Текст книги "Хранитель клада"

Автор книги: Далия Трускиновская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

И начал вытаскивать из каких-то прорех зеленые доллары. Набрав пачечку, он выровнял ее и шлепнул на стол.

Тем временем Бурый совершал какой-то странный маневр – он перемещался лицом к стене, стараясь не попасть никому на глаза.

– Опять баксы… – прошептала потрясенная дура.

– Не нравится? Схожу поменяю.

Дед, взяв пачечку, направился было к двери, но дура повисла на нем, как черт на сухой вербе.

– Никаких поменяю! Я вас лечить буду!

Тут Бурый незаметно и совершенно бесшумно проскользнул в туалет.

Мне это сильно не понравилось. Конечно, я могу принять свои меры… Но сперва неплохо бы понять, что он затеял!

– А как же я? – еле сдерживая рыдания, спросила Лиза. Моя дура набиралась разума не по дням, а по часам.

– Радость моя, вы сейчас разволновались, пойдите погуляйте, потом придете, спокойненько все обсудим, может, до чего и договоримся.

– Во сколько?

– Я раньше чем за два часа не управлюсь, – подумав, сказала бывшая дура, а ныне – почти умница. Нельзя же называть дурой женщину, которая помогает мне спасти заветный сундучок.

– Хорошо, я приду, – кротко пообещала Лиза.

Я мог спорить на два талера, что она, вернувшись, обнаружит запертую дверь и бумажку «Салон по техническим причинам закрыт».

– И давно сифонит? – деловито спросила моя дура подозрительного деда.

– С первой мировой.

Она не удивилась, не ужаснулась. Я заметил: первый признак глупости – отсутствие интереса к истории. Дед мог бы преспокойно сказать, что дырка у него осталась с франко-прусской войны, и для моей дуры это бы тоже сошло.

– И только сейчас пришли? – преспокойно полюбопытствовала она. – Знаете, клиент, если у вас столько лет сифонило – и ничего, то, наверное, вам так надо. Карма у вас такая. Чтобы сифонило. Сейчас порчу с вас сниму, карму вам почищу, и это… магическую защиту поставлю. Оберег-то есть.

Она достала из холодильника яйцо и разбила его в стакан. Потом развернула деда спиной к себе, а чашку поставила у его ног.

– Это для чего?

– Порчу снимать буду. Сорок осиновых веток ломать. Осины, правда, в городе не достать, но я читала – спички тоже годятся, их из осины делают.

Она отыскала коробок и отсчитала на столе сорок спичек.

– И что, не будет сифонить? – с сомнением спросил странный дед.

– Дырка затянется. Не сразу, но затянется. Стойте спокойно, клиент. А то яйцо опрокинете. Ну, начинаем.

Несколько секунд она помолчала, собираясь с духом. Я устроился на табурете поудобнее – никогда не видел, как снимают порчу спичками. Дверь туалета приоткрылась, в щели возник глаз Бурого – ему тоже было очень интересно.

Наконец моя дура вздохнула, выдохнула, всем видом показала, что впала в священный транс, и затянула нараспев, ходя при этом вокруг деда и бросая ему под ноги разломанные спички:

– Червяк в земле, камень в золе, лицо в зеркале! Яйцо в гнезде, крест на стене, порча не на мне, Божьей рабе Марье, не на рабе… Клиент, как вас по имени?

– Вла-ди-лен, – внятно и с большим самоуважением ответил дед.

– Владимир Ильич Ленин. Тогда она опять заголосила:

– Порча не на мне, рабе Владилене, не в его руках, не в его ногах, не в головах, не на груди, не спереди, не сзади…

– Дырка у меня вот тут, – попытался подсказать дед. – И сифонит.

Но она пребывала в творческом экстазе.

– Не он отпет, не в нем сто бед, нет в нем лиха, у покойного в сердце тихо…

Тебе бы такое «тихо», подумал я. Вот как раз у тех, кто жив после смерти, тревог и хлопот поболее, чем у вас, пребывающих в плоти телесной! Взять хотя бы меня. Сижу и беспокоюсь, не собьют ли тебя, дуру мою, с толку Лиза и Бурый, не уговорят ли сделать проклятый зазыв с того света!

– А в груди раба Владилена сердце бейся, кровь по жилам лейся!

– возгласила она торжественно. Возможно, действительно верила в свои затеи.

– И дырка! – напомнил дед.

Я бы на ее месте послал этого деда известным мужским образом. Но она старательно показывала, что пребывает в целительском магическом трансе, и потому не могла отвлекаться.

– И дырка – заткнись! – приказала она. – Как я, Марья, ветки эти ломаю, к ногам раба Владилена кидаю, так я и делом своим, и словом своим порчу снимаю!

Она принялась выписывать руками перед дедовым лицом всевозможные вензеля, плюнула направо и налево, подхватила чашку с яйцом и с криком «аминь, аминь!» кинулась к туалету. Там и столкнулась с Бурым. Но ей это сгоряча не показалось странным.

– Пустите, я порчу на яйцо свела, его в унитаз надо! – закричала дура и скрылась в туалете.

Порчу на яйца не сводят, а напускают. Я хорошо помню. Это была ее очередная глупость – и я все равно не мог спорить. Оставалось промолчать. Странно было, что дед тоже молчит, не напоминая больше про свою дырку.

Спустив яйцо в унитаз и вымыв чашку с порошком, дура моя несколько успокоилась и тут лишь сообразила, что Бурому в туалете – не место. Но вспомнить, когда именно он исчез, она не могла. И потому спросила прямо:

– Погодите, а вы откуда взялись?

– Интересно было, остался, – так же прямо ответил Бурый. – Ну что, батя, как дырка?

Дура моя сразу всполошилась:

– Клиент, не уходите, сеанс еще не окончен, я вам обереги поставлю, потом карты раскину на прогноз лечения!

Дед молчал.

Он вообще был монументален, а теперь и лицо стало совершенно каменным. Я бы не удивился, если бы он помер и остался стоять, как памятник самому себе – дед был именно из той породы, которая на это способна.

– Ой… – сказала дура, которой, кажется, пришла в голову эта же самая мысль. Бурый – и тот забеспокоился.

– Батя, ты чего? – позвал он. – Подай голос!

Дура кинулась к деду, заглянула ему в лицо, а дальше была целая пантомима: она протянула к его щеке палец, прикоснуться побоялась, отдернула, и так три раза подряд, прежде чем додумалась завопить:

– Ой, мама дорогая! Он помер!

– Ты чего, сдурела? – спросил Бурый.

Судя по спокойствию, ему приходилось иметь дело с разнообразными покойниками. Теперь взялся за дело он – подошел, постучал по жестяному тазику, прислушался, заглянул деду в тупые буркалы, помахал рукой перед лицом, прислушался к дыханию и наконец оттянул веко.

– Ну что? – прошептала дура.

– Да он вроде спит…

– Как это – спит? Не может он спать!

– Да спит же!

– Так разбудить надо!

– Ты усыпила – ты и буди.

– А как?

Она устремилась к столу на колесах, вытащила папки, вывалила истрепанные листки и тетрадки, порылась в них, вряд ли понимая, что там написано. И наконец замерла в полной растерянности, а потом произнесла так, словно все, обещанное Апокалипсисом, явилось в наш подвал разом:

– Мы этого на курсах не проходили!..

Тут даже мне стало жаль бедную дурочку. Она стояла, опустив руки, такая беззащитная, такая потерянная!.. Если бы я не знал женщин, то сейчас пролил бы слезу умиления над моей дурой. Они не проходили! Так говорят маленькие девочки, искренне полагая, что незнание способно оправдать человека, а меж тем был у меня судебный процесс, где вся склока разгорелась именно вокруг возможности или невозможности для обвиняемого знать определенные обстоятельства…

Я неожиданно для себя погрузился в то воспоминание и упустил некий важный миг.

Когда я опомнился, Бурый уже стоял возле нее, лицом к лицу, и держал ее за плечи.

– Дурочка ты моя… – тихо сказал Бурый.

А она сама, сама прижалась к нему, как прижимается натворившая глупостей женщина к своему сильному, умному, непобедимому мужчине! Сама! К этому бревну неотесанному!

– Сделай что-нибудь, я его боюсь, – зашептала она, – он совсем спятил, дырка, говорит, дырка…

– Да все будет хорошо, проснется и уберется, ну? Какая ты у меня дурочка…

И он начал ее целовать, сперва – в лоб и висок, потом – в губы.

А она… она ему ответила… этому громиле! Этому тупому чудовищу! Тьфу! Глаза б мои не глядели!

Сидел, сидел, молчал, молчал, смотрел, таращился – высмотрел мою дуру! А она тут же и повисла у него на шее! Постыдилась бы – вон дед того и гляди проснется!

Выживать, выживать скорее, пока эта развратная парочка не натворила дел. Ловко он прибрал к рукам мою дуру, ох, ловко… Какое он имел право?! Пришел, потаращился – и схватил в охапку! Ну разве не последняя сволочь?..

Я должен их отсюда выжить!

В конце концов, это моя дура!

Я собрался с силами и запустил в стену электрическим чайником, потом – коробкой с картами. Деду это не помешало спать, а дуре и Бурому – целоваться. Я застонал от бессилия… ведь уговорит, теперь уж точно уговорит!..

Как легко, оказывается, было справиться с моей дурой…

Я ушел, я слонялся по всему дому, я рычал и бил кулаками в стены. Кулаки проваливались и попадали непонятно куда. Я понимал одно – от дуры пора избавляться раз и навсегда. Она развлекала меня, да, не спорю, я охотно смотрел на ее проказы… но сейчас…

Когда я вернулся, они уже ушли. Деда я заметил не сразу. Бурый уложил его на пол и прикрыл плотной скатертью – чтобы дед не простудился.

Я сел на свой табурет и, глядя на часы, дешевый будильник, стоявший на столе среди дурацких фигурок, камушков и свечек, думал – вот сейчас они наверняка поехали к нему домой, к ней нельзя, у нее взрослая дочка, матери от дочек такие дела скрывают. Потом она явится к себе как ни в чем не бывало и начнет готовить ужин. Прошло время ужина – и я, глядя на часы, думал, что сейчас моя дура ложится спать и блаженно растягивается на постели – приятно измученная и безмерно довольная, отложив все попечение о Лизе и ее затеях до утра…

Мне показалось странным, что Лиза не вернулась в подвал, чтобы договориться о церемонии зазыва с того света. Хотелось верить в лучшее, в мои-то годы, и я придумал, что она встретила умных людей, которые отговорили ее от этой блажи, или набрела на другой салон, где ее радостно приняли и обещали обслужить в наилучшем виде. Я утешал себя так – а сам помнил, что бродил по дому довольно долго, она вполне могла вернуться, и моя дура, млея в объятиях Бурого, назначила ей время этого мерзкого сеанса.

Давно мне уже не было так скверно.

Если я не придумаю, как их отсюда выставить, говорил я себе, они своими глупостями подманят какую-нибудь зловредную сущность. Говорил, говорил – и договорился! Мне сразу полегчало. Я понял, как с ними справиться! Я понял, как спасти драгоценный сундучок.

Заодно я бы навеки отвадил мою дуру от доморощенной бестолковой магии.

Все было именно так, как я и думал – Бурый уговорил ее вызвать для Лизы мертвого жениха или кем там этот господин ей приходился. Бурый стал ее хозяином, он уладил скандал с Анжелой, он уже заведовал всеми ее покупками!

На следующий день они примчались вдвоем, стали двигать мебель, умчались, дура вернулась, и сразу же Лиза привезла фотографию. Маша велела ей раздеться и надеть длинную белую рубаху, потом отвела в конуру с массажной кушеткой и приказала лежать тихо, не говоря ни слова.

– А скажешь хоть слово – все пропало, и он никогда больше не вернется, – пригрозила она. Лиза только кивала и смотрела огромными сумасшедшими глазами прямо в глаза моей дуре.

– Вот видишь, я ставлю на столик его фотку, рядом стакан воды, накрываю хлебом, – все это моя дура проделала с неимоверной торжественностью. – Всякое может случиться – ты, если чего, сбивай стакан и хлеб на пол, а я буду молитву читать!

Лиза с мычанием указала на дедовы ноги.

– Что-нибудь придумаем! – пообещала дура. – Вытащим его, старого черта… Только бы не помер… Ну, идем, я тебя уложу.

Они втиснулись в конурку.

Я был готов. Я облачился нужным образом. Если они будут проделывать свои дурацкие ритуалы перед столиком – замечательно! Там как раз очень удобное для моей выдумки место.

Вошел Бурый с большой сумкой. Оглядел салон, покосился на дедовы ноги. И вдруг улыбнулся. Его улыбка мне не понравилась. Я успокоил себя тем, что больше эту парочку никогда не увижу. Вспомнил, кстати, как недавно пели на улице: «Это есть наш последний и решительный бой!» Именно так. Я дам им бой.

Это мой дом. Им тут больше не быть.

Из каморки вышла моя дура и плотно прикрыла дверь.

– Тише говори, – предупредила она любовника. – Ей нужно сосредоточиться и представлять себе его таким, как при жизни, все вспомнить, как говорил, как ходил…

– Что еще требуется? – перебил он.

– Сорок свечек.

– Принес. Еще ты три метра черной ткани велела купить. Купил. Их куда?

Она заглянула в тетрадку.

– Тут написано – закрыть тканью портрет покойного.

– Так он же формата девять на одиннадцать. В шесть слоев, что ли?

– Ой, ну что я за дура! Нужно было его с самого начала закрывать! Я все перепутала!

Я только вздохнул. Я-то с ней два месяца промучился, а ему все эти радости еще предстоят!

– Не вопи, – одернул ее Бурый. – Ну, перепутала и перепутала.

– Ничего у нас не выйдет. Дух не захочет приходить. Еще и этот!

Дура показала пальцем на дедовы ноги.

– Сказал же – ночью вынесу и положу на трамвайной остановке.

– А если он и там не проснется?

– Значит, такая его судьба.

– Ты его хоть в холл вытащи, – жалобно попросила дура. – А то нехорошо. При постороннем духов не вызывают.

– Так он же все равно спит… – сказал Бурый, которому вовсе не улыбалось тащить куда-то эту восьмипудовую тушу.

– Тебе трудно, что ли? А если мы об него споткнемся? И все коту под хвост!

Дура остается дурой. Я видел, что ей очень не хочется проводить опасный обряд. И тем не менее она требовала от любовника, чтобы он убрал помеху в проведении обряда. Или я окончательно забыл, что делает с женщинами мужская ласка, или до сих пор не знал всей глубины дурости моей дуры.

– Вот это – аргумент, – согласился Бурый.

Он подхватил деда под мышки и поволок в прихожую, а дура, нагнувшись, семенила следом, пытаясь подхватить дедовы ноги. Потом она подобрала скатерть и хорошенько укутала лежащего на полу деда.

– Умница. Теперь его даже не видно.

От похвалы она просто расцвела. Должно быть, мою дуру очень редко хвалили. И тут же ей показалось, что теперь мужчину можно брать голыми руками. В мое время девиц хоть учили действовать исподтишка, а этой никто никогда не говорил, что нужно выждать подходящий момент. Возможно, она была не так уж виновата в своей глупости…

– Нет, все не так, все не так! Все неправильно! – воскликнула она, не боясь, что Лиза в каморке ее услышит. – Никакой дух не явится, зря ты все это затеял.

– Ни фига, выманим! – сказал Бурый и пустил в ход испытанное средство – обнял дуру и стал целовать. Она к нему прижалась и на несколько минут все забыла, но потом, к величайшему моему удивлению, все же вспомнила.

– Может, не надо, а? Это же прямая дорога в дурдом.

– Да что ты заладила – дурдом, дурдом! Не получится – значит, не судьба. Девчонку жалко! Знаешь, как это – когда не простилась? Вот у нас Наташка такая была, мужа убили, без нее похоронили, она рассказывала – во-первых, кошмары снились, во-вторых, муж во сне ругался, а она еще перед тем как-то по-глупому налево сходила…

– Ну так кто ж виноват? – на удивление разумно спросила дура.

– Я же говорю – по-глупому. Подружка стерва попалась, подпоила и к одному козлу в постель уложила. Стрелять таких подружек. Так Наташка ночью на кладбище бегала, мы за ней ездили, по всему кладбищу ловили. Прикинь – ночь, кресты торчат, на дорожке – два джипа, меж крестами фонари скачут, люди бегают, ор, мат… Ты что, хочешь, чтобы эта Лизка повадилась ночью на кладбище шастать? Там знаешь, сколько всякой сволочи водится?

– Не хочу, и в дурдом тоже не хочу.

Дура нашла самое подходящее время проявлять упрямство – все готово к обряду, и вдруг она вспоминает про дурдом! Бурый, очевидно, имел дело со множеством дур и знал, как их отвлекать от неподходящих мыслей. Он опять поцеловал любовницу в губы.

И пока они так баловались, снаружи все темнело и темнело. Близилось время, когда общаются с покойниками…

Тем временем Лизонька в одиночестве соскучилась. Она слезла с массажной кушетки и вышла в салон – босая, в длинной рубахе, с распущенными волосами. Если не знать, что пребывает в телесной плоти, так можно подумать, будто и она триста восемьдесят лет назад скончалась.

– Ты чего?! – закричала моя дура, выскакивая из прихожей. – А ну, обратно – и молчи, слышишь! Молчи, как рыба об лед!

Лиза показала на запястье левой руки. Я не люблю новшеств, но манера носить часы на руке мне симпатична.

– Ну, потерпи немного, пусть как следует стемнеет. Скоро уже, скоро, – тут дура до того раскисла, что даже поцеловала Лизу. – Иди, ложись, думай о нем, думай самое хорошее. Поняла?

Лиза кивнула и медленно ушла. Волосы у нее были красивые – спускались почти до талии. Давно я не видел длинноволосых и красивых женщин – дура не в счет, за ее глупостями и нелепой раскраской я просто не видел лица и не мог бы сказать, хорошо оно или нет.

– Ей ни есть, ни пить, ни говорить перед зазывом нельзя, – неизвестно в который раз повторила дура. – Вообще-то и мне тоже… Но иначе не получается…

– Да зря ты дергаешься, – скучным голосом утешил любовник. – Все у вас получится.

– Так ведь еще неизвестно, кто явится… – и опять же неизвестно в который раз она принялась рассказывать давнюю страшную историю. – Нас предупреждали – может явиться сам дух покойника, а может какая-нибудь нечистая сила – и будет врать, а потом от нее не отцепишься… Или сразу за собой утащит, или привяжется, понимаешь? А у меня опыта мало, я первый год работаю…

– Давно стемнело, – сказал Бурый. – И время самое то. Это же не обязательно в полночь?

– Ну что ты все лезешь не в свое дело? Надо по правилам, иначе дух не явится.

– Не все ли ему на том свете равно, у нас полночь или не полночь?

– Если ты такой умный – пойди погуляй. Это тебе не цирк, зрителей не надо.

И она вздохнула – очевидно, в ней проснулся страх. Бурый словно ждал этой минуты.

– Никуда я не пойду – мало ли что? Вдруг ты тоже голая ползать начнешь? Я знаешь что – я в туалете спрячусь. Если чего – вылезу. А Лизке этой скажи, что твой мужик домой поехал, пельмени варить. Ты не бойся – я с такими духами справлялся, что этот Лизкин для меня – тьфу.

Тут до меня наконец дошло – он тоже дурак! А два дурака – пара, и нечего мне изводиться, глядя на их дурацкую идиллию.

– А что? Это идея, – согласилась дура. – Ты там сиденье опусти и сиди. Лизке без тебя тоже как-то легче будет. А то будешь торчать, как зритель…

– Намучалась девочка. Может, ей после этого зазыва хоть немного легче станет.

– Это тебе не валерьянка. Ой! Ключи!

Она схватила со столика на колесах ключи и стала раскидывать их по салону.

– Для нечистой силы?

– Хоть бы не понадобились…

А вот ключики – это хорошо, подумал я. Их тут добрый десяток. Ключики я потом приберу. Они старые, они от давно погибших замков, так что мои будут ключики…

– Ой! День! Какой сегодня день?! – вдруг завопила дура.

– А что?

– Нужен женский!

– Восьмое марта, что ли? – спросил озадаченный дурак.

– Да нет же! Среда, пятница или суббота! Для зазыва нужен обязательно женский день, иначе не сработает!

– Так ведь мужика вызываем. Перестань, Машка, хватит. Пора за работу. Тебе что, совсем девчонку не жалко?

– Тебе зато слишком жалко.

Удивительно, что эта мысль вообще пришла ей в голову.

– Дурочка ты все-таки, – сказал дурак. – Вот за что я тебя люблю – за то, что ты такая вся ревнивая дурочка. Пойми, Лизке ведь немного надо – два слова всего сказать и его лицо увидеть. А это в любой день можно.

Дураки имеют занятную способность – изрекать свои глупости так уверенно, что человек разумный может в первую минуту поверить. А неразумный – тем более. Вот взять мою дуру – где-то ее чему-то учили, что-то в голове застряло. А пришел мужчина, склонил ее к разврату, и теперь каждое слово этого мужчины имеет больше веса, чем прежде полученные знания. Если она не полноценная дура, то я тогда не знаю, кого звать дурой.

Она ему поверила. Она знала, что может увернуться от обряда, вопя, что спутала дни, но мужчина сказал – и сомнений больше не осталось. В сущности, моя дура этим и была хороша – способностью слушаться мужчин. Вся беда в том, что она несколько лет жила самостоятельно и в придачу к собственной дури нахваталась всякой мистической.

– Ну, тогда… начинаем. Где кладбищенская земля? – спросила она.

– Вот, – ответил дурак и высвободил из сумки огромный черный мешок.

– Да ты с ума сошел! Ты что, все кладбище сгреб? Там же нужно…

– Ну, сколько?

– Ну, килограмм, ну, два… – растерянно сказала она. Я думал, добавит «мы на курсах этого не проходили».

– Стану я ради двух кило руки пачкать. Бери, потом еще пригодится. Да, и еще пятаков тебе наменял.

– Тоже целый мешок? – спросила дура и несколько успокоилась, когда дурак выгреб из кармана всего лишь горсть, правда, весомую горсть. – Клади сюда. Я сейчас начерчу круг, а ты давай прячься. Время позднее. Работать так работать.

Бурый, положив мелочь на стол, обнял ее и поцеловал – почти по-человечески, как хороший муж целует жену при посторонних.

– Ну, иди, иди… – сказала она. – Если чего – я тебя позову.

Но в голосе было иное – что бы ни стряслось, звать не стану, потому что ты мой мужчина и тебя надо беречь. В хорошие бы руки мою дуру – цены бы ей не было…

– Ты, главное, не бойся. И знай – ты делаешь доброе дело. И очень нужное дело, – весомо сказал он. С его огромной каменной рожей это получилось весьма внушительно.

– Я всегда делаю доброе дело, – гордо ответила она.

Тогда Бурый спрятался наконец в туалете, а дура за руку вывела из конурки Лизу.

– Ты, главное, молчи! – приказала она. – Молчи, пока он не покажется. А потом только говори ему эти свои два слова. Поняла?

Лиза кивнула.

– Теперь нужно зажечь сорок свечек и поставить их на полу. Молчи, говорю! Я сама не знаю, куда их ставить, и в конспектах ни хрена нет! Куда поставишь – туда и ладно! Лучше вдоль стенки, а то мы их собьем.

Почти на четвереньках Маша вывела мелом на полу круг диаметром около полутора метров и даже не слишком кривой. Потом, поразмыслив, нарисовала еще один, вокруг первого, диаметром метра в два. Я только вздохнул – в юные годы побывал я в гостях у старика, который вызывал тени, и навеки запомнил, что круг чертят не мелом, а ножом по земле. Но ведь дуре непременно нужно проводить вызов в салоне – тут у нее амулеты, талисманы и прочая дешевая ахинея, в мои юные годы такое приобретали горничные из небогатых домов у бродячих торговцев.

– Так надежнее будет, – не слишком уверенно сказала дура. – Иди сюда, становись. Вот тебе шпаргалка. Лучше бы, конечно, наизусть, но, может, и по бумажке сойдет.

Она взяла черную ткань, которую притащил дурак, и стала драпировать портрет на столе.

Лиза тем временем утыкала свечками пол справа и слева от стола, взяла зажигалку – и вспыхнул первый желтый огонек. Когда их стало с десяток, дура выключила электрический свет и продолжила наставления:

– Если полезут злые духи – главное, воду с хлебом на пол скинуть и бежать. Так, что еще? Возьми кладбищенской земли в обе руки… Молчи! Сама вижу. Значит, так. Кладбищенскую землю будешь держать в одной руке, шпаргалку – в другой. Молчи! Землю – в левой… нет, в правой. Тогда бумажку – в левой. Погоди, я одну свечку повыше поставлю, а то ты ни фига не разберешь.

Дура прилепила свечку к краю стола, установила Лизу посреди круга, дала ей землю, сама встала рядом со свечой в руке и пятаками в горсти.

– Ну, давай, что ли… – прошептала она и быстро перекрестилась.

Я приготовился.

– Вызываю и выкликаю из могилы земной, из доски гробовой! – звучно заговорила Лиза. – От пелен савана, от гвоздей с крышки гроба, от цветов, что в гробу, от венка, что на лбу, от монет откупных, от червей земляных…

В дверях туалета появилась голова Бурого. Очень хорошо, подумал я, ему тоже полезно будет посмотреть.

– От веревок с рук, от веревок с ног, от иконки на груди, от последнего пути, от посмертной свечи… – старательно читала Лиза. – С глаз пятаки упадут! Холодные ноги придут по моему выкрику, по моему вызову!

Дура бросила пятаки об стену. Как раз туда, где я притаился. Попадание пятаков я ощутил – все-таки исковерканный обряд придавал предметам некоторую силу. Я невольно встряхнулся. Пятаки, прилипшие было, посыпались.

– Ой, мама дорогая… – прошептала дура. Она уловила момент подвисания монеток. Но Лиза ничего не поняла.

– К кругу зову-призываю, с кладбища приглашаю! Иди ко мне, раб Александр! Гроб без окон, гроб без дверей, среди людей и не среди людей.

– Ой, Лизка, перестань, прекрати, я боюсь! – вскрикнула дура. Но Лиза уже вошла в то состояние, когда море по колено.

– Сюда, сюда, я жду тебя! – потребовала она. – Слово и дело! Аминь!

Теперь нельзя было терять время. Я окружил себя белым свечением и выступил из стены. На мне был настоящий саван, я позаимствовал его из гроба невесты, которая умерла девственницей. Кладбище находилось как раз у городской стены, когда на месте моего дома ставили новый, прихватили порядочный кусок кладбищенской земли. Вот теперь все это и пригодилось.

Я знал, что белое сияние съедает всякие мелкие подробности, в том числе черты лица. Так что разоблачения я не боялся. Но моей задачей было перепугать обеих дур, чтобы впредь им неповадно было затевать безобразия в моем подвале, и я, точно направляя голос, завыл:

– У-у! Гу-у! Гу-у!

Подвал наполнился страшным гулким воем. Для полноты картины я принялся еще размахивать руками.

Дура моя в ужасе спряталась за Лизу. Бурый высунулся из туалета и тут же спрятался обратно. Но дверь не прикрыл полностью. Я знал, что он подглядывает в щелочку, и порадовался – впредь дурак не будет связываться с потусторонними силами и дуре своей не позволит.

– Господи, господи, иже еси на небеси… – забормотала дура. – Ой, не могу, забыла…

– Гу-у! Вау-у-у! Кыш, кыш! – изощрялся я.

Тут Лиза опомнилась.

– Сашка! Сашенька! – закричала она. – Сашка, милый, только одно слово! Ты куда деньги спрятал?!

Я окаменел. Разумеется, первым делом я подумал о своем сундучке. Какие еще в мире могут быть деньги?! А она продолжала бесстрашно вопить:

– Сашенька, только одно! Где кейс? В Москве у Кравчука, да? На даче? В Питере? Сашенька, только одно слово! Деньги где? Кому ты кейс отдал? Маме? Сашенька, только это, ничего больше! Я тебе памятник поставлю, большой, мраморный, как у Григоряна! Только скажи – где кейс с деньгами! Ты только кивни, Сашенька! В Москве, да? Нет? Саша, я без этих денег пропаду! Саша, мы же тебя не где-нибудь – на Южном кладбище похоронили, у тебя справа – Петраковы, и Толян, и Дениска! У тебя памятник будет выше Денискиного, я уже белый мрамор присмотрела, мне скульптора нашли! Ты только скажи – где кейс?!

– Ой, мама дорогая… – повторяла обалдевшая дура. – Ой, мама дорогая…

Я никак не мог понять, какое отношение имеет Саша к моим талерам.

– Саша, я тебя умоляю – где деньги? – взывала Лиза. – Тебе же больше не нужно, а мне…

– Как это – не нужно?! – возмутился я.

Голос мой наполнил весь подвал, он был воистину громовым. Лиза и дура, обнявшись, опустились на корточки. Но дура опомнилась первой.

– Бежим, бежим скорее! – крикнула она. – Пока он будет ключи собирать!..

Лиза съежилась, не в состоянии пошевелиться, поэтому она сама смахнула на пол стакан и хлеб, а потом ползком попыталась выбраться из круга.

Тут Бурый высунул голову из туалета.

– Стой, дура! – приказал он.

Главное было сделано – я их перепугал, обряд сорвался. Можно было гасить сияние. И в свете свечек собрать отражения ключей. Ключи, ключики мои! Чем больше – тем лучше! Какой-нибудь да откроет!

Перестав видеть меня, женщины немного успокоились. Но дура-то поняла, что баловаться с потусторонними силами ей не надо, а вот Лиза, уняв испуг, сразу пожелала продолжения:

– Маша, Машенька, давай еще раз!

– Ты с ума сошла? Да я чуть штаны не намочила!..

– Машенька, миленькая, это очень важно! Ты просто не представляешь, как важно! – и эта чертова блондинка стала вдруг ласкаться к моей дуре, как кошка.

– Еще раз?! Чтобы я совсем с ума сошла?!

Дура даже головой затрясла – крепко я ее перепугал.

Тогда Лиза отстранилась от нее и заговорила очень спокойно:

– Маша, это большие деньги. Очень большие деньги. Если ты заставишь его говорить – ты не пожалеешь.

– Да как я его заставлю?..

– Сумела вызвать – сумеешь и заставить. Ты, главное, не волнуйся, соберись с духом, и начнем сначала. У тебя все получится! А когда он скажет, где кейс, когда мы найдем кейс, – ты получишь десять тысяч.

Я люблю цифры. Я точно помню, сколько талеров в моем сундучке, помню также, как эта цифра из года в год менялась. Это самые сладкие мои воспоминания. И слова «десять тысяч» мне понравились. Хотя это были тревожные слова – что-то в них таилось нехорошее. Я подобрался поближе, чтобы не упустить ни слова.

– Чего десять тысяч? – спросила моя дура.

– Да не рублей же! Знаешь, я до последней секунды не очень верила, что у тебя получится, ты уж извини. Поэтому только пятьсот дала. Но теперь я вижу, что ты умеешь. Десять тысяч – соглашайся!

– Отстань. Какие десять тысяч? Что, мне в дурдоме от них намного легче будет?!

Дура наконец-то догадалась зажечь свет. Следующим решительным поступком было открывание холодильника. Она достала початую бутылку минеральной воды и всю ее выпила.

Лиза следила за ней со спокойствием змеи. Мне сделалось не по себе от этого светлого неподвижного взгляда. А меж тем при иных обстоятельствах белокурая чертовка вызвала бы у меня некоторое уважение. Она шла на все, чтобы заполучить деньги. Она была готова испробовать самые безумные способы. Пока это не касалось моего сундучка – я не возражал…

– Я тебя к лучшим врачам повезу, к экстрасенсам, только найди мне этот проклятый кейс! – сказала Лиза. – Он может быть в Москве у Сашкиного дяди, может быть на даче – мы там, правда, все перерыли, но Сашка же хитрый, мог такой тайник сделать, что и с собаками не найдешь. Еще он мог сейф в банке арендовать, так многие делают. Значит, нужен шифр к замку, ну, и название банка, конечно. Еще он мог их у этой своей дуры спрятать… Прикинь – с шестнадцатилетней девкой спутался, старый козел! На дискотеке подобрал! Ездили туда с пацанами поприкалываться – и подобрал, идиот! Я даже не знаю, как ее зовут, одно знаю – живет в Октябрьском районе. Он для нее квартиру снял, а когда его убили, она оттуда сбежала. Видишь, Маш, я тебе всю правду говорю. Маша, мне эти деньги нужны, мне отсюда уехать надо. Я в положении, Маша. Я здесь рожать не могу…

– Почему не можешь?

– Не могу. Найди кейс, Машенька, вместе уедем, хочешь? У меня подруга в Дании, хорошо замуж вышла, к себе зовет!

– Какая Дания? Кому мы там нужны?

Кажется, с перепугу у моей дуры наступило умственное просветление.

– Так не с пустыми же руками поедем! Машенька, у тебя все здорово получилось, давай еще попробуем! Пусть он скажет!

– Нет. Не могу. Если я ЭТО еще раз увижу – я умру! И точно – поумнела!