарила… и хлебца захватите свеженького.

– Возьмем… – ответил Павлов Тамаре и тут же повернулся к Ерохину, – Аккумулятор не разрядился?

– С вечера подзаряжал.

– А бензин?

– Да хоть всё озеро обкатаем, хватит… Позавчера с генеральской машины слил.

– Ты что, обалдел?

– А что? Справедливость должна быть? У них там, в отряде, бензина хоть залейся, а мы бедствуем… Я аккуратно, да и не видел никто…

– Балбес и есть балбес…

– Ребята, я в сидор к хлебу вот сюда… водочки положила.

– Тамар, ты чё… они ж больше ящика взяли…

– Ничего… на природе-то и с гостями… две бутылочки на всякий случай. Пошли, я вас провожу… поезжайте, не беспокойтесь – дежурным на телефон я Пашу посадила, в случае чего позвоним…

– Ну и жизнь у нас на заставе… эта командует личным составом, тот бензин у генерала ворует…

– Не у генерала – у шофера его… он все равно излишки продает, не обеднеет. Рожу-то наел… а то мы не понимаем?

Так вот весело и, незлобливо препираясь, они все втроем отправились к пристани. Погода потихоньку улучшалась, временами стало выглядывать солнышко. Стало теплее, чем в предыдущие дни. Катер стоял у пристани с опущенным тентом, носом к озеру.

– Покатался уже?

– Проверил, а что?

– А то, что за рулем теперь я поеду!

– Ну, Саш! Мы же договорились…

– Обратно поведешь… садись, садись!

Тамара проводила взглядом быстро уходящий легкий катер и подумала: «Эх… Ну, надо же, совсем мальчишки еще, учить их еще и учить!». И пошла, нести службу.

Легкий катер быстро долетел до избы. Избу было видно издалека, но ни людей, ни лодок рядом не наблюдалось. Ерохин привстал, держась за фонарь.

– Что-то не видно их…

– На рыбалку уехали. Подождем их здесь.

Причалили артистически, жаль некому оказалось оценить маневр со стороны. Павлов, не снижая заранее скорости, заглушил двигатель в нескольких метрах от берега. В последнюю секунду Ерохин руками опрокинул мотор и катер далеко выскочил на песок. Ребята, прихватив сидор и термос, поднялись к избе и положили принесенное на стол.

– Эй… есть кто живой?

– А в ответ – тишина… Никит, сходи в избу.

– Нет тут никого. Позвонил бы ты им.

Павлов достал телефон и вызвал номер командира. Потом еще пару раз, и каждый раз ему сообщали, что номер выключен или не доступен.

– Позвони Казаку…

– То же самое. Точно… рыбу ловят… телефоны повыключили.

Ерохин, глянув на поскучневшего лейтенанта, предложил:

– А что, гер лейтенант, искупнуться слабо?

– Да нет, не слабо… Пошли!

Раздевшись догола и оставив одежду на скамейках они побежали к воде. Надо сказать, что Карельские озера, это совсем не берег Крыма и даже летом купаться здесь холодновато. Ребята поплескались, сколько смогли и выскочили обратно. Одевшись, они опять уселись за стол.

– Не жарко, однако, – заметил Павлов, – может, костер разожжем.

– Лучше было бы водочки выпить!

– Это точно!

– А что точно-то, гер лейтенант? Тамара же положила, доставай!

– За стаканами в избу сбегай! И нож прихвати…

Ерохин не заставил себя ждать, и через пару минут они уже тяпнули понемножку и закусывали теплыми еще котлетами с хлебом. После второго принятия, еще даже не закусив, сержант вдруг хлопнул себя по лбу, помотал головой и сказал:

– А ведь их здесь не было!

– Что, что?

– Да, у меня, как глаза открылись только что… я за кружками в избу ходил, видеть видел, а не понял… выпить, что ли хотелось побыстрей? НЗ все на месте, посуда пыльная, да и вообще… ты на костер-то посмотри!

Павлов встал и подошел к костровищу.

– Старьё – ты прав. А где ж они?

– Может на дальнюю избу пошли?

– Завязываем с едой, собирай всё, и поехали.

– Саш, набрал бы ты еще раз командира, а?

– Да, без толку это… ну, ладно, сейчас попробую… Алло! Егор Ростиславович? Товарищ капитан, это я, Павлов… Да, мы здесь – на озере… Не понял?… Да нет, ни грамма… Хорошо… Сейчас едем!

Лейтенант вскочил с места, еще не договорив, но потом опять плюхнулся на скамейку и тупо уставился на сержанта.

– Не понял… Он сказал, что ждут нас возле избы… Это кто из нас пьяный?

– Да, точно… Они у дальней избы ждут, поехали!

На дальней избе тоже никого не было, и тоже не оказалось никаких следов. Там было еще большее запустение и, очевидно, никто в этом месте не останавливался с самой весны. Дозвониться больше не получилось. Ребята растерялись окончательно и встревожились не на шутку. Пришлось ехать, искать дальше. Они, насколько это было возможно, облазили всё озеро. Побывали в самых клеевых местах, зашли на третью заставу, к старшему лейтенанту Шахнину, в чьем ведении была южная сторона озера, но тот тоже ничего положительного не сказал. Вернулись к себе уже с почти сухим баком.

Тамара, увидев ребят с озадаченными и неестественно серьезными лицами, и с полным сидором, почувствовала слабость в ногах и села. Еще ничего не случилось, и даже ничего еще не было сказано, а в душе у неё уже появилась какая-то пустота и одиночество.

5. Кошмарный сон

Сотник проснулся от неприятного жжения в правой ноге и сразу сел, протирая глаза. В дыму не сразу разглядел кормчего, который длинной палкой ворошил только что, видимо, подброшенный хворост. От этих ворошений костер вспыхивал ярче и бросал искры. Сотник огляделся. Стало уже совсем светло, но туман всё еще лежал.

– Эй… как тебя там? Никодим, кончай костер ворошить, – новые христианские имена запоминались трудно и ломали язык, а сотник начинал серчать, поэтому, нарушая епископский приказ, назвал кормчего старой кличкой «Зуб», – Зуб, в рот тебе кочерыжку, прекрати, говорю… порты мне чуть не спалил.

– Вставать пора, – ответил немногословный кормчий, однако палку бросил и сел с другой стороны костра.

– Ты что ж, не спал вовсе?

– В Беловодье высплюсь.

– В Эдеме, надо говорить… учит вас дураков святой отец, учит… Всё без пользы – ваши грехи из Пекла не выпустят. Будут рогатые вот так-то под твоим котлом угли ворошить…

– А нам всё едино.

В висевшем на рожне котле закипела вода. Кормчий Никодим опять поднялся, сдвинул котел подальше от середины, засыпал в воду муки и сухой простокваши, посолил и опять сел.

– Наших так и нет никого… и не слыхать было? – спросил сотник.

– Найдутся. Не иголка чай.

Сотник углубился в размышления. Новая вера ему нравилась, даже не то чтобы нравилась, а вызывала благоговение своей непонятностью, таинственностью и суровостью. Особенно, когда её разъяснял отец Иоаким. В эти минуты всё становилось ясно, забирало и трогало душу, одно было плохо – басурманские названия и имена никак не хотели запоминаться. Сегодня он как-то сразу вспомнил название христианского рая: «Эдем», и сейчас гордился собой – показал он себя ученым человеком. Приятно. Календарь вот новый никак не задерживался в голове.

Они вышли из Новагорода в середине цветеня, только что отгуляв святое Христово воскресение. Сейчас – месяц червень, значит, в пути они уже скоро семь недель. Первый епископ Новгородский, отец Иоаким, еще зимой засобирался в Киев, но конями двигаться не рискнули, боясь весенней распутицы в дороге. Да и оставить крещеных в Новагороде без пасхи, отец Иоаким не захотел. Правда крещеных там было не ахти как много, но святой отец сказал, что даже ради десяти своих нужно остаться и дать крещеным святого причастия, как Господь ради десяти праведников не разрушил бы Содом (вспомнил-таки сразу, как называется город. В Содоме этом не нашлось всё же десяти – девять было или восемь даже, поэтому город и уничтожили).

Отец Иоаким взял с собою в Киев двух чернецов книжных и сотню ратников для охраны. Вышли пятью ладьями Волховом через Ильмень-озеро и дальше по Ловать-реке спускались на полдень. Всё было бы хорошо, но отец Иоаким нетерпелив больно. Где ни остановятся, крестить хочет, а народ-то тоже упрям, крестились бы себе – не зима чай, когда в воду лезть не мёд, а они – нет. Пришлось понасильничать немножко. Ну и собрались лихие люди, на волоке у Смоляного Гнезда догнали. Одна ладья сгорела и семь ратников, как корова языком. Но дальше уж всё спокойно шло, особенно, как в Непр вышли – по теченью вниз, дюже лепо.

Едина нелепость вчера на вечерней зорьке вышла. Тепло было, небо чистое, ни облачка, а непонятно откуда туман пал. Огонь засветили, перекликались, и всё ж таки не уберег Господь – разбрелись в тумане. Оно конечно, туман сойдет, встретимся, только бы отец Иоаким не наткнулся бы на кого с малой охраной. Беда будет.

На ночь пришлось вставать на якорь от греха. На это место наткнулись случайно – камыш расступился и стало видно чистый берег. Встретившая их старуха, сказала, что живет здесь одна, врет конечно: второй лежак застелен, поляна у землянки истоптана и лошадиный запах свежий, но её понять можно, мало ли лихих людей шляется. Неладно на Руси стало. Ничего, даст Бог – наладится.

Сотник почувствовал за своей спиной чей-то взгляд. Обернулся – старуха. Она с утра оделась в длинный шерстяной сарафан и узорчатую валяную накидку. Из-под простого кокошника сотника сверлил строгий, но ясный взгляд судии, никак не вязавшийся с сухим и морщинистым лицом старухи. Кормчий опять встал.

– Хлеб сварил. Пойду воев твоих будить.

– Часовому бы крикнул.

– Сам схожу.

– Ну, иди. Похлебаем да в путь, – сотник снова повернулся к старухе, – Почто так тепло оделась с утра? Лето, чай.

– Кости зябнут, мясо греть перестало.

– Садись к костру, мать, погреешься…

– Какая я тебе мать? Вон, гляжу, крыж надел… отрекся от Рода и племени.

– Так надо, мать. Наши боги да и сам Род батюшка на меня не обидятся, а Руси святой может польза выйдет. Рода то новая вера не отвергает, просто зовут его по другому…

– Это как же?

– Да-к ведь… как, как… просто – Всевышний.

– Ну, ну… даже, как зовут не знаешь… Нет, милай, не одно это… и совсем не просто. Послушала я этих чернецов… знаю.

– Что ты знаешь? Сидишь тут в глуши, а посмотрела бы, что делается на Руси. Сколько лет уже от ворогов отбиться не можем? ни с полнощной стороны, не с полуденной. Тати повсюду рыщут аки волки лесные. Всё война да война… кольчугу вон сколько лет уже не снимаю, в баню уж скоро в кольчуге ходить буду. А тут ведь что?… объединится народ в новой вере под стягами с ликом. Разобьем врагов и опять будем жить как встарь. Лепо будем жить!

– Губы то раскатал… мир вам чернецы принесут, как же…

– Ну, ты сама-то подумай, все лучшие люди уже крестились, князья все християне… ну? Что ж они дураки все?

– Вот князьям это зело лепо… да… а вы вот и есть дураки. Когда вечевые колокола посбросят, все рабами станете. Не божьими рабами, а настоящими. Как тебя кличут то?

– Амвросий…

– Тьфу, ты… Настоящее твое имя как? Русское.

– Путятой кликали… Путята я… Новгородский сотник Путята.

– Послушай, Путята, меня старуху… я вижу, ты человек не бедный: сапоги сафьянные, на порты локтей сорок бархата угрохал и думаешь что ты сам по себе и не грозит тебе ничего, а ведь и тебя коснется. Икнется вам еще эта вера-то новая. Да и уже икается. Воровство-то на Руси откуда повелось? Князья из Хазар да Греков принесли с верой вместе! Вера эта князьям лишь и нужна – они будут боги, а вы рабы божьи.

– Не было рабства на Руси и не будет никогда!

– Будет… Рабы-то разные бывают, не только с железным кольцом на шее, но и в золотых клетках, – старуха вдруг плюнула и встала.

Выходившие из ладьи полусонные ратники разбредались по сторонам, их громкие зевки, журчание и треск задниц заглушали слова. Старуха повернулась, чтобы уйти, но всё же остановилась и сказала: «Попомни мои слова, Путята, не мир они нам несут, но меч… попомни, если жив будешь». И ушла в землянку.

Хлеб из котла черпали чашками и ели, накрошив сухарей. Сотник, похлебав немного, аккуратно выплеснул остаток в воду одновременно и перекрестив, и помянув духов реки. Проклятая старуха испортила настроение. Кусок теперь в горло не лезет. Но все же, переборов себя, перед отплытием он зашел в землянку. Ратники его очень бы удивились, узнав, что грозный Путята идет на поклон к старухе. А он шел именно на поклон. Видно душа еще не совсем опустошилась, что-то было еще в ней не перегоревшее, светлое. А ведь он мог бы изрубить её в куски, землянку поджечь… Нет, видимо не мог.

Старуха сидела на прибранной лавке, согнувшись, уткнув лицо в потемневшие, сухие руки. Она с утра оделась в смертное, не чаяла живой остаться. Сотник постоял немного молча, потом сказал:

– Не держи на нас зла, мать. Плетью обуха не перешибешь… на вот, возьми за беспокойство… – он хотел еще что-то сказать, но только махнул рукой, повернулся и ушел.

Старуха в задумчивости взяла, то, что ей дал сотник, и поднялась вслед за ним. Она подошла к берегу, когда ладья уже развернулась. Взлетели весла, и ладья стала таять в тумане. Старуха все еще стояла на берегу, когда сзади к ней подбежал светлорудый пес и, полаяв для порядка на воду, прижался к её ногам. Чуть позже прибежал мальчик лет десяти и прижался к ней с другого бока. Он всю ночь прятался с конями на соседнем лугу, за болотом.

– Бабука, я лапоток в болоте потерял… а коней привел, вон, посмотри…

– Ты у меня молодец… а лапоток я те новый сплету, – потянулась погладить внука по головке и вдруг ощутила, что рука не пустая. Открыла руку и увидела там серебряную монету и медный нательный крест. Внуку было не видно, что там, в руке, а любопытно было. Поняв, что до руки не допрыгнет, он спросил:

– Что там у тебя, Бабука? Покажи!

– Ничего хорошего, внучек. Дрянь это и глупость людская, – она плюнула в руку и бросила, то, что в ней лежало в воду.

Сотник развалился на корме, на своем месте, облокотившись спиной о борт. Легкий кривой хазарский меч погромыхивал ножнами о палубу с каждым ударом весел. Оружие доставляло неудобства, но после Сурожского нападения он не позволял себе быть безоружным даже ночью. В качестве послабления для себя он сменил боевой русский харлужный меч на легкий, хазарский и не носил шлема, но держал все под рукой, а к бою он был готов всегда.

Кормчий мерно пошевеливал рулем и напряженно смотрел вперед и влево, на берег. Туман позволял видеть саженей на тридцать-сорок.

– Не шибко ли ты разогнался, Никодим? – спросил сотник, – А въедем во что?

– Успеем, притормозим, – ответил кормчий, – А вот отца Иоакима можем пропустить.

– Не пропустим. Правый берег крутой. Если встанут, то здесь.

– Может покричать… для верности.

– Пусть лучше песни горланят. Как у нас песельника зовут-то? Вельзевул, что ли?

– Зевулон.

– Эй, Зевулон, песню давай!

Молодой крепкий парень со светлыми кудрями, перехваченными красной тесемочкой, с библейским именем Завулон, слегка искаженным под русский манер, как будто только и ждал команды. Наклонился к веслу, тряхнул головой и запел:

Ах, как на речке, речке на Непрядве…

Несколько голосов подхватили в лад и песня полилась вдоль по реке с перепадами и пересвистом. Сотник, подперев голову рукой, заслушался. Довольно жмурясь, слушал и кормчий, однако же ехидно молвил:

– Песня-то поганая… епископ услышит – не одобрит.

– Что ж им? Псалмы что ли петь? – отозвался сотник, однако же, рявкнул, покрывая песню, чтоб прекратили.

Опять стало тихо. Только плескалась вода, да жаворонок стрекотал над берегом.

– Не в себе ты, Путята… Зацепила тебе душу старая колдунья. Надо было её зарубить да пожечь.

Сотник молчал. Он был согласен с кормчим и не понимал уже, что произошло с ним там у костра. А что-то ведь произошло. Как будто глаза ему чем запорошило. Всё, что делалось в последнее время, увидел он в другом свете. Показалось, будто не прав он во всем и в дурных делах запутался. Совесть взыграла. И отец Иоаким привиделся в образе Вия подземного, когда из Книги пастве своей читает с опущенными веками. Сам сотник показался себе маленьким глупым мальчиком, и захотелось ему бежать от всего этого сломя голову, скрыться от глаз людских, спрятаться у мамки в подоле. Или наоборот выйти на люди и покаяться. Но чем дальше ладья уходила от места последней стоянки, тем всё опять становилось легче и проще. Как если бы выныривал он из глубокого омута и освобождал ноги от тины донной.

Колдунья.

Точно колдунья!

– Конечно, колдунья, – наконец ответил кормчему сотник, – надо было бы изрубить… да не возвращаться же…

– Гляди, туман редеет, – перевел тему кормчий, давая понять, что прежний вопрос закрыт, – И берег чудной для этих мест.

– Да… сосны, как будто у нас, у Новагорода.

– А это кто там? Нешто купаться собралась…

– Да, в одной рубахе и простоволосая.

– Смотри, не уходит, рукой машет. Другой бы уже след простыл, одеваться бы убежала…

– Еще одна колдунья? Давай к берегу! Ужо разберемся…

Ольга уже начала волноваться. Она выполнила всю намеченную работу, успела еще раз выспаться, а никто не появлялся: ни плот с Игорем и остальными, ни майор с рыбалки, ни катер с заставы. Она была одна уже более четырех часов. Телефон по-прежнему не работал, и единственная возможность получить информацию была, всматриваться в озеро и ждать. Пока Ольга спала, костер почти потух. Раздувание и разведение огня на некоторое время развлекло её, но всё чаще и чаще она спускалась от костра к воде и всматривалась в ту сторону, куда ушел плот.

В один из таких моментов она увидела странную картину: в том месте, куда она так долго и безрезультатно вглядывалась, из тумана вышла настоящая варяжская ладья, совсем такая как на рисунках. Свернутый парус косо висел на единственной мачте, но ряд длинных весел, равномерно поднимавшихся и опускавшихся в воду, довольно быстро продвигал ладью вперед. С более близкого расстояния Ольга могла уже разглядеть искусный ярко-красный орнамент на бортах ладьи и лица гребцов в остроконечных шлемах.

Что бы подумал любой другой на её месте? Одно из двух: или, что он сошел с ума, или, что здесь снимается кино о древних временах. Ольга прошла обе стадии и уверилась во втором варианте. Она весело помахала киношникам рукой и очень обрадовалась, когда ладья, изменив курс, пошла в её сторону: во-первых, это было интересное и необычное развлечение; во-вторых, они наверняка видели плот и могут сказать, когда его ждать; и, наконец, в-третьих, это хоть какие-то люди, и они, наверное, прояснят ту неопределенность, в которую попала не только Ольга, но и все они здесь со вчерашнего дня.

Из ладьи выпрыгнули на берег двое бородатых мужчин в живописных нарядах. Ольга с чисто женской внимательностью к одежде успела рассмотреть всё в деталях в течение нескольких секунд. Первый был весь в красном, в мягких сапогах, до половины закрытых волнами широченных бархатных шаровар, и в полупальто-полупиджаке с хитрыми, длинными рукавами. На широком поясе висела огромная сабля в золоченых ножнах. Садко, да и только. Второй был одет явно попроще, на нем были штаны с длинной рубахой навыпуск, и то, и другое из одинаковой, плотной льняной ткани серовато-белого цвета, и синяя стеганая поддевка без рукавов. Ольга так и обозначила их для себя: красный и синий.

Ольга обратилась к прибывшим с приветственной речью, где коротенько изложила свою принципиальную любовь к киноискусству и наблюдение по поводу того, что декорация и костюмы выглядят очень натурально, не смотря на расхожее мнение о том, что в кино должна использоваться сплошная мишура и картон. Она продолжала говорить быстро, хотя по лицам слушателей было видно, что её не очень понимают и вообще, смотрят как-то странно. Ответное слово подтвердило её догадки. Красный заговорил на каком-то певучем языке, напоминавшем то ли белорусский, то ли западно-украинский, который в свою очередь не поняла Ольга. «Югославы, наверно» – подумала она, потому что украинцы или белорусы наверняка знали бы русский. Ольга жестами пригласила гостей к костру пить чай. По пути она придирчиво оглядела себя. Всё нормально, вполне элегантный пляжный вид. Странные взгляды она отнесла исключительно на непонимание языка.

Красный, выглядевший хмуро и напряженно, сразу сел за стол, на предложенное ему место, а синий, всё время улыбаясь, обежал весь лагерь, заглянул в избу и только потом уселся, сообщив что-то красному. Парочка была странная, если не сказать больше. Ольга начала испытывать некоторое неудобство от их присутствия. Не страх и даже не беспокойство, а всего лишь легкое неудобство. Но, после того как она подала им чай, произошло уж совсем несусветное: красный, понюхав чай, встал с кривой улыбочкой и как будто бы начал говорить тост, постепенно повышая голос, и вдруг, выплеснув чай и бросив кружку под ноги, резко наотмашь ударил Ольгу по лицу. Она, даже не почувствовав боли, сразу потеряла сознание.

Ольга была в обмороке совсем не долго, но за это время ей привиделось длинное действие, на несколько часов, а может быть и дней. Она побывала в Москве, и дома, и на работе, но везде, даже по улицам, она ходила голая, не испытывая при этом никаких неудобств. И везде она искала мужа. Она видела Игоря где-то впереди, но всегда не успевала за ним, он ускользал в самый последний момент. Игорь тоже ходил голый, и она одновременно и ревновала и хотела его, но догнать, никак не получалось. Наконец она его настигла в лодке, отходящей с заставы сюда, на остров. Она села с ним рядом и начала упрекать и даже ругаться, но Игорь, вместо оправданий, вдруг повалил её на дно лодки, грубо раздвинул ноги и начал действовать. Окружающие, на удивление, относились к этому с пониманием и тактом, Энн даже подвинулась, уступив им место. Редкие елани на дне лодки под действием веса двух тел больно давили её спину. Игорь зачем-то щекотал ей шею и подбородок, но было очень приятно и весело. Уже знакомая ей горячая волна начала накатывать на все тело и в самый миг высочайшего напряжения лодка опять наткнулась на препятствие и Ольга очнулась.

Действительность ужаснула её. Да, Ольга почувствовала унижение и ужаснулась, но не более того, потому что физически она ничего не могла сделать – она как клещами была сжата мускулистыми руками и всем телом одного из пришельцев. Кого именно она определить не могла – колкая борода закрывала лицо и щекотала шею. Корявая ветка больно давила спину. Ольга закрыла глаза и беззвучно заплакала. Но еще большее унижение Ольга почувствовала, поняв, что тело не слушается разума. Боль, отвращение и ужас были порождением сознания, ума, а предательское тело, начав получать удовольствие еще в беспамятстве, теперь не хотело остановиться. Горячая волна опять начала подниматься и захлестывать. Это повторялось еще и еще раз, пока Ольга окончательно не потеряла сознание.

Ратники, оставшиеся в ладье, гыгыкали и ржали, как жеребцы, наблюдая за действиями начальства, хоть и видно им было только задницу, мелькающую за кустами, и то не всем. Но этим дело не ограничилось – они прислали помощника, вынувшего счастливый жребий. Им оказался тот самый Зевулон, веселый песельник. Начальство не отказало команде в законном требовании и парень принял участие.

Когда с удовольствиями было покончено, кормчий с песельником под улюлюканье команды уже забирались на борт, сотник стоял над бесчувственной Ольгой, как бы ожидая еще чего-то. Потом вытащил меч и дважды рубанул по бесчувственному телу. Сначала вдоль, потом поперек – крестом. Полюбовался на дело рук своих, аккуратно обтер сухим мхом от свежей крови меч и, удовлетворенный, направился вниз, к ладье.

Сотник расслабленный и уже успокоившийся полулежал, раскинувшись на своем привычном месте. Кормчий лениво пошевеливал рулем. Вои скабрезно перекликаясь, дружно налегали на весла.

– А я вот что думаю, – подал голос сотник, жмурясь на проступившее из дымки солнце, – Колдуньи-то могут летать… и оборачиваться молодыми, а?

– Вестимо могут.

– Я вот и думаю, что это старуха оборотилась… ведь отравить нас хотела?

– Да… зелье преотвратное. Ты хоть её располовинил?

– И более того!

– Хорошо… Богоугодное дело. Смотрикося… а вон и епископ наш!

Туман уже совсем рассеялся и впереди хорошо были видны три ладьи причаленные к левому берегу.