Текст книги "Несусветный эскадрон"

Автор книги: Далия Трускиновская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Однако ж придется тебе компанию возглавить, – не унималась маркитантка. – Другого-то эскадрона тебе пока не дадут.

И направилась к коновязи за своей Фортуной.

– В Санкт-Петербургской кунсткамере место столь несусветному эскадрону!.. Эскадрон! Эскадронище!..

– И командование придется принимать сразу же, – настойчиво внушала Адель. – Того гляди, придут искать вот этого красавца…

Она повела рукой в сторону Ешки, от чего цыган приосанился, но палец маркитантки ткнул в краденого жеребца.

Сергей Петрович буркнул что-то под нос.

– Ну, что же ты?… – спросила маркитантка и добавила, как полагается во французской армии при обращении к начальству: – … мой командир?..

Сказала она это так, что Ешка безнадежно вздохнул.

– Сколько лет мечтал эскадроном командовать… Дождался! Указом его императорского величества поручик Орловский назначается!.. – провозгласил гусар и вдруг замолк, прислушиваясь. Насторожился и Ешка.

– По коням! – крикнула Адель и вскочила в седло. Все ее имущество было уложено в два мешка и приторочено сзади.

Вороной с минуту не давался Ешке. Когда цыган с ним сладил, уже и Мач сидел на своей убогой кляче, и Сергей Петрович – на сером Аржане. Даже Пичук приподнялся, ожидая приказа…

– Несусветный эскадро-он! Слу-шай мою ко-ман-ду! По трое в ря-ад за-ез-жа-ай! – торжественно, как полагается, пропел гусар.

И получилось рядов – один ровно.

Но встал он поперек дорожки, ведущей к корчме, так твердо, как если бы за ним построилось несокрушимое воинство.

– Обоз пойдет в арьергарде, – распорядился командир.

– Сзади пристраивайся! – перевел Пичуку на человеческий язык Ешка.

– На рыся-ах – марш! – Сергей Петрович заломил кивер зверски набекрень, присвистнул – и Аржан с места принял именно широкой, неутомимой полевой рысью.

Глава тринадцатая, о вольной песне

Конечно, будь Сергей Петрович во главе боевого гусарского эскадрона – повел бы лихих наездников большой дорогой, ни от кого не таясь, и даже с той целью, чтобы барыням и барышням дать полюбоваться. Но когда в состав эскадрона входят цыганский табор, беглый крепостной местного барона и украденный у какого-то прусского офицера жеребец, лучше такое воинство вести узкими лесными дорожками, уже не тропками, потому что по ним сани с дровами зимой запросто проезжают, но еще и не большаком.

Ехали молча.

Гусар прекрасно понимал, что через парочку опасных деньков выберется он из цыганской кибитки, отряхнется – и пойдет докладывать начальству, где столько времени пропадал. А начальства он не любил – тем более, что оно уже было предуведомлено о печальных обстоятельствах его перевода из полка в полк. Да и кто любит слишком осведомленное начальство?

Впереди покачивался в седле, опустив голову, Сергей Петрович. Следом – Паризьена, так и норовя сбоку заглянуть ему в лицо. Но нарушить раздумье синеглазого гусара она не решалась.

Даже Ешка и Мач не перебрасывались шуточками. Все словно берегли тишину вокруг командира.

Первым почувствовал неестественное молчание сам Сергей Петрович. Он повернулся к эскадрону – и широкая улыбка раздвинула ему губы, пытаясь смягчить маской бесшабашного веселья острые черты осунувшегося лица.

Смотрела Паризьена в это лицо, затаив дыхание, и если бы произнесли милые губы: «Иди за меня на смерть, Адель!», то она и пошла бы. Такая острая жалость разрывала изнутри сердце. Смотрела она – и казалось ей, что прибавилось седины в пепельном чубе, что совсем побелели виски… а лицо так и остается вечно-молодым…

Изрядно грустно было Паризьене, а резкая зубастая улыбка Сергеева еще более грусти прибавила.

– Ну, что ж вы, други, приуныли? – спросил гусар. – Что за панихида? Кого оплакиваете? Бодрее, други! Вот песню бы… Ага, вспомнил!

Недоумение отразилось на всех лицах при виде этакой бодрости. Но препятствовать Сергею Петровичу не стали. Каждый про себя решил, что при сердечной хворости песня может получше лекарства послужить.

– Я слышу голос громкой славы! Бегу, лечу на бой кровавый! – вдруг что есть мочи завопил Сергей Петрович.

С ближайшего куста сорвалась стайка воробьев и в панике улетучилась.

Кони присели на задние ноги.

Эскадрон ошалело уставился на командира, причем рот Мачатыня сам собой открылся от изумления, бедняжку Адель передернуло, как от вида призрака, а Ешка весьма натурально изобразил гримасу зубной боли и даже тихонько зашипел при этом.

Каждый час эскадрон обнаруживал в своем командире все новые достоинства, но, видно, пришел черед и недостатков. Природа, увы, совершенно обделила красавца гусара музыкальным слухом, да и голосом соответственно, о чем сам он и не догадывался.

– Кланусь пузом святого Гри! – выдохнула Адель. – Серж, ради Бога, что это было такое?

– Это из оперы! – гордо отвечал Сергей Петрович. – Ты полагаешь, только у вас в Париже опера имеется? Я, будучи в Петербурге, сам видел на театре «Днепровскую русалку» и «Илью-богатыря»! Так-то! Оттуда и песня сия!

И он опять с удовольствием завопил, а физиономии эскадрона мгновенно свело, как от неспелого крыжовника, и кони, кроме привычного Аржана, отступили к обочине. А тому и отступать было некуда.

Видя, что боевой марш навеял на эскадрон странное настроение, Сергей Петрович решил исполнить что-нибудь попроще.

– Я младенька, весела, весела, а была бы веселей, веселей!.. – старательно вывел гусар.

– Серж! – не выдержав, застонала Адель. – Серж, я тебя у-мо-ляю!..

– Кабы мне, младой, подрость поскорей, и дружка бы я себе нажила! – мужественно завершил куплет Сергей Петрович. Пока он вспоминал следующий, все некоторое время хранили потрясенное молчание, лишь копыта постукивали.

– А была там еще такая ария, – гусар вновь вознамерился петь, но Паризьена уже пришла в себя. При всех своих нежных чувствах к Сергею Петровичу она уразумела, с каким неугомонным вокалистом свела ее судьба. Меры следовало принимать немедленно, ибо Паризьене пришла в голову жуткая мысль – ведь за такие вокализы человека и разлюбить недолго!

А своей любовью к Сергею Петровичу, при всей ее безнадежности, Адель дорожила, поскольку в бродячей, полной опасностей жизни эскадрона главным было то, что нечаянно связало вместе эту несусветную четверку – дружба ли, любовь ли, надежда ли… Да и в прежней походной жизни самой Паризьены ничего более прекрасного, яркого, пылкого и нежного не имело места…

– Нет, милый друг! – решительно пресекла она Сергееву попытку. – Нашел место для арий! На марше и песни должны быть походные.

– Могу и походную! – воскликнул Сергей Петрович.

– Да и я бы спел! – перебил его Ешка. – Только пусть научат! А ты, Мач?

Парень задумался на мгновение.

– На войну идя, оставил в колыбели я сестрицу… – негромким и чистым голосом пропел он. – На войну идя, оставил в колыбели я сестрицу… А с войны придя, увидел вышивальщицу-девицу… А с войны придя, увидел вышивальщицу-девицу…

Он старательно повторял строки, как если бы с ним песню кто-то подхватывал, и она не становилась оттого хуже, наоборот – в ней прорезалась особая печальная прелесть, прелесть безнадежности.

– Матушка моя, скажи мне, матушка моя, скажи мне, кто же это, в самом деле? Кто же это, в самом деле?.. Это, сын, твоя сестрица, это, сын, твоя сестрица, что оставил в колыбели, что оставил в колыбели…

Адель громко вздохнула.

– Вышивальщица-сестрица, вышивальщица-сестрица, вышей знамя боевое, вышей знамя боевое! Вышей алым и зеленым, вышей алым и зеленым – и расстанемся с тобою, и расстанемся с тобою…

Песня, хоть и негромкая, и не маршевая, несла в себе страшноватую правду – уходя на войну, можно не только пасть там красивой смертью, можно и поселиться на войне, жить там себе да жить, беспокоясь лишь о том, чтобы врагов надольше хватило. Но Мач еще не понимал этого. Он и на вечную войну был сейчас согласен! И только пролетел закоулками памяти да сгинул тоненький голосок его малышки-сестрички…

Слушая эту песню, эскадрон притих и настроился на минорный лад.

– Хорошо, да не то, – вздохнул гусар. – Паризьена, а ты знаешь подходящую песню?

Паризьена закусила губу.

Это было ей обещано когда-то – она уже ехала на гнедой кобылке по солнечной дороге, она уже смотрела в синие глаза и запевала песню! И сейчас она узнавала все – интонации голосов, запахи и краски. Как будто оказалась она тут, на краю цивилизованной Европы, лишь затем, чтобы пропеть славную песню времен своего детства.

Песню, рожденную от чистого сердца и угодившую на службу к негодяям… впрочем, об этом Адель старалась думать пореже… а то бы получилось, что бесполезно была пролита кровь под эту песню, кровь тех, кого маркитантка любила и теряла, любила и теряла…

Кто наобещал ей эту лесную дорогу, чей приказ она сейчас выполняла – Паризьена не могла ни понять, ни вспомнить. Да и вообще нечего было ей вспоминать, не оказалось у нее в тот миг прошлого, а на свет она появилась из глубины повозки, привлеченная шумом стычки, чтобы увидеть синие глаза!

И Адель, не пытаясь что-либо понять, просто запела.

– О дети родины, вперед, настал день нашей славы! – негромко и отрывисто пела она.

От мелодии, точно пронизанной вспышками света, подтянулись всадники и резвее пошли кони.

Все четверо наездников ехали сейчас почти что в ряд. Паризьена повернулась к Сергею Петровичу и изумилась – никогда еще синеглазый гусар не смотрел на нее с таким восторгом, но от этого ясного взгляда на миг стало ей страшно – столько было в нем пронзительного, сумасшедшего, светлого блеска.

Если бы она взглянула в другую сторону – то увидела бы ту же самую сумасшедшинку в глазах Мача. Как будто песня была ключом от тайной дверцы в глубине души, и сейчас Паризьена выпустила на свет Божий два пламени, два прекрасных безумия…

– К оружию, граждане, смыкайтесь в ряды! – продолжала Адель все громче и громче. И далекое эхо, проснувшись, откликнулось, и кони выступали весело, и Мач, не зная слов, но обладая природным слухом, непостижимым образом уже подпевал. Один Ешка хмурился – что-то ему в этой вольной песне было не по нраву.

– Что это за песня? Что это за песня?!. – нетерпеливо спрашивал Сергей Петрович, норовя заглянуть Адели в глаза.

– Марсельеза! – быстро, между двумя строчками, ответила Адель, и последний куплет пропела уже в полный голос, с такой яростью, с такой гордостью, что залюбовались ею и Сергей Петрович, и Мач, а о Ешке и говорить нечего – цыган даже в стременах привстал, всем телом потянувшись к Паризьене.

– Вот какая это песня! За такую песню и умереть было не жалко! – воскликнула Адель. – Слышали бы вы, как ее пели марсельские батальоны…

– Не жалко! – весело согласился Сергей Петрович. – Как это? О дети родины, вперед, настал день нашей славы, тиранов рать на нас идет?.. Ну, точно – про нас! Дай-ка, попробую…

– Да понимаешь ли ты, что это за песня? – торопливо спросила Адель, пока Ешка и Мач в испуге осаживали коней, стремясь оказаться подальше от неукротимого певца.

– Говори! – приказал гусар.

– О-о, это целая история… Когда-нибудь даже дикие народы где-нибудь в Австралии, услышав слово «Франция», скажут: «Знаем, это та страна, где поют Марсельезу!»

И, чтобы Сергей Петрович со всей гусарской неуемностью не принялся осваивать мелодию этой прекрасной песни, Адель заговорила, стараясь и голосом, и жестами поглубже увлечь командира.

Она рассказывала историю песни – и в то же время чувствовала, что напрасно она это делает, уж слишком беззаветно смотрели ей в глаза, едва не вываливаясь из седел, и красавец гусар, и коренастый деревенский паренек, которого гусар подобрал непонятно где и уже успел к себе привязать.

Тропа в который уже раз вывела из леса на большак, и Мач, выехав, убедился, что нет ни конного, ни пешего, и свистнул эскадрону – о дети родины, вперед! И эскадрон, переправившись через большак, в который уже раз скрылся в лесу…

Наконец географические познания Мача истощились. Так далеко за дровами он еще не забирался.

А тут и дорожка раздвоилась – прямо вперед и налево вверх. Велели Пичуку остановить кибитку – и отправились вчетвером на вершину холма.

– Произвести рекогносцировку! – красиво и загадочно сказал Сергей Петрович. Ешка старательно повторил длинное слово. Пять раз. И в самый последний получилось почти правильно.

Адель прекрасно видела, что цыган ради нее старается. Но не могла ему простить обмана с кибиткой.

Оказалось – очень вовремя выбрался эскадрон на рекогносцировку. Если бы он опрометчиво выскочил из лесу на очередной большак, то столкнулся бы с вооруженным неприятелем.

С вершины холма эскадрон смотрел, как по дороге неторопливо продвигается конный отряд – впереди командир, потом рядовые, а за ними три телеги.

– Фуражиры, – коротко определил Сергей Петрович. – Ну, что будем делать?

– Оставим в покое, – первой высказалась Адель. – Пока…

– Ну их! – буркнул Ешка. – Семь человек, да еще возчики на телегах!

А Мач спросил, что такое фуражиры.

– Я ведь уж растолковывал тебе! Забыл, что ли? – прямо расстроился Сергей Петрович.

– Так это они у нас крупу увезли? – сообразил парень. – Выходит, они грабить крестьян поехали?

Он умоляющим взором уставился на гусара.

Тот вздохнул и развел руками.

– На войне как на войне! – поняв пылкое желание парня, вмешалась Паризьена. – Одни воюют, другие их кормят. Иначе не получается. Пропускаем фуражиров и едем дальше. С нами же дети!

Ешка закивал. И он же первый уловил, когда быстренько перебрались через большак, стук копыт, летевший навстречу по лесной дорожке.

Выскочить на большак было уже невозможно – за всадниками тащилась цыганская кибитка. Она захватила всю ширину тропы и постоянно задевала о деревья.

Адель послала Фортуну грудью прямо в кусты, успев при этом маневре прижаться щекой к лошадиной шее и спрятать голову под локоть. Бойкая лошадка, не обращая внимания на ветви, хлеставшие по бокам и ее, и всадницу, живенько исчезла в густой зелени.

Ешка осадил своего вороного жеребца, и тот, попятившись, продавил сплошную стену кустарника задом. Цыгану вовсе не улыбалось объясняться с кем бы то ни было по поводу жеребца.

Сергей Петрович одним движением колен заставил Аржана принять вбок, а сам достал пистолет.

А Мач просто остановил лошадь, и через минуту его догнала кобыла, впряженная в повозку, которой правил Пичук. Кобыла взяла чуть вправо и остановилась ноздря в ноздрю с лошадью Мача.

– Двое… – прошептал гусар. – Ну, с Божьей помощью!..

Но когда эскадрон увидел вылетевшего навстречу противника, то и гусар, и Мач, к большому удивлению прочих бойцов, дружно расхохотались.

– Добро пожаловать, сударь! – воскликнул Сергей Петрович. – Экая у нас с вами военная судьба!

Из кустов высунулась голова Фортуны, еще шаг – и показалась удивленная всадница. Но, хотя драки вроде не предвиделось, Адель все же держала пистолет наготове.

– Добрый день! – отвечал изумленный баварец, натягивая поводья, причем его заводной конь проскочил вперед и был остановлен оглоблей кибитки.

– Далеко ли путь держите? – вежливо осведомился гусар.

– Из Митавы в Якобштадт, – уже не делая из маршрута особой тайны, отвечал баварец. – А вы, я гляжу, с пополнением?

Сказано это было как бы простодушно, и все же с особым ехидством.

– Гляжу, и местное население у вас служит, и цыганский табор вы завербовали, и даже вот чисто французское личико… Не войско, а вавилонское столпотворение! – продолжал баварец. – Не хватает лишь китайцев и эфиопов.

Сергей Петрович раскрыл рот. У пленного оказалась прямо удивительная память.

Адель поняла, что гусара только что поддели, и поддели здорово. Так что пора спешить на помощь.

– Если вам угодно будет обождать, я приготовлю письменную реляцию, – пообещала она. – О составе нашей партии, ее диспозиции, боеприпасах, маршрутах и так далее! Нужны ли вам родословные всего состава, или хватит геральдических древес командира с адьютантами?

– Ваша родословная сомнений не вызывает, – баварец весело поклонился. – Только парижанки после двух месяцев похода сохраняют такую свежесть! Стало быть – по прямой линии от Евы.

– А вот вашу я произвела бы по прямой линии от Ноева ковчега! – отвесив этот сомнительный комплимент, Адель все же улыбнулась. Невзирая на обстановку, симпатичный офицер за ней явно ухаживал.

Мач и Ешка переглянулись. Непонятно было – берут они наконец баварца в плен, или же ведут светскую беседу.

Баварец же поглядывал на эскадрон без всякого страха, даже весело. Краснощекое круглое лицо с неизбежными подкрученными усами, с вьющимся клоком светлых волос на лбу, было бы вполне заурядным и подходящим для бравого вояки, любимца провинциальных дам, но взгляд… уж больно он был насмешливым…

– Насколько я понимаю, вам все еще не удалось выйти в расположение своих частей, – с некоторым сожалением обратился он к Сергею Петровичу. – Ну, видно, на роду вам написано присоединиться к нашему корпусу. Повторяю свое прежнее предложение…

Гусар сверкнул на него синими глазами.

Он бездарно проболтался по Курляндии целую вечность, не нанеся никакого урона врагу, да и теперь не столько воевать собирался, сколько переезжать театр военных действий в цыганской кибитке, и баварец, умышленно или неумышленно, коснулся больного места! Скорее всего, что умышленно…

– Мач, обыщи пленного! – в голосе гусара была внезапная злость. – Бумаги, кошелек! Ну, как положено!..

– Не может быть, чтобы я ошибся… – и баварец поглядел на гусара с подозрительным интересом.

Адель покосилась на командира. У того уголок рта под усами нервно дернулся. Очевидно, ему еще никогда не приходилось отдавать приказ об обыске.

Мач тоже не знал, что это за процедура такая.

Он подъехал к баварцу – и тот, видя полнейшее недоумение на лице парня, вынул из-за пазухи четыре конверта, достал кошелек, а в довершение извлек из седельной кобуры сверточек.

Мач довез письма до гусара, сидевшего в седле неподвижнее конной статуи государя императора. Сергей Петрович взял конверты, уставился на первый – и непроизвольно скроил изумленную гримасу.

– Это что еще за каракули?!.

– Давай сюда! – Адель выхватила письма. – Клянусь пузом святого Гри… По-китайски, что ли?

Ешка тоже сунул между ними нос и пожал плечами так, что они взлетели выше ушей – как если бы и он умел читать!

И все трое с недоверием посмотрели на баварца.

– Нет, это вовсе не тайнопись, мадмуазель, – сказал тот. – Позвольте…

И прочитал внятно:

– Лейтенанту Хансу Шмидту, его величества седьмого уланского полка… Продолжать?

– Не надо! – сердито отвечала Адель. – Ну и почерка у этих колбасников…

– Вы что же, почтмейстером войсковым служить изволите? – вмешался Сергей Петрович.

– Да нет, конечно! – баварца все больше развлекала эта диковинная и бестолковая компания. – Просто я ехал с поручением в Митаву. А возвращаясь, прихватил вот эти письма для господ офицеров. И можете обыскать меня с ног до головы – ничего более серьезного не найдете.

При этом он более чем лукаво подмигнул Паризьене. Как если бы предлагал заняться таким обыском именно ей.

– А в свертке что? – спросил гусар у Мача.

– Пахучее что-то.

– Мыло, если угодно знать. То, чем смывают пыль с физиономии, – объяснение баварца адресовалось, естественно, не только Мачу, но и Ешке с притихшими цыганятами.

– Моется тот, кому чесаться лень! – сразу же нашелся Ешка, и весь эскадрон посмотрел на цыгана с благодарностью.

– Коли вам угодно опять сбрасывать меня с лошади и разоружать, то поторопитесь, – попросил баварец. – Я и так застрял в Митаве на два лишних дня.

– Вот заводную лошадь мы у вас возьмем, – помолчав, сказал Сергей Петрович. – Мач, пересаживайся! Забирайте ваше имущество, сударь.

– Постой, Серж! – вдруг воскликнула Адель. – Пусть еще покажет свой кошелек!

– Ты, часом, не спятила? – возмутился Сергей Петрович. – Мы не разбойники с большой дороги, чтобы шарить по кошелькам!

– Клянусь пузом святого Гри, этот господин не понесет ущерба, – и Адель требовательным жестом протянула к баварцу руку.

Тот покорно отдал Паризьене большой вязаный кошелек.

Она высыпала на ладонь содержимое, но сразу же разочарованно поморщилась и вернула пленному деньги вместе с кошельком.

– Что сие означает? – удивился Сергей Петрович.

– Что ты у него искала? – вмешался Ешка.

– Это не золото, золота она не тронула, – заметил Мач.

Баварец с интересом взглянул на Паризьену – и вдруг расхохотался.

– Мы в полку этой хворью уже переболели! – заявил он, и странные его слова были Паризьене совершенно понятны.

– А мне вот любопытно, – призналась она. – С одной стороны, хочется поймать нашего маленького капрала на вранье, а с другой – кто же от таких денег откажется?

– Это уж вещи взаимоисключающие, – подняв указательный палец, нравоучительно произнес баварец. – Либо – вранье, либо – денежки.

Адель вздохнула и насупилась.

– А жаль… – буркнула она.

Сергей Петрович поглядел на Ешку – может, тот что-то понял? Но цыган старательно чесал в затылке.

– Так что же ты искала, да не нашла? – осведомился Сергей Петрович.

– Пятифранковую монету, – призналась Адель. – Всего-навсего… Если кому из вас такая попадется – тащите ее мне, я разберусь. Знаете, такая большая, увесистая?

– Я тебе и побольше принесу, только позволь! – шепнул Адели Ешка. Она усмехнулась.

– Пять франков – разве это много? – удивился Сергей Петрович. А Мач – тот просто смотрел во все глаза, приоткрыв рот.

– Совсем немного, – успокоила его Адель. – Но пятифранковая монета стоит куда дороже, чем просто пять франков. Вот господин…

Она повернулась к баварцу.

– Господин Бауман, – представился тот и достойно поклонился. – К вашим услугам!

– Поручик Орловский! – выпалил Сергей Петрович и добавил не менее солидно: – К вашим услугам!

– Господин Бауман не даст соврать.

И Адель с баварцем как-то особенно хитро переглянулись.

– А нельзя ли говорить внятно? – наконец рассердился Сергей Петрович.

– Можно, мой командир! – браво отрапортовала Адель. – Докладываю – восемь лет назад наш дурак император велел выпустить в обращение эти самые монетки и не присмотрел за этим делом. Вот какой-то болван и распорядился изготовить их величиной с колесо!

– Вот такие, – показал пальцами господин Бауман, и это было хоть не с колесо, но все равно внушительно.

– Ну, они так и остались лежать в банках. Кому охота таскать с собой такую тяжесть? Тогда император придумал, как исправить положение. В одну такую монетку вложили – знаете, что? Чек на пять миллионов франков! Найдешь – предъявляй в банк и получай денежки!

– Пять миллионов? – воскликнул потрясенный гусар.

– Клянусь пузом святого Гри! И вообрази, мой командир, какая за этими монетками пошла охота! И сколько же их расковыряли почем зря!

– Но странно, однако, что в Пруссии французские деньги в ходу, – заметил Сергей Петрович. – Своих у вас разве не хватает?

– Во-первых, французы расплачиваются с нашими купцами и крестьянами своими франками и наполеондорами, – объяснил Бауман. – А во-вторых, это как-то надежнее. Проклятый корсиканец лет пять назад выпустил невесть сколько фальшивых денег – и немецких, и австрийских, и Бог весть каких еще. Помяните мое слово – вскорости окажется, что он и российских заготовил мешками!

– Насчет надежности французской монеты спросили бы у меня, – перебила его Адель. – Англичане в Испании тоже теперь чеканят фальшивые наполеондоры. Так что с ними – поосторожнее.

– Вот это скверно! – воскликнул баварец и со вздохом коротко поклонился француженке: – Благодарю…

– Было бы за что! – фыркнула Адель.

– А теперь, может быть, вы отпустите меня? – осведомился господин Бауман.

– Да что с вас возьмешь! – рассмеялся Сергей Петрович. – Езжайте уж, да впредь не попадайтесь!

– А позвольте полюбопытствовать, – не хуже, чем в светской гостиной, начал баварец, – всегда ли я смогу обнаружить вас при нужде в этом самом месте?

И скосил при этом глаза на Адель.

Она приосанилась в седле и прищурилась со значением.

– Ведь, насколько я понимаю, вы, сударь, разъезжаете по здешним лесам неспроста? – продолжал баварец.

Гусар приосанился.

– А как вы полагали? – многозначительно спросил он.

– Слыхивал я про некого русского офицера, который пробрался в расположение черных улан, собрал сведения, угодил ненадолго в плен – да и был таков… – с намеком произнес господин Бауман.

Сергей Петрович молча, но с победной улыбкой подкрутил левый ус.

– Русские лазутчики всегда славились отвагой, – добавил баварец, вкладывая в слова не только восхищение, но и зависть. – Я полагаю, немало русских офицеров оставлено в нашем тылу, чтобы возглавить местное население… Ведь местное дворянство наотрез отказалось в свое время собирать и вооружить народную милицию.

Таких подробностей гусар не знал. Но признаваться в этом никак не мог.

– Ну вот видите, сударь, вы же сами все прекрасно понимаете… – ловко вывернулся он.

– Возможно, настанет день, когда мы будем друг другу полезны, – туманно сказал баварец. – И надо бы позаботиться о надежной связи. Мне бы очень хотелось, чтобы такой прекрасный день поскорее настал…

Гусар переглянулся с маркитанткой, цыган – с Мачем.

В ожидании ответа господин Бауман смотрел именно на Адель.

– Видите дуб? – подумав, спросила она. – На повороте? Дерево приметное. До первой развилки легко достать с седла. Если будет угодно черкнуть записочку – тут она нас и дождется. И дождик ее не тронет.

– Весьма разумно, – одобрил господин Бауман. – Стало быть, честь имею!

И ускакал, не оглядываясь.

Адель долго глядела ему вслед.

– Держу пари – не позднее, чем послезавтра записочка будет меня ждать! – воскликнула она. – Клянусь пузом святого Гри!

И победоносно обвела взглядом эскадрон.

Ешка недовольно хмыкнул.

Мач попросту разинул рот. Он и вообразить не мог, что на войне мужчины домогаются женщин еще решительнее, чем в мирное время, потому что не знают, сколько им еще часов отпущено.

Гусар посмотрел на Адель с интересом.

То, что Ешка всячески подбивал под красавицу клинья, ему, разумеется, было известно. Но Ешкины амурные подвиги были как бы недостойны гусарского внимания. Зато интерес офицера, хоть и вражеской стороны, неприятно задел гусара – чего маркитантка и добивалась.

– Нас к тому времени тут уже не будет, – неожиданно сердито сказал Сергей Петрович.

– А где же мы будем? – невинно осведомилась Паризьена. – Разве мы не обретаемся в здешних лесах с неким тайным поручением? Не возглавляем местное население?

Эскадрон уставился на маркитантку – как будто не она разрабатывала план гусарского путешествия в цыганской кибитке!

Сообразив, Ешка хлопнул себя по лбу.

– Ну и дура же ты! – напустился он на Адель. – Нашла перед кем хвостом вертеть! Вот оставит он свою дурацкую записочку, а ее никто не заберет! Он и догадается, что мы к Риге подались!

Адель так улыбнулась цыгану, что Мачу прямо-таки лязг зубов почудился.

– Да если бы я его не отвлекла, он бы уже теперь обо всем догадался! – крикнула она. – С вами, господа, только бисерные кошельки низать! Если командир не может военную хитрость выдумать, приходится мне! А потом все вы еще и недовольны! Если этот дурак принял командира за лихого разведчика – то и замечательно! А вот если он сообразит, что наш маленький Серж просто-напросто никак не может унести ноги из захваченной неприятелем провинции – то довольно послать за нами дюжину тех же черных улан!..

– Будет! – яростно прервал ее Сергей Петрович. – Сделаем вот что. Когда фуражиры поедут обратно, нападем, спешим, захватим лошадей, возьмем провианта сколько надо и уйдем лесами! Селяне, я полагаю, и сами с радостью сообразят растащить остальное продовольствие! И свалят все на нас! Тогда будет видимость, что нас тут много, что мы собираемся и далее беспокоить врага наездами, что мы посланы… посланы…

И он задумался, соображая, кто из воинского начальства может послать гусарского поручика разбойничать в курляндских лесах.

– Сергей Петрович! – восторженно завопил Мач. – Как здорово!

– Спятил… – пробормотала ошарашенная Адель. Она уже поняла, что произошло. Гордый гусар не вынес ее упрека. И решил показать на деле, чего он стоит. А дело Сергей Петрович знал только одно – сабельный бой…