Текст книги "Мафия нищих"

Автор книги: Д. Артемьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

ЦЕЛИТЕЛЬНИЦЫ

С самого детства Миша испытывал необычайно сильное чувство вины. Не важно, был ли он на самом деле виноват или нет. Стоило учительнице, или маме, или тете на улице строго посмотреть на Мишу, как мальчик немедленно чувствовал свою вину. Это его ощущение передавалось взрослому, и тот, уже не сомневаясь, выговаривал ему и сулил всяческие беды. Разбили мячом окно, запустили снежком, напачкали в подъезде – вина падала на Мишу.

С годами это чувство не притупилось. И дома, и на работе Миша по-прежнему испытывал чувство вины. Дома это чувство его никогда не оставляло. Что бы он ни делал, как бы ни повернулся, он постоянно чувствовал себя виноватым. Поэтому Миша был крайне интеллигентным человеком, очень послушным, абсолютно без вредных привычек, хорошим семьянином и скромным товарищем.

Иногда чувство вины притуплялось, жизнь становилась праздником. А иногда обострялось настолько, что Миша готов был наложить на себя руки. Удерживало его все то же чувство вины. Он так и представлял, как окружающие будут обвинять его в этом поступке.

Самым любопытным во всем этом его поведении было то, что никто и заподозрить не мог, что Миша испытывает чувство вины. Более того, никто из окружающих его ни в чем не винил. Спроси его супругу, так она искренне удивится и заявит с негодованием:

– Я?! Да я хоть раз в чем-нибудь Мишку обвиняла? Никогда!

Под самый Новый год, 31 декабря, жена попросила сходить в магазин за хлебом. И еще по пути выкинуть мусор. В мусорном ящике копались два неопрятных субъекта. Подойдя ближе, Миша убедился, что это дамы. Они проследили за полетом сумки с мусором, которую Миша запустил в ящик издали, чтобы не мешать им разбираться с объедками и бутылками. А когда мусор попал точно в центр ящика, ловко развязали пластиковый мешок и быстренько просмотрели его содержимое. Миша пошел дальше по своему маршруту, но, пройдя несколько шагов, поскользнулся, упал и треснулся копчиком. На его вскрик обе женщины оглянулись и поспешили к нему на помощь. Они помогли подняться, но боль была настолько сильна, что Миша согнулся и не мог идти.

– Ой, как вы ударились! – сказала одна из женщин.

– Может быть, присядете вот тут, на скамеечку? – спросила другая.

И они помогли Мише передвинуться на несколько шагов до заснеженной скамейки. Миша присел на нее боком, ахнув при этом. Женщины с жалостью посмотрели на него. Все же Миша нашел в себе силы поблагодарить помощниц.

– Вы из этого дома? – спросила та, что была постарше.

– Да.

– Какой у вас дом замечательный! – воскликнула другая.

– Это чем же он такой замечательный? – улыбнулся Миша.

– Как же, – заторопилась ответить женщина, – у вас самые лучшие мусорные ящики. Чего здесь только нет! И еда, и вещи разные. Я вот это меховое пальто у вас в ящике подобрала, а Людка нашла здесь вполне нормальный радиоприемник. Я только контакты подпаяла, и все, теперь работает.

– А я и не предполагал, что в наших ящиках могут попасться такие интересные находки, – засмеялся Миша, – думал, что здесь только объедки и разные упаковки.

– Напрасно иронизируете. – Теперь в разговор вступила Люда. – Вот как раз объедков очень мало. Почти у всех в доме собаки и кошки. А выбрасывают целые продукты: банки, коробки – ну, те, у которых прошел срок годности. Мы с Таней здесь брали консервы. В прошлый раз – шпроты, сегодня – три банки сгущенки и лосось дальневосточный. Показать?

– Не надо, я верю.

– А на прошлой неделе мы нашли здесь полное собрание сочинений Тургенева, – сказала Таня. – Люда говорит, что раньше за такими книгами давка была в магазине подписных изданий.

После этих слов в Мишке шевельнулось чувство вины. Это были его книги. Он сам их и вытащил на помойку. Жена разбирала книжные шкафы и спросила его:

– Миша, а, Миша, ты будешь когда-нибудь читать Тургенева?

– Никогда, – уверенно ответил супруг.

– И я не буду. Хватит, начиталась уже. Куда бы их убрать?

– В сарай? – спросил Миша.

– А из сарая куда?

– На помойку.

– Так, может быть, сразу?

Предложение жены, как обычно, было очень разумным. Фактически сарай являлся промежуточным пунктом для последующего выкидывания ненужных вещей. Поэтому Миша снес книги вниз, в мусорный ящик.

Он чувствовал себя безумно виноватым, но был неспособен скрыть правду, поэтому сказал:

– Это я выбросил собрание сочинений.

– Правильно, – неожиданно согласилась с ним Люда, – ни на хер это никому не нужно. Я попробовала оттащить его в скупку. Запрягла Таньку, и вдвоем потащили. Отказ. Даже бесплатно не взяли. Мы решили бросить их. Так нас заставили все книги унести. Ну, думаем, хоть копейку возьмем во вторсырье. Намаялись, пока донесли. А там весельчаки: «Возьмем без обложек, обложки отдельно. Рвите прямо здесь». А книги-то на совесть сделаны. Фиг порвешь. Ну, бросили их в сугроб и сделали оттуда ноги.

– Кому сделали? Чего? – не врубился Миша.

– Сбежали, – объяснила Таня. – Некогда нам было. Нам как раз надо было пристроить склеенную вазу из севрского фарфора. Мы ее здесь неподалеку нашли. Кто-то выбросил в помойку. Представляете, смотрю, севрский фарфор. Горлышко отбито. А вдруг, думаю, этот кусочек тоже выбросили? Так мы весь мусорный ящик перекопали, но крохотку эту нашли. Представляете? Нашли и приклеили суперцементом.

– Кстати, тюбик этого клея тоже из мусора выудили, – перебила подругу Люда.

– И так приклеили, что склейку только с увеличительным стеклом можно разглядеть. Вот и пошли в этот антикварный магазин, ну, знаете, который около площади. Там хозяин – большой ценитель фарфора.

– Знаю, – обрадовался Миша, – знаю я этот салон. Бывал там. Хозяина тоже видел. Интеллигентный такой, с бородой.

– Разные мудаки бывают. Бывают и с бородой, – сказала Люда.

– Что, не взял вазу? – поинтересовался Миша.

– Взял. – Таня махнула рукой. – И бабки дал. Небольшие, но дал. А Люда имеет в виду его образование. Представляете, он нам залепил, что готов любые деньги заплатить за севрский фарфор семнадцатого века.

– А ваша ваза что, более поздняя?

Женщины вздохнули, глядя на Мишу, безнадежно так вздохнули. И Таня сказала:

– Вы, вероятно, в этом не разбираетесь. Севрский фарфор начал изготавливаться в городе Севр, это во Франции, начиная с 1756 года, то есть со второй половины восемнадцатого века. Так что никакого севрского фарфора ранее этого времени и быть не могло.

– Вот, вот, – вступила в разговор Люда, – чтобы с этим антикваром говорить, надо иметь образование тератолога. А мы бабы простые, необученные.

– Тератолога? – Миша не понимал многих слов, которые употребляли бомжихи. – А это что такое?

– Тератология – наука, изучающая врожденные уродства, – ответила Люда. – Я думаю, что у этого вашего знакомого с бородой просто мозга нет. Рефлексы одни. Как бы бедных женщин обмануть и облапошить. Впрочем, Бог с ним. Как вы-то себя чувствуете?

– Да пойду, пожалуй.

Миша приподнялся со скамейки, выпрямился, сделал шаг и, охнув, рухнул обратно на скамейку. Сел на нее как-то боком и виновато посмотрел на Люду и Таню.

– Может, вам помочь дойти до квартиры? Там вы «скорую помощь» сможете вызвать, – сказала Таня.

Миша представил, как он вернется домой в таком сопровождении, как жена вызовет «скорую», как он тем самым испортит всей их компании празднование Нового года. И его охватило настолько глубокое чувство вины, что даже неловко было взглянуть на бомжих.

– Понятно, – сказала Люда, – интеллигентный человек, испытывающий чувство вины по любому поводу. Мы купаемся в этом чувстве, мы его холим и бережем. Мы не можем без него и дня прожить. Без чувства вины мы испытываем полную и всепоглощающую ангедонию. Мы…

– Перестань, – остановила ее подруга, – немедленно перестань. Что мужик тебе сделал плохого? Что ты к нему привязалась? Аналитик херов.

Чтобы примирить подруг и снять напряжение, Миша улыбнулся и сказал:

– Впрочем, Люда во многом права. Я такой. Мало кто это понимает. Главное, я это знаю. И вот Люда быстренько просекла. Кстати, а что это такое – ангедония?

– Ну, это такое состояние, – ответила Таня, – когда… Да вы и сами можете посмотреть в словаре. Это просто неспособность получать удовольствие.

– Ну почему же, – задумался Миша, – я же не чужд обычных удовольствий. От вкусной еды, хорошей рюмки или, скажем, от интересной книги. Или вот от…

– Слушайте, мужчина, – виноватым голосом перебила его Люда, – а вы не побрезгаете выпить с нами по соточке? И для вас будет полезно – все же холодно сидеть на скамье. И нам приятно. У нас с собой есть. Раздавим бутылочку на троих.

Во дворе по-прежнему было безлюдно. Люда мгновенно достала из недр своих одежд бутылку водки «Флагман», а в руках Тани так же мгновенно появилась запечатанная пачка разовых пластиковых стопок. Миша еще раздумывал над ответом и размышлял, удобно ли ему присоединяться выпивать эту, прямо скажем, недешевую водку, как в руке у него появился стограммовый стаканчик. Таня молча подняла свой и дотронулась им до Мишиного. То же самое сделала Люда, но произнесла «ле хаим». Все трое выпили. Люда немедленно разлила оставшуюся в бутылке водку. Опять повторились те же жесты, стопки опустели, а пустая бутылка была заботливо помещена Людой в кошелку.

– Послушайте, – сказал Миша, – пока я при памяти, позвольте мне материально поучаствовать в нашем импровизированном банкете.

– А, перестаньте, – махнула рукой Люда, – я вас обидела и должна загладить свою вину. Ну как, коллеги, еще по одной?

– Нет, нет, – запротестовал Миша. – Большая доза алкоголя вредна.

– Нет? – Таня посмотрела на него вопросительно. – А мне кажется, вам это пойдет на пользу. И для улучшения здоровья, и для… впрочем, сами потом убедитесь.

– Конечно, – поддержала подругу Люда. – Главное, как утверждают евреи, это здоровье. А повеситься можно и попозже.

Опять был осмотрен двор внимательными взглядами, снова появилась бутылочка «Флагмана», и снова дважды наполнялись стограммовые пластиковые стопочки. Боль у Миши совершенно исчезла, он поднялся со скамейки и вместе с женщинами вышел со двора. Тут они тепло попрощались и разошлись в разные стороны. Миша зашел в магазин и вернулся домой с хлебом. Он не испытывал ни малейшего чувства вины, когда правдиво сообщил жене, что принял грамм триста или более водки и сейчас собирается поспать, чтобы быть в норме, когда наступит время идти в компанию. Жена поджала губки, но промолчала. А Миша завалился на диван в гостиной, успев снять только один меховой сапог из двух. Немедленно раздался богатырский храп, и по квартире понесся ощутимый сивушный запах.

– Почти девять, скоро в гости, – заявил Миша, входя в кухню и потирая глаза. – Чудесно выспался. Только что же ты, душечка, сняла с меня только один сапог?

– И не думала снимать, – сухо ответила жена, – это ты сам так улегся.

Миша не обратил никакого внимания ни на сухость жены, ни на ее слова. Он похлопал ее по заду, отчего она вскинулась, и сказал:

– Ты вот что, ты сделай-ка мне кофейку. А я пойду и налью себе пять грамм коньячку, точнее, не пять, а пятьдесят. Чтобы быть в норме.

И Миша полез в шкаф за бутылкой, напевая немедленно придуманную песню: «Чтоб в гости не влачиться кое-как, заранее Мишутка пьет коньяк». Обалдевшая от Мишкиного поведения жена бросилась варить кофе. И было от чего обалдеть: она полагала, что муж проснется с глубоким чувством вины, будет, как обычно, искать оправданий. А вместо этого – хлопки по заду, выпивка, совершенно для него нехарактерная, и эта идиотски бодрая песня о коньяке.

На празднование Нового года пришли к друзьям с небольшим опозданием. И опять из-за Миши, которому приспичило перемерить все свои галстуки. Всеми он остался недоволен. Обычно жена указывала ему форму одежды, и он спокойно покорялся. Но в этот раз! Он критически осмотрел готовую к выходу жену и занялся галстуками. В конце концов Миша явился в гости в тонком свитере, а жена даже не посмела возразить. Вся дружеская компания была уже в сборе, и почти все высыпали в прихожую с упреками в опоздании. Но Миша! Миша их всех удивил. Он снял с жены шубу и, снимая свою дубленку, громко и с удовольствием выпустил газы. Не смущаясь наступившим молчанием, Миша заявил:

– Друзья мои. Приходится так поступать, чтобы перебить ваши упреки и направить наши общие мысли на проводы старого года. Все за стол. С нетерпением жду, когда мне дадут первое слово и рюмку. Или наоборот.

И все поспешили за стол.

ОГОРОДИК БЫЛ КРОХОТНЫЙ

«Слушай землю, земля не обманет, ты только слушай ее внимательно», – эти слова бабушки Коля слышал с самого детства. Но прислушаться, понять их ему так и не пришлось. Окончив школу, он поступил в институт, затем аспирантура, защита кандидатской диссертации, продолжение работы над докторской. Землю он услышать не мог, да и не было у него такой потребности, как и не имелось ни клочка земли. Земля появилась, когда он с семьей переехал в большую удобную квартиру в пригороде. Досаждал Коле только шум идущей напротив дома стройки. Но у нового жилья было и несомненное достоинство – небольшой земельный участок рядом с домом. На таких участках жильцы дома устраивали огороды. Коля тоже решил заняться своим земельным наделом.

Огородик был крохотный. Коля вышел со специально купленной лопатой, разметил его центральную часть, три на три метра, и начал вскапывать. Как только въехали в эту квартиру, жена вбила себе в голову мысль об огороде. Она мечтала посадить редиску, салат и другую зелень и переела Коле плешь, заставляя его вскопать огород. Такой площади должно было хватить за глаза.

Лопата была новая, хорошо отточенная, черенок гладкий. Коля вогнал лопату в землю, нажал на нее правой ногой, и дело пошло. Вскапывал, размельчал комья ребром лопаты, снова вгонял лопату на полштыка. Лопата входила в плотную землю легко, издавая своеобразный «режущий» звук. Он был похож на звук «и». А когда Коля переворачивал плотный ком земли, ему слышался звук «а». Вскоре мерная работа вызвала такие же неспешные размышления, сопровождаемые звуками «и-а». Как будто кто-то тихо и ритмично произносил слово «вина». Потом этот шепот превратился в слово «виноват». Каждое движение лопаты сопровождалось этим словом. Мысли Коли автоматически переключились на жену, с которой он ругался целыми днями, и она всегда оказывалась права. Она выдумывала самые нелепые доводы, которые было бессмысленно опровергать. И еще она знала, как побольнее досадить Коле, обидеть его. Эти мысли вызвали более серьезные размышления. Может быть, это вскапывание было тому виной, что Коля всерьез погрузился в мысли об обидах. Он задумался: нет, не только жена, но и некоторые приятели, знакомые, сослуживцы, да и случайные встречные люди наносили ему разные обиды. Большие, о которых он помнил долгие годы, небольшие, которые, казалось бы, должны забываться тут же. Однако помнились. Небольшие, но незаживающие. И все обиды, нанесенные Коле, почему-то вызывали у него чувство вины.

Коля осмотрел сделанную работу, передохнул немного, не отвлекаясь от своих мыслей. Лопата вновь услужливо приговаривала «виноват». Он перебирал в памяти каждого, кто хоть раз обидел его. В школе, во дворе, где он играл после уроков, в техникуме, на работе после окончания техникума, на другой работе. Получалось, что почти все его обижали – намеренно или случайно. А были люди, которые вовсе не замечали его. Спроси их сейчас о Коле, они сделают большие глаза, напрягут лбы, но не смогут его вспомнить. Хоть убей – не помнят. Такие люди наносили Коле самые острые обиды и вызывали у него самое глубокое чувство вины.

Коля понимал, что, как правило, никакой его вины не было. Но это чувство не оставляло его ни на минуту. И лопата, продолжая вскапывать участок, по-прежнему издавала «виноват», прибавляя к слову еще что-то. Коля пока не смог разобрать. Он копал и вспоминал. Классе в пятом или шестом урок ботаники проходил на природе. Вывезли класс куда-то в колхоз и показали транспортер, по которому плыло нарезанное комбайном сено. Все сгрудились возле учительницы, которая объясняла процесс резки травы. Вдруг раздались скрежет и свист. Все пригнулись от страха. Над их головами пролетели чудовищно искореженные вилы, которые какой-то хулиган кинул вместе с травой в режущее устройство комбайна. Когда все успокоились, учительница выстроила ребят и строго потребовала признаться в этом проступке. Все молчали, переминались с ноги на ногу, но никакого желания откровенничать не проявляли. Учительница уставилась на Колю, лицо которого было красным от стыда. Как обычно, он чувствовал вину. Учительница была дура. Она так и осталась уверена в вине мальчика, хотя прекрасно помнила, что Коля никуда от нее не отходил и пригнулся вместе с ней, когда над ними пролетели вилы, способные поубивать полкласса.

Лопата продолжала мерно вгрызаться в землю, и Коля уже четко разбирал слова, которые возникали при движении лопаты. «Помнишь, как ты почувствовал себя виноватым, когда Федор взял у тебя деньги?» Он хорошо помнил Федора, который его бессовестно обманывал долгое время. Он расписал чудеса от совместного владения маленьким заводиком в райцентре неподалеку от города, правда, свои деньги не вложил. Коля понял это, посчитав все затраты по заводику. Федор разбираться в Колиных вычислениях не стал, отшвырнул их и заорал со слезой в голосе, что вложил долю большую, чем Коля, что в этом он может поклясться здоровьем своих детей. И Колю охватил острый приступ вины. Чудеса на заводике не наступали. Федор находил объяснения и требовал все больше и больше денег. Коля понимал, что его бессовестно доят, но чувство вины заставляло вновь вкладывать деньги. Потом Федор приехал и объявил, что завод через суд забрал глава администрации. Ничего поделать нельзя. Сообщил и уехал на новом автомобиле в только что отстроенную виллу. А Коля остался с потерями и переполнявшим его чувством вины.

Коля продолжал копать. Он вспомнил слова, засевшие в его сознании. Невероятно, наверно, бабушка говорила именно о таком голосе земли. Все явственнее, отчетливее слышались слова, идущие от земли, от лопаты: «Он поклялся здоровьем детей. Сними с себя вину. Громко скажи, что его клятва исполняется. Говори громче. Он еще поплачется за твои потерянные деньги, за твои ночные мучения. Локти себе кусать будет, сволочь. Говори». Коля оторопел. Это надо же, какая злоба жила в его душе! Какая злоба скрывалась в нем, и вдруг, в эту прекрасную погоду, во время мерной работы лопатой, выплеснулась. Конечно, никаких неприятностей детям Федора он желать не будет, надо же прийти такому собачьему бреду в голову. И вообще, зачем ему желать неприятности какому-то Федору? Что, нет никого ближе, кому ради смеха можно пожелать холеру в бок?

Коля выпрямился, улыбнулся, вытер матерчатой кепкой пот с лысины и, немного передохнув, вгрызся лопатой в еще не вскопанный кусок земли. И тотчас же услышал довольно отчетливо: «Федора не хочешь трогать. Не веришь, что прибежит к тебя на трясущихся ногах, на коленях умолять будет, себя корить последними будет словами, что поклялся здоровьем детей. Слюнтяй! Кого ты жалеешь! Как за дело, так опять сплошная вина. И в кусты. Переживать будешь, ругать себя, винить. А отомстить не сможешь. Что, слабо? Вот, попробуй. Вон выходит сосед из твоего подъезда. Он тебя третирует, ругает за свет на лестничной клетке, за окурки, хотя ты и не куришь. Ты даже боишься с ним встречаться. Пожелай ему сломать ногу. Ну, смелее. Его увезут, и все лето ты проживешь спокойно».

Коля, продолжая копать, подумал, что это было бы забавно. Конечно, ломать ноги и прочее в том же роде абсолютно бессмысленно. А вот если пожелать, чтобы он поскользнулся и своим старческим лицом окунулся вон в ту бадью с навозом для подкормки цветочков? Вот это было бы дело. Коля вонзил посильнее лопату и прошептал свое желание, ни капельки не веря, что оно исполнится. Сосед угрюмо взглянул на Колю и пошел прочь от подъезда. Что, собственно, нисколько не удивило Колю. Вот если бы он хоть чуть споткнулся, Коля ни за что сам себе не поверил бы. А так жизнь текла своим чередом. Коля налег на лопату. Она по-прежнему издавала чуть слышный ритмичный звук, точнее, речь. «Дурак ты, Коля. Разве можно шутить с желаниями, идущими от всего сердца? Желания будут исполняться, когда ты не сможешь жить без их исполнения. Это не забава».

Коля выпрямился, давая отдохнуть спине, оглядел вскопанный участок – сажать уже можно. Коля постарался выкинуть мысли, навеянные землей, поставил лопату в сарай, вернулся в квартиру и занялся своим делом. Он сел за компьютер, открыл страницу, которую начал сегодня утром, и погрузился в работу. Все было бы нормально, но чудовищный шум за окном мешал сосредоточиться. Одна за другой шли машины, груженные бетонными плитами, которые доставлялись на стройку как раз напротив окон Колиной квартиры. Гудел и скрипел подъемный кран. Кричали рабочие. Их крик утопал в идиотской музыке, исходящей от магнитолы на участке, включенной на полную мощность. Жена в спину сказала, что так жить нельзя, он что-то должен сделать, пойти, поговорить. От всего этого, от слов жены, от невозможности сосредоточиться, Коля рассвирепел.

«От всего сердца, – вспомнились слова, идущие от земли, – и твое желание исполнится». И Коля прошептал желание. Жена ойкнула: кресло, на котором сидел Коля, мгновенно оказалось пустым.