Текст книги "Идеальная мишень"

Автор книги: Чингиз Абдуллаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

За несколько дней до начала
Москва. 6 апреля

– Может, ее нет дома? – пробормотал Лукин, когда они подъехали по нужному им адресу. – Все-таки уже второй час дня.

– Она дома, – уверенно ответил Дронго, – вот увидишь.

Он достал свой мобильный телефон и, узнав у Захара номер, набрал квартиру Жучковой. Трубку взяли тут же.

– Извините, пожалуйста, я говорю по просьбе Филиппа Григорьевича. Он извинялся, что вчера не смог приехать, и просил передать вам небольшую посылочку от него. Как войти к вам в дом?

– У нас шифр, – обрадовалась Алевтина, – наберите сначала буквы Н и С, а потом цифры: один, пять, девять, и дверь откроется.

От радости, что Артемьев прислал ей подарок, она забыла о всякой осторожности. Дронго верно рассчитал реакцию девицы. Она рассудила, что никто из посторонних не мог знать о ее вчерашнем разговоре с Артемьевым. Поэтому и посылку вполне мог прислать Филипп Григорьевич. Итак, Дронго рассчитывал узнать у Алевтины о возможных связях Артемьева с Кочиевским. Похоже, план удавался, но это было и достаточно рискованно, ведь в квартире Жучковой в любую секунду могли появиться сотрудники прокуратуры, которые так или иначе выйдут на любовницу убитого директора частного агентства.

Дронго попросил Лукина остаться на улице, чтобы в случае появления людей из прокуратуры тот дал знать по мобильному телефону. Поднявшись на третий этаж, позвонил в дверь. Через несколько секунд за дверью послышались торопливые шаги. Даже не заглянув в «глазок», она открыла – так не терпелось девушке получить подарок от своего дружка. И почти сразу кто-то вошел в квартиру, оттолкнул ее в коридор и закрыл дверь.

Она испугалась, очень испугалась. Хотела закричать, позвать на помощь, но не решилась и на это. Высокий, довольно плотный мужчина обернулся к ней, и она тихо спросила:

– Что вам нужно?

Дронго был удивлен не меньше ее. В таких случаях женщины начинают кричать, метаться, звать на помощь. Алевтина была явно испугана, но вела себя не совсем обычно.

– Вы смелая женщина, – начал Дронго. – Другая бы в вашем положении либо орала, либо потеряла сознание от ужаса.

– Я не теряю сознания при виде незнакомых мужчин, – нагловато ответила хозяйка, – так что вам нужно?

– Мне нужно с вами поговорить.

– Так бы сразу и сказали. Надеюсь, вы не грабитель?

– А разве я похож на грабителя?

– Нет, – криво усмехнулась она, – поэтому я и не закричала. Когда вы вошли и оттолкнули меня в коридор, я почувствовала запах вашего парфюма. Это «Фаренгейт», верно?

– Да, – удивился Дронго, – у вас тонкое обоняние.

– Ничего потрясающего. У меня был друг, испанец, который любил этот запах. Поэтому я сразу узнаю его. Это ведь очень дорогой парфюм. Я сразу поняла, что вы не грабитель. Да и по одежде видно, на домушника вы никак не похожи.

– Вы меня просто потрясли, – засмеялся Дронго, – никогда не думал, что мой одеколон может успокоить женщину.

– Будь это «Шипр»… – Она туже перевязала свой розовый банный халат и тряхнула распущенными по плечам каштановыми волосами. Полные чувственные губы были ярко накрашены, карие глаза в обрамлении длинных ресниц смотрели вызывающе. – Проходите в комнату, – пригласила хозяйка.

Дронго снял плащ, повесил его на вешалку, после чего прошел в гостиную. Алевтина показала ему на глубокое кресло, сама села напротив, закинув ногу на ногу. Из-под коротенького халата вызывающе виднелись ее красивые ноги.

– Так что вам, собственно, нужно? – повторила она, почувствовав себя хозяйкой положения.

– Вы недавно сюда переехали? – задал он свой первый вопрос.

– Это допрос? – спросила она, усмехаясь.

– Нет. Это даже не вопрос. Скорее утверждение. Вы переехали сюда достаточно недавно. И с деньгами вам помог Филипп Григорьевич. Так?

– Так, – улыбнулась она, – ну и что? Кому какое дело, кто мне помогал? Это ведь мое личное дело. Вы только это хотели узнать?

– Не только. – Его, кажется, нервировали ее обнаженные ноги. У Артемьева был хороший вкус. Он прикупил лучший образец породистой самки – точеные лодыжки, молодое, упругое тело, высокая грудь, приятное лицо. С одним лишь недостатком – у нее был вызывающе похотливый взгляд и нагловатый смех. Это отталкивало от нее.

– Вам еще что-нибудь от меня нужно? – спросила Алевтина.

– Да. Вы по паспорту Алевтина, а как вас называют подруги? – вдруг спросил он.

– Аля, – изумленно ответила она.

– Валютная проститутка, – ударил он наотмашь и посмотрел ей прямо в глаза. И она дрогнула.

– Ах ты, «мусор», – скривила губы, – мент поганый. Как я сразу тебя не раскусила.

– Думаешь, я твой участковый? – усмехнулся Дронго.

– Нет, – она оглядела его с головы до ног.

Она знала приблизительную стоимость его ботинок. Заметила блеснувшую пряжку на ремне. Нет, такой тип не мог быть обычным офицером милиции. Даже старшим офицером. Он для этого слишком элегантен.

– Ты из ФСБ? – спросила она и, не дожидаясь ответа, покачала головой. Нет, этот не был похож на сыскаря, даже из контрразведки. – Может, ты адвокат? – догадалась наконец она.

– Не голова, а компьютер, – хмыкнул Дронго. – Давно с Артемьевым дружишь?

– А ты кто такой, чтобы я тебе отвечала?

– Его друг. Близкий знакомый. И давай без хамства. У меня всего несколько вопросов. Получу ответ и уйду.

– Вот еще. Ничего я тебе не скажу, – разозлилась Алевтина, поднимаясь из кресла. – Убирайся-ка отсюда! Сейчас позвоню Филиппу Григорьевичу, он мигом пришлет своих ребят. Они тебя быстро из кресла вытряхнут.

Жучкова схватила лежавший на столе мобильный телефон и начала быстро набирать номер, опасаясь, что незваный гость сейчас отнимет у нее телефон.

– Не звони, – спокойно сказал Дронго, – и отключи телефон. Иначе через несколько минут здесь будут сотрудники прокуратуры и милиции.

– Это почему? – не поняла Алевтина.

– Он убит, – спокойно пояснил Дронго. – Его убили вчера вечером.

У нее дернулась рука. Она посмотрела на телефон – номер уже был набран, осталось послать подтверждающий сигнал. Алевтина машинально подняла палец и аннулировала набор. На ее лице появилось растерянное выражение.

– Как это… убит?

– Его убили вчера вечером, – повторил Дронго, – можешь позвонить в агентство, и тебе подтвердят, что я сказал правду.

Она задумчиво смотрела на него. Но звонить не стала.

– Значит, его убили, – медленно проговорила Алевтина. Она даже не притворялась – ни намека на огорчение. Она была скорее удивлена. – Кто ты такой? – спросила она через несколько секунд. – Я такого знакомого у Филиппа Григорьевича не знаю.

– Сколько он тебе платил?

– Иди ты…

– Я тебя спрашиваю.

– У нас любовь была, – с вызовом сказала она, – я ему нравилась.

– А он тебе? И жениться обещал, – поддел Дронго.

Она хищно улыбнулась. Потом взяла телефон и набрала номер. Взглянула на спокойно сидевшего в кресле Дронго и громко спросила:

– Сергунчик, это я. Ты не знаешь, что там у Филиппа Григорьевича случилось?

– Убили его, Аля, – прозвучало с того конца провода, – вчера вечером убили. И не звони мне больше. – Телефон дал отбой.

Женщина взглянула на сидевшего в кресле Дронго, положила телефон на стол.

– Нет, – сказала она, – жениться на мне он не обещал. Квартиру купить обещал и купил. А жениться не обещал. На кой х… мне такой муж нужен. – Теперь, после его смерти, она могла говорить все, что думала об этом борове. Каждый раз, когда он залезал на нее, она с отвращением вдыхала вонь из его рта.

– Ты просто бесподобная дрянь, – усмехнулся Дронго, – циничная и бессовестная.

– Ага. А ты ангел божий, – с издевкой сказала Алевтина. – Пришел сюда меня наставлять на путь истинный. Ты такая же дрянь, как и я. Хочешь докажу?

Она вдруг резко распахнула на себе халат, а под халатом – ничего. Жест эффектный, громкий, как пощечина. Но Дронго даже не отвернулся. У нее действительно было очень красивое тело. Он только сейчас понял, насколько она молода, не больше двадцати трех – двадцати четырех лет.

– Вот видишь, – с удовольствием сказала Аля, – нравится? А ты меня еще совестишь. Никакой ты не ангел.

– Нравится, – спокойно подтвердил он, – только ты лучше закройся, а то простудишься.

– Боишься? – Она знала, что ее тело производит впечатление, и умело пользовалась этим.

– И боюсь тоже, – честно признался Дронго, – я нормальный мужчина, поэтому и боюсь. Красивое у тебя тело.

Она улыбнулась, снова облизывая языком губы. Незнакомец был в ее вкусе – спокойный, не мельтешит, не дергается. Такие типы бывают изощренными любовниками. Но иногда и садистами. Хотя ей нравилось, когда ее немного мучили в постели. Мужчина имеет право проявить свою силу. От Артемьева подобных фантазий не дождешься. Он был скучен, предпочитая всем формам секса – оральный. Иногда он собирался с силами и пытался сотворить нечто, но каждый раз это были лишь жалкие потуги на мужскую состоятельность. Сказывался и возраст. Она еще раз улыбнулась Дронго.

– Красивое, – повторила она с вызовом.

– Конечно, – невозмутимо поддержал он. – Я вот смотрю и пытаюсь определить, сколько стоит. Наверно, по две сотни за ночь брала? Или больше?

– Ну ты и сволочь. – Она вскочила, запахнула халат и заорала: – Убирайся!

– Не кричи, – поморщился Дронго, – сначала ты ответишь на несколько моих вопросов. Это в твоих интересах.

– Почему я должна тебе верить?

– Во-первых, сегодня вечером у тебя будут гости, и тебе еще предстоит подготовиться к их приему. Они ведь наверняка приедут с ордером на обыск, и тебе нужно вывезти все ценные вещи.

– Нет у меня ценных вещей, – торопливо сказала Аля.

– Есть. И наверняка не только твои, но и его, может даже, он держал у тебя немного своих денег, – уверенно сказал Дронго.

– Не держал, – огрызнулась она, плюхаясь в кресло.

– И во-вторых, – невозмутимо продолжал Дронго, – к тебе могут прийти его убийцы. А они с тобой разговаривать долго не станут. И телом твоим красивым любоваться тоже не будут. Они тебя удавят или зарежут, смотря что им больше понравится. И твое красивое тело отправят в городской морг…

– Хватит! – взвизгнула она. – Развел тут философию. Чего ты хочешь? Скажи, наконец, зачем пришел? Пугать меня явился? Только ты учти, что я пуганая. И не таких видала.

– Никто тебя не пугает, – возразил Дронго. – Я не хочу даже мешать твоим сборам… Так вот, ты не слышала фамилию Кочиевский? Может, в разговоре с тобой Филипп Григорьевич упоминал ее? Или же вы встречались с этим человеком?

– Нет, не слышала. И ни с кем мы не встречались. Он вообще не любил показывать меня своим друзьям, ревновал сильно. Ему все казалось, что я могу изменять с его друзьями. Опасался, что они меня перекупят.

– И ты не изменяла? – иронично спросил Дронго.

– Не твое собачье дело, – сузила она глаза. – Еще вопросы есть?

– Есть. Он единственный владелец агентства или у него были компаньоны?

– Был один. Толстый такой, вальяжный. Я его несколько раз видела. Он с охраной приезжал. Джип за ним следовал постоянно.

– Как звали, не помнишь?

– Нет, не помню. Отчество у него было такое смешное – Иннокентьевич. А как звали, не помню. И фамилию не помню. Филипп Григорьевич фамилии не говорил. А я не спрашивала. Зачем мне его секреты? Но он все же не был компаньоном. Нет, не компаньоном. Они не на равных говорили. Скорее тот себя как владелец вел, как хозяин. Я таких сразу чую. Знаешь, приходишь в компанию и видишь – пять мужиков сидит. И все чин чинарем. Только один ведет себя как хозяин, баб себе лучших выбирает, первый нас уводит в свою комнату. Значит, он здесь главный. Может, и не платит, а за него его «шестерка» платит. Но он все равно главный. Я так поняла, что Артемьев меня содержал, а этот тип – его агентство. У нас в жизни все так устроено. Все кого-то содержат. Только я телом торгую, а они своей совестью. И еще неизвестно, кто честнее из нас.

– Ты, Аля, философ, – добродушно заметил Дронго, – давай теперь последний вопрос. Вспомни, ты слышала когда-нибудь такую фамилию – Труфилов?

– Трефилов? – переспросила она.

– Труфилов, – повторил он, – может, случайно когда-то слышала.

– Нет, – наморщила она лоб, – нет, никогда не слышала.

– Ну ладно, – он поднялся наконец, – спасибо тебе за все. Толковый ты человек, Аля. С тобой приятно было иметь дело.

– Может, останешься? – усмехнулась она. – Я теперь женщина свободная. С тобой и бесплатно поиграть могу. Ты ведь мужчина обеспеченный. Я по твоим ботинкам вижу, что не бедный.

– Спасибо, – поблагодарил он, – времени нет. Меня здесь видеть не должны. Я тебе телефон оставлю моего помощника. Зовут его Захар. Если тебе помощь моя понадобится, только позвони.

– Ты на меня не обижайся, – сказала она, когда он вышел в коридор, чтобы надеть плащ, – я иногда не в себе бываю. А тут такой мужик погиб. Я ведь на него очень рассчитывала. Он мне машину обещал купить.

– Ничего. Другой купит. Ты женщина молодая, красивая. – Он открыл входную дверь.

– Будь здоров, – кивнула на прощание Аля, – скажи хоть, как тебя зовут?

– Дронго, – ответил он, выходя на лестничную площадку.

– Кликуха такая? – усмехнулась она. – Никогда не слышала.

– Ну и хорошо, что не слышала, – засмеялся он, входя в лифт. – И не говори никому о нашем разговоре. Это в твоих интересах, Аля.

Он вошел в кабину. Створки захлопнулись. Она пожала плечами, закрыла дверь. Подумала немного. И подошла к телефону, набирая уже знакомый номер.

– Сергунчик, – сказала Аля, – я теперь женщина свободная. Ты мне машину срочно пришли. Нужно барахло к подружке перевезти. На всякий случай.

Часть 2

Амстердам. 13 апреля

Сегодня вечером я не выехал из Амстердама. На это у меня были свои соображения. Есть вещи, о которых мои преследователи даже не догадываются. Только самому себе я могу сказать, какая я сволочь. Вчера ночью после возвращения от Самара Хашимова я позвонил Кочиевскому. И все рассказал. Рассказал, понимая, как подло я поступаю. Но у меня нет выбора. Мне нужны деньги. Мне нужно получать тысячу долларов за каждый день, проведенный с этими мерзавцами. Деньги переводят в немецкий банк, где я открыл счет сегодня утром после возвращения от Кребберса.

Я достал свой мобильный телефон и позвонил Кочиевскому.

– Добрый день, – я все еще помню, что разница с Москвой два часа.

– Что у вас случилось? – перебивает Кочиевский. – Почему вы не позвонили?

– Вам уже доложили? – устало спрашиваю я. – Вы хотели, чтобы я позвонил вам непосредственно с места происшествия? Чтобы меня арестовали прямо на месте убийства Кребберса?

– Кто его убил?

– Я думал, вы мне об этом расскажете.

– Перестаньте шутить, – злится Кочиевский, – как его убили?

– Стрелял снайпер. Очевидно, из соседнего дома. Стрелял профессионал. Два выстрела в течение секунды-двух. Оба почти точно в сердце. Расстояние было метров сто или сто пятьдесят.

Я честно выполняю свою работу, докладываю с предельной точностью.

– А двое кретинов, которые были с вами, ничего не заметили? – разочарованно спрашивает Кочиевский.

– Кажется, не заметили. Да они и не могли ничего видеть.

– За вами кто-нибудь ехал?

– Был сильный туман. Но на дороге никого не было, это абсолютно точно. Никого, кроме ваших людей.

– Ясно. Когда вы должны звонить вашему голландскому знакомому?

– Сегодня вечером.

– Очень хорошо. Сообщите ему о смерти Кребберса и проследите за его реакцией.

– Ваших людей предупреждать?

– Нет. Отправляйтесь один. Он может заметить моих людей, и мы сорвем всю игру. Вы меня поняли?

– Все понял. Тогда вечером я с ним встречусь.

Откуда знать Самару Хашимову, что я еще вчера рассказал Кочиевскому о нашем разговоре? Откуда ему об этом знать? Ведь для этого нужно осознавать мотивы моего согласия работать на такого мерзавца, как Кочиевский. Не знаю почему, но у меня весь день было плохое настроение. Может, на меня подействовала смерть Кребберса. Он ведь умер один и остался лежать в своей квартире с простреленным правым легким и сердцем. Если он не умер в ту секунду, когда захлопнулась дверь, а я думаю, что он все-таки умер, тогда он должен был очень мучиться в последние минуты своей жизни. Может, мне нужно было остаться и помочь ему? Или попытаться сломать дверь? И хотя я почти наверняка убежден, что он умер, тем не менее сознание собственной вины давило на меня. Я все время пытался отогнать жуткие видения – старик корчится от боли, пытается доползти до телефона, до окна, чтобы позвать на помощь… Конечно, если он остался жив.

Я мечтал о его быстрой смерти как о некой награде, которую заслужил несчастный Кребберс. Может быть, в последние минуты своей жизни он сожалел, что так бездарно растратил жизнь, дарованную ему Богом. Возможно, он боялся остаться один. Подумалось, что и я буду умирать вот так же страшно и одиноко, только в чужом городе и в чужом доме. Ведь моя болезнь не дает мне шансов на быструю и легкую смерть. Я буду умирать долго, в страшных мучениях. Если, конечно, не упрошу усыпить меня до того, как превращусь в неуправляемый комок нервов и клеток, обезумевших от неистового желания жить и одновременно жаждущих скорой смерти как избавления от страдания.

Если верить врачам, мне осталось не так много, всего несколько месяцев. Если верить врачам… Если даже их прогнозы слишком пессимистичны, то я буду жить не два-три месяца, а четыре или пять. Ну а в худшем случае – мне осталось не больше четырех недель.

Не хочу об этом думать. Человек странное существо. Я иногда даже начинал забывать о своей болезни, о близкой смерти. Когда во время полета наш самолет вдруг сильно тряхнуло и я испугался, то, поймав себя на этом чувстве, едва не расхохотался. Смертник испугался авиакатастрофы. Но ведь говорится: кому суждено быть повешенным, не утонет и не сгорит. Прожить мне надо как можно дольше, хотя бы ради оплаты за каждый день, проведенный в компании с Широкомордым и Мертвецом. Может, стоит подойти к ним и узнать их настоящие фамилии? Или даже пригласить в ресторан и дружно распить бутылочку-другую. Впрочем, это, конечно, фантазии. Они не пойдут, а я не стану их приглашать. Возможно, что именно эти двое станут моими палачами, так что и пить с ними нечего. Да и моим «компаньонам» не стоит появляться вместе со мной, чтобы подозрительный Кочиевский не отдал приказа об их ликвидации.

Но именно потому, что я человек и мне не чуждо ничто человеческое, я вдруг решил остаться в Амстердаме. После смерти Кребберса я словно проснулся. Ведь у меня нет никаких шансов снова вернуться в этот прекрасный город с его каналами, увидеть его благожелательных людей, побродить по его многочисленным музеям. Неужто я не имею на это права! Мне раньше доводилось бывать в Амстердаме, но по понятным причинам я всегда обходил все злачные места, служба обязывала. Но теперь, когда я был свободен и мог делать все, что хочу, не боясь наказания и «оргвыводов», меня туда нисколько не тянуло. И я понял, что смерть – это утрата интереса ко всему живому. Притом это не мгновенный обвал, а длительный процесс отмирания клеток, но начинается он именно в тот момент, когда клетки теряют интерес к жизни, перестают делиться и размножаться. В финале они отмирают.

Мне не хотелось стать конгломератом таких клеток. Пока я есть, я буду жить полноценной жизнью, брать от нее все. Так я решил про себя. Но, увы, никакого интереса к женщинам я не испытывал. Наверное, из-за болезни у меня атрофировались железы, отвечающие за мое сексуальное влечение. Я шел по «розовым кварталам» и глазел на выставленный в них товар пустыми глазами. Существует мнение, что умирающих тянет совершать безумства, жадно глотать доступные удовольствия. Теперь я понял, что это мнение ошибочно. Мне неинтересны продажные девки, просто неинтересны. Мне не страшно рисковать, не боюсь умереть даже от СПИДа. Но они вне моих интересов. И я отправился просто побродить по улицам города. Хотелось вдыхать холодный воздух, смотреть на нарядно одетых малышей. Как глупо, что я не увижу своих внуков. Вот и мой отец не увидел своих внуков. И мой дед. Может, и в этом есть своя закономерность. Рок, висящий над нашей семьей.

Я вернулся в отель в седьмом часу вечера, обнаружив сидевшего в холле Мертвеца. Конечно, он меня узнал, но сделал вид, что вообще не интересуется мною. Я поднялся в свой номер, лег на кровать, развернул газету. Только через несколько минут я понял, что купил газету на итальянском, которым не владею. Отложив газету, я закрыл глаза. С тех пор как мы виделись с Кочиевским, прошло несколько дней. А кажется, что минуло несколько месяцев. За это время два человека погибли, сколько еще смертей впереди, я не знаю.

Перед моими глазами встала эта картина. То, что произошло десятого апреля. Кочиевский играл со мной, как сытый кот с мышкой. Он то отпускал меня, то вновь прихлопывал своей когтистой лапой. Я думал сначала, что он хочет использовать меня как смертника. Честное слово, я бы пошел даже на убийство. В конце концов, ничего другого я не умел. Но у него был более дьявольский расчет.

– Пятьдесят тысяч долларов, – предложил Кочиевский, – и еще тысячу за каждый день. Нам нужен именно такой человек, как вы, Вейдеманис.

– Что я должен делать? – Я почувствовал, как у меня дрожит от напряжения голос. Неужели он догадается по моему голосу, насколько мне нужны эти чертовы деньги? Но он не просто догадывался – знал все.

– Мы собираемся поручить вам розыск одного нашего друга, – сказал тогда Кочиевский, – по нашим сведениям, он уехал куда-то за рубеж, решив скрыться от нас. Ваша задача найти его…

Он молчал, явно чего-то недоговаривая. Он смотрел на меня, словно ждал моих вопросов. И я задал ему вопрос:

– Только найти?..

– Нет, конечно, не только… Иначе мы бы послали на поиски совсем другого человека. У вас будет трудная задача, мистер Вейдеманис. Вам нужно найти сбежавшего за рубеж бывшего сотрудника ГРУ, который будет делать все, чтобы мы не обнаружили его в ближайшие несколько недель.

– И это все?

– Конечно, не все. За обычные розыски не платят таких денег. И не предлагают детективу доплату за каждый день его работы, ведь вы можете растянуть удовольствие на долгие годы… – Он увидел по выражению моего лица, что сказал глупость, и быстро поправился: – Или на несколько месяцев. Итак, ваша задача найти человека, фотографии которого мы вам дадим. Надо обнаружить его во что бы то ни стало. Само собой разумеется, что он старательно заметает свои следы.

– Кто этот человек?

– Труфилов. Дмитрий Труфилов, бывший сотрудник Главного разведывательного управления Генштаба СССР. Мы подробно познакомим вас с его биографией. Но учтите, что выехать вы должны прямо завтра. В крайнем случае – послезавтра. Один день мы дадим вам на ознакомление с личным делом Труфилова и его связями в Европе.

– У вас есть личное дело подполковника ГРУ?

Я ведь работал в госбезопасности и знаю, что такое Главное разведывательное управление. Это была самая закрытая организация в нашей стране. И вот Кочиевский спокойно говорит, что ознакомит меня с его делом. Тут что-то не так…

– Почему вы так уверены, что я его найду? – спросил я Кочиевского напрямик.

– Мы дадим вам все возможные адреса Труфилова в Европе. И даже в Америке. Вы должны лично проверить эти адреса. Не скрою – это будет трудно. Не скрою от вас и того факта, что следом за вами по этим адресам будет следовать наш эксперт, один из лучших аналитиков, когда-либо работавших в правоохранительных органах. И если он найдет нужного нам человека первым, то боюсь, что вы ничего не получите, подполковник. Точнее, вы получите в этом случае контрольный выстрел в голову. Сами понимаете, что мы не имеем права разглашать операцию подобного рода.

– Ничего не понимаю, – я действительно в тот момент ничего не понимал, – вы посылаете меня найти человека и предупреждаете, что он может от меня скрываться. Вместе с тем вы знаете, что на поиски может отправиться и другой человек, у которого будет больше шансов найти нужный вам объект. Так не лучше ли заплатить этому человеку и отправить на поиски его?

– Мы пытались, – честно признался Кочиевский, – но это не тот человек, которого можно купить. Его можно только остановить. Но и это достаточно проблематично. Для «страховки» мы пошлем вместе с вами нескольких наших сотрудников. Можете рассматривать их как наших «наблюдателей». Разумеется, вы не должны пытаться оторваться от них. И не надо рассматривать их в качестве своих врагов. Они помогут вам устранить нежелательного соперника, если тот вдруг появится на вашем пути.

– Вы хотите сказать, что посылаете за мной «наблюдателей», которые будут меня охранять?..

– Не только. Я буду с вами предельно откровенен. У них есть и другое поручение…

Я уже догадывался, что это за поручение. Из «наблюдателей» они могут превратиться в убийц. Но спросил о другом:

– Что мне с ним делать после того, как я его найду?

– После – не будет, – улыбнулся Кочиевский. – Как только вы его обнаружите, можете возвращаться. Остальное сделают «наблюдатели». Но если вы провалите операцию, вы не сможете вернуться. Даже учитывая ваше состояние, вы все еще способны дать показания следователю. Хотя и не уверен, что вы можете дожить до суда, – цинично повторил полковник. – Итак, о наших поисках знают всего несколько человек. С этой минуты и вы причислены к посвященным. В случае неудачи мы сделаем все, чтобы вы не смогли вернуться. Вы меня понимаете?

– Вполне. Я обязан искать Труфилова для ваших убийц, которые будут следовать за мной по пятам. Если я не выполню поручения, они уберут меня вместо Труфилова. Если выполню, то уберут сначала Труфилова, а потом, возможно, и меня. Все правильно?

Кочиевский усмехнулся. Его ухмылка отвратительна, она похожа на гримасу, искажающую половину его лица.

– А зачем вас убирать? – безжалостно спросил он. – Мы ведь знаем ваш диагноз. Только в том случае, если вы вдруг захотите начать с нами свою игру, примем такое решение. Но игры с нами не в ваших интересах. Вы можете лишиться своих премиальных.

Он так и сказал – «премиальных», словно я выполняю некий наряд на его производстве. Сказал, и снова его лицо свело гримасой. И я подумал: он будет так же кривиться, отдавая приказ о моей ликвидации. Я закашлялся. А он терпеливо ждал. И лишь потом добавил:

– Повторяю еще раз. Мы не исключаем, что, кроме вас, Труфилова могут искать и другие. Вы будете и для них открытой мишенью. Они будут знать, что вы ищете Труфилова. Вы должны помнить и об этой возможности…

Я помню о такой возможности. Именно из-за нее уже погибло два человека. Неизвестный в самолете. И Кребберс на пороге своего дома. Двое убитых, а я в своих поисках все еще не продвинулся дальше Амстердама. Но первую тысячу долларов я уже заработал. Завтра утром я проверю поступление денег. А сегодня я еще должен позвонить Хашимову и назначить встречу.

Я набираю номер Самара Хашимова и жду, пока мне ответят. Не отвечают долго. Потом трубку берет женщина. Похоже, это телефон офиса. Странно, что они работают допоздна. Я поздоровался по-немецки. Черт, я снова кашляю! Женщина терпеливо ждет. Они в Европе привыкли терпеливо ждать. Наконец я прошу к телефону Самара Хашимова.

– Сейчас я вас соединю, – любезно говорит женщина, и через секунду мне отвечает Самар.

– Нам нужно встретиться, – у меня голос глухой, как у очень простуженного человека.

– Хорошо, – он, видимо, понимает, что эта встреча мне необходима, – через полчаса. Я продиктую вам адрес. Запишите. Только не садитесь в первое такси, стоящее у вашего отеля. Впрочем, вы сами все знаете.

Конечно, я все знаю. Я ведь не дилетант. Именно поэтому меня послал Кочиевский. Он знает, что из-за денег, которые мне платят, я готов делать все очень хорошо. И он знает, что я никуда не сбегу. Глупо убегать от собственной судьбы… В холле уже никого не было. Мои «наблюдатели» решили, что я отправился спать.

Через полчаса я подъехал в условленное место. Старый, похоже, заброшенный дом. И закрытые окна. Наглухо закрытые металлическими жалюзи. Их не так много в городе, и это сразу бросается в глаза.

Я отпустил такси и по пустынной улочке прошел к нужному мне дому. У дома – тоже никого. Мимо проехали только двое велосипедистов. Оглянувшись, я постучал в дверь. Кочиевский был прав. Если бы за мной следил кто-то из его людей, их бы наверняка обнаружили. Никаких шансов остаться незамеченными на этой улочке у моих «наблюдателей» не было.

Дверь открылась моментально. Похоже – автоматически. Значит, следили за мной, наблюдая скрытой камерой. Собственно, я так и думал. Войдя в дом, я остановился перед лестницей.

– Поднимайтесь, я жду вас на втором этаже, – услышал я голос Хашимова.

Поднявшись наверх, я вошел в комнату, дверь в нее была открыта. Перед тремя мониторами сидел Самар Хашимов, он встал, протягивая мне руку:

– Добрый вечер.

– Здравствуйте. – Мне неприятно пожимать ему руку. Вообще, это очень трудно – все время врать. Чувствуешь себя иудой. Правда, к счастью, Самар не Христос и, судя по всему, никогда им не станет.

– Садитесь, – он показал мне на глубокое кресло, стоящее в углу. Сам сел напротив. Европейцы в таких случаях предлагают выпить. Но этот тип явно не европеец. – Что у вас случилось? – спрашивает Хашимов. – Почему вы мне позвонили?

– Сегодня утром убили Кребберса, – сообщил я. Выгнутые губы Самара даже не дрогнули. Глядя на меня, он спокойно спрашивает:

– Какого Кребберса?

– Одного из тех, кто мог знать местонахождение Дмитрия Труфилова. – Я начинаю нервничать. – Не пытайтесь делать вид, что вы никогда не слышали о Кребберсе. Вы ведь наверняка знали о моем возможном маршруте в Хайзен.

– У него есть другие адреса? – спрашивает Самар.

– Есть. – Я начинаю кашлять.

– Тогда сообщите их мне, – предлагает Хашимов. – Назовите адреса всех возможных друзей Труфилова, и мы с вами сразу расстанемся. Навсегда. Мы даже готовы заплатить.

Он все еще не понимает, что происходит. Я попытался объяснить, но на меня снова напал приступ кашля. Опасаясь, что может пойти кровь, я прижимаю к губам платок. Пряча его в карман, я вижу, как внимательно он следит за мной. Еще не хватает, чтобы и этот догадался о моей болезни.

– Это невозможно, – отвечаю я ему, – они сразу же поняли бы, что я выдал все адреса. Если бы они у меня были…

– Как это – если бы?.. – удивляется Хашимов. – А куда вы поедете из Амстердама?

Он все еще думает, что мы дилетанты. Он все еще полагает, что полковник ГРУ Кочиевский и подполковник КГБ Вейдеманис такие идиоты, что не смогли элементарно предусмотреть развитие ситуации.

– Каждый раз я получаю новый адрес, – поясняю я ему. – После каждого города мне будут говорить следующий, чтобы не провалить операцию в случае моего предательства. Мне сразу не дают все адреса.

Хашимов соображает. Значит, он ничего не знает – ни о плане целиком, ни о моей болезни.