Текст книги "Крысиный король"

Автор книги: Чайна Мьевиль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 13

Кей очнулся от того, что кровь стучала в голове, как барабан. Каждый удар отдавался где-то в затылке, разливаясь болью по всему черепу.

Ресницы слиплись. Он с трудом разлепил глаза, но сквозь узкие щелки увидел одну черноту. Он поморгал, пытаясь сфокусировать взгляд на каких-то неясных геометрических линиях, которые были чернее всего остального. Ему показалось, что линии тянутся очень далеко.

Кею было холодно. Он застонал, выпрямил шею, покрутил головой и попытался пошевелиться, от движения боль усилилась. Болели руки, и он сообразил, что они голые, вытянуты над головой, и что-то их крепко держит. Он еще приоткрыл глаза и увидел толстые грязные веревки, которые спускались откуда-то сверху. Он висел в воздухе, чувствуя тяжесть своего тела, кожа на боках натянулась.

Он попытался извернуться, чтобы понять, где находится, но вдруг оказалось, что он скован в движениях: ноги остались на месте. Ничего не соображая, он тряхнул головой и посмотрел вниз. Увидел, что он совсем голый, член сморщился и стал совсем крошечным от холода. Увидел, что от ног тоже тянутся веревки, обмотанные вокруг щиколоток, Теперь понятно, почему болят и лодыжки, и запястья, и руки: Кей будто прыгнул с вышки и застыл: он висел в воздухе. Порыв ветра качнул его, по телу побежали мурашки.

Кей скривился, крепко зажмурился и открыл глаза, стараясь понять, где же он, снова посмотрел под ноги. Несмотря на боль, от холодного воздуха в голове все-таки прояснилось, и он заметил, что какой-то тусклый рассеянный свет там есть. Темные пятна внизу приобрели очертания: прямые линии, полосы бетона, болты, доски. Железная дорога.

Кей выпрямил шею. Попытался посмотреть назад.

От неожиданности он закричал, и его крик раскатился эхом в замкнутом пространстве.

За его спиной, в слабом желтоватом свете лампочек, виднелась грязная, замусоренная платформа подземки. Над головой из темноты проступала кирпичная кладка. Перед ним был тоннель. Справа стена, слева край платформы. Веревки, на которых он висел, были прибиты огромными гвоздями, наспех вколоченными в стену при въезде в тоннель.

Он был распят в том месте, откуда выныривали поезда.

Эхо вторило крику Кея. Он рвался, пытаясь освободиться. Он обезумел от страха. Он висел голый на пути поезда и ничего не мог сделать. Он все кричал и кричал, но никто не отозвался.

Кей изо всех сил завертел головой. Взгляд его отчаянно метался от стены к стене в поисках какой-нибудь подсказки, что это за место. Полоса на стене была черная, полосы на рекламных щитах – пустых – тоже черные. Северная ветка. Уголком глаза он увидел самый край красного, разделенного синей линией круга с названием станции. Превозмогая боль в шее и в затылке, он попытался надавить подбородком на плечо, чтобы раскачаться и прочесть надпись. Он раскачивался, вывеска то исчезала, то снова оказывалась в поле зрения. Он успел ухватить два слова, одно над другим.

… гтон ент… ингтон сент… нингтон ресент…

Морнингтон-Кресент. Странная зона между Юстоном и Кэмден-тауном на старой северной линии: заброшенная маленькая станция подземки, которую закрыли на ремонт еще в конце восьмидесятых и так и не открыли снова. Поезда шли мимо нее без остановки, но все равно снижали скорость, чтобы прибыть на следующую станцию согласно графику, не раньше, и пассажирам было видно платформу через окно. Иногда на стенах появлялись извинения и обещания в скором времени возобновить работу, порой на пустынной бетонной платформе можно было даже разглядеть непонятные конструкции – видимо, оборудование, предназначенное для исцеления хворой станции. Но чаще всего в тусклом свете виднелось только название. Станция жила вполжизни, ее так до конца и не демонтировали и все время терзали безнадежными обещаниями, что наступит день, когда ее снова откроют.

Сзади послышались шаги.

– Кто здесь? – закричал Кей. – Кто вы? Эй! Помогите!

Кто бы то ни был, он стоял на платформе, так, что Кей не смог бы его увидеть, если бы попытался обернуться. Кей выворачивал голову через левое плечо, как только мог. Шаги приближались. В поле зрения попала высокая фигура: человек что-то читал.

– Все в порядке, Кей? – сказал Пит, не глядя на него. Он посмеивался, читая. – Боже, да они не склонны притворяться, эта компания, а? – Он показал, что читал, и Кей увидел, что это был «Драм-энд-бейс Массив 3!», диск, только что купленный Кеем. Он силился что-то сказать, но во рту вдруг пересохло от ужаса. – «Руди МС представляет: Roughи ReadyPosse, ShyFX», и так далее, и тому подобное… «и парни севера, юга, востока, запада, помните… Они лондонцы! Урбан-бейс джунглей гетто, музыка городских трущоб!» – Ухмыляясь, Пит поднял голову. – Бред какой-то, Кей.

– Пит… – наконец прохрипел Кей. – Что происходит? Слышь, сними меня отсюда! Как я сюда попал?

– Так, мне надо спросить тебя кое о чем. Меня кое-что интересует. – Пит отошел, продолжая читать. В другой руке он держал сумку Кея. Он положил диск на место и достал другой. – «Хард-степ. Версия в стиле джангл». Бог ты мой! Если я хочу подружиться с Наташей, мне еще придется выучить немало словечек, а?

Кей облизал губы. Он покрылся испариной, хотя и зябко дрожал. Кожа стала липкой от ужаса.

– Слышь, как ты подвесил меня здесь? – стонал он. – Чего тебе надо?

Пит повернулся к Кею, убрал и этот диск в сумку, присел на платформу слева от него. Из-за пояса саблей торчала флейта.

– Еще рано, Кей, наверное, еще нет пяти. Северная ветка пока не начала работать. Наверное, тебе стоит это знать. И, да, что я хотел… ладно. Когда я вышел из паба, я тоже пошел к Наташиному дому, немного позади тебя, хотел типа поговорить. Видел, как ты поднялся. Меня очень заинтересовали эти рассказы о вашем приятеле, о котором вы все время говорили, о том, что он попал в беду, и я хотел подружиться лично с тобой – мне казалось, ты мог бы рассказать мне о нем… Потом, когда я подошел к тебе с подветренной стороны, я почуял особый аромат, он мог исходить только от того, кого я хочу выследить и поймать. И мне пришло в голову, что, может быть, твой приятель знает типа, которого ищу я! – Он рассудительно улыбнулся и склонил голову набок. – Итак. Ты ведь встретил своего приятеля прошлой ночью?

Кей сглотнул.

– Да… но Пит… сними меня… пожалуйста. Я все тебе расскажу, если только ты… пожалуйста, слышь… я с ума схожу.

У Кея закипали мозги. От боли в голове он едва соображал. Пит сумасшедший. Он снова сглотнул. Надо уговорить Пита, тот должен снять его прямо сейчас. Кей не мог четко сформулировать свои мысли, от страха адреналин мощным потоком хлынул в кровь. Его била дрожь.

Пит покачал головой.

– Неудивительно, что у тебя крыша поехала, Кей. Так где твой приятель?

– Сол? Я не знаю, слышь, я не знаю. Пожалуйста…

– Где Сол?

– Черт возьми, да сними же меня отсюда!

Кей не выдержал и заплакал.

Пит задумчиво качал головой.

– Нет. Ты же не сказал мне, где Сол.

– Я не знаю, клянусь, не знаю! Он, он, он сказал, что он был… – Кей отчаянно соображал, что бы такое сказать Питу, что могло бы спасти его. – Пожалуйста, отпусти меня!

– Где Сол?

– Канализация! Он говорил что-то такое… От него воняло. Я спросил, где он был, а он ответил, что в канализации… – Кей изгибался, отчаянно дергая ногами крепкие веревки.

– Вот это уже интереснее, – сказал Пит, наклонившись вперед. – Где именно в канализации? Я подозревал, что… парень, которого я ищу, бывает там.

Кей задыхался от рыданий.

– Слышь, он ничего не сказал больше… пожалуйста… пожалуйста… он был странный, говорил странным голосом, от него воняло… он не мог рассказать мне больше… Пожалуйста, сними меня!

– Нет, Кей, я не сниму тебя. – Неожиданно голос Пита стал страшно злым. Он встал и медленно двинулся к Кею. – Не сейчас. Видишь ли, я хочу знать все, что тебе известно о твоем друге Соле, потому что это для меня важно. Я хочу знать все, Кей, усек?

Кей быстро заговорил, выбалтывая все, что знал. Он вопил о канализации, повторял, что Сол вонял, что он прятался в канализации. Он выдохся, не зная, что еще сказать. Он скулил и извивался в своих путах.

Пит делал заметки, время от времени с интересом кивал, старательно записывая что-то в маленький блокнот.

– Расскажи мне о жизни Сола, – сказал он, не глядя на него.

Кей рассказал об отце Сола, жирном социалисте, над которым они все посмеивались, вкратце о самом Соле, о его неудачной попытке переехать к подружке, о возвращении домой, временно, как он говорил, всегда временно, и так еще два года. Кей продолжал говорить о друзьях Сола, о встречах, интересах, о джангле, о клубах, и, пока Кей говорил, слезы катились по его щекам. Он жалобно пытался угодить. Он подвывал при каждом вздохе. Ему нечего было больше сказать, и он боялся, потому что Пит, казалось, был доволен им, когда он говорил о Соле, и все, о чем Кей мог думать, это что Пит должен остаться доволен. Но ему и вправду нечего было больше сказать.

Пит вздохнул и сунул блокнот в карман. Он взглянул на часы.

– Спасибо, Кей, – сказал он. – Видимо, тебе интересно, что все это значит и зачем это мне нужно. Боюсь, что не могу сказать. Но ты мне очень помог. Канализация, говоришь? Я так и думал, но не будешь же и вправду топтать дерьмо, если не до конца уверен, что это необходимо, так ведь? Не хочется лезть на чужую территорию, понимаешь, что я имею в виду? Я должен вытащить его оттуда. – Он состроил веселую гримасу.

– Может… может… ты… отпустишь… меня… – Кей силился что-то сказать, зубы его стучали. Тело тряслось от мелких всхлипов, и каждое слово Пита заставляло его дрожать еще сильнее.

Пит взглянул на него и улыбнулся.

– Нет, – сказал он после минутного колебания. – Я так не думаю.

Кей снова начал вопить, его крики неслись по тоннелю и отдавались эхом со всех сторон. Он угрожал, льстил, умолял, но Пит не обращал внимания и спокойно продолжал:

– Ты не знаешь меня, Кей. Я умею показывать фокусы. – Он вытащил флейту из-за ремня. – Видишь это? – (Кей продолжал умолять.) – Я умею играть на этой штуке, я могу заставить любого прийти ко мне. Я сыграю правильную мелодию и сделаю так, что вокруг нас забегают тараканы, мыши, все, кто окажется достаточно близко и услышит ее. И это так здорово, заставлять их прийти ко мне. – Последнюю фразу он произнес тихо и проникновенно, Кея затошнило от этого мерзкого слащавого голоса.

– И я смотрел на эти тоннели и думал, как же они похожи на червоточины, – продолжал Пит. – Если я сыграю это, кого, ты думаешь, я смогу позвать?

Пит поднес флейту к губам и начал играть странную монотонную мелодию, усыпляющую погребальную песню, безжизненный вой, плывший над сбивчивыми уговорами Кея.

Кей не мигая смотрел в тоннель.

За спиной у него по-прежнему звучала мелодия, и Кей слышал, что Пит сам танцевал под свою музыку.

Откуда-то издалека в лицо Кею подул ветер. Впереди в глубокой темноте что-то загрохотало.

Кей висел, как кукла из секс-шопа, голый, пухлый, в зияющей черноте проема.

Ветер подул с новой силой, и грохот раздался снова. В отчаянии Кей пронзительно закричал, слабея от ужаса, и повис на своих путах, чувствуя, как по ногам потекла моча. Мелодия все звучала.

Рельсы ожили и прогнулись под тяжестью, застонав. Снова налетел ветер, откидывая волосы с лица Кея. Ветер поднял и закружил клочки бумаги, мусор прилипал к телу, пыль запорошила глаза и набилась в рот; Кей дергался и отплевывался, безрассудно пытаясь открыть глаза.

Грохот то стихал, то нарастал, пока не заглушил равнодушный голос флейты. На Кея стремительно надвигалось что-то огромное.

Вдалеке появились огни, два грязно-белых прожектора, они подползали бесконечно медленно. Ему отчаянно хотелось думать, что только ветер и грохот приближаются так стремительно, а поезд движется гораздо медленнее, но, даже проговаривая про себя эту фразу, Кей увидел, насколько ближе стали огни; он бился, извивался и взывал с молитвами к Господу и Иисусу.

Неожиданно огни обрушились на него, как ураган. Вой и грохот эхом понеслись по тоннелю со странной, яростной тоской, переросли в отчаянный крик одиночества. Рельсы, освещенные огнями, казались блестящими нитями. В тусклом грязно-желтом свете показался первый утренний поезд северной линии, лобовое стекло еще выглядело черной щелью. «Он должен заметить меня, – думал Кей. – Он остановится!» Но огромная черная масса неотвратимо надвигалась с ужасающей скоростью, разрезая воздух, поднимая ветер вместе с грязью и пылью. «Невыносимо быстро, – думал Кей, – остановись!» – но огни все приближались, никакой остановки, вой в тоннеле перешел в страшный рев, огни слепили кричащего Кея, он поднял глаза, он все еще слышал флейту, непрерывно слышал флейту за спиной, он поднял глаза на блестящее лобовое стекло, успел заметить отражение своего нелепого маленького тела, распростертого, как труп в анатомическом театре, потом сквозь разинутый рот своего отражения увидел изумленный взгляд мчащегося на него машиниста, по лицу которого размазались неверие и ужас, и вот Кей увидел белки его глаз…

Переднее стекло поезда лопнуло, как огромный кровавый волдырь. Первый утренний поезд северной линии сделал непредвиденную остановку на станции Морнингтон-Кресент и замер, обтекая.

Часть четвертая
Кровь

Глава 14

В городе дни шли за днями. Крысиный король с товарищами занимались тем, что держали военные советы во всех укромных уголках Лондона: в тоннелях канализации, на крышах, под мостами.

Сол только сидел и слушал, как шушукаются эти три невероятных персонажа.

Многое из сказанного ему было непонятно: он не знал людей, мест и событий, о которых шла речь. Но из бурных дебатов он вынес достаточно, чтобы понять: несмотря на высокопарные заявления, ни Король, ни Лоплоп, ни Ананси не знали, что делать дальше.

Все было очень просто – они боялись. Порой страсти накалялись, и они начинали обвинять друг друга в трусости. Обвинения были справедливыми. Нескончаемые споры, непродуманные планы, гневные и вздорные протесты заходили в тупик, потому что все трое знали: при столкновении с Крысоловом один из них обречен.

Стоит только Дудочнику поднести к губам флейту, или даже только приготовиться свистнуть, или, может быть, даже просто промурлыкать мотивчик себе под нос, и один из них не посмеет ослушаться, один тут же переметнется на сторону врага. Его взгляд остекленеет, и он начнет бороться со своими союзниками, он будет слышать только соблазнительные звуки еды, похоти и свободы.

Ананси услышит жужжание ленивых жирных мух, роящихся у самого рта, и скольжение легких ног его покинутой возлюбленной, летящей к нему по тонким нитям паутины, чтобы слиться в любовном экстазе. Именно это он слышал тогда, в Багдаде, когда его безжалостно поверг Дудочник.

Лоплоп знал, что он услышит, как поползут на свет жирные черви, с хрустом разрывая корни травы в земле, поползут прямо к его клюву. И падая, сквозь свист ветра над городом он услышит призывные голоса удивительных райских птиц.

А Крысиный король опять услышит, как, отворяясь, поворачивается на петлях дверь в кладовую дьявола.

Никто из троицы не хотел умирать. И если они не придут к согласию в своих спорах, это неизбежно приведет к гибели одного из них. Животный инстинкт самосохранения сдерживал каждого из троих. Эта битва требовала безоговорочного самопожертвования.

Сол смутно осознавал, что в их планах он был жизненно важной составляющей, что в конечном счете он был тем оружием, на которое они рассчитывали. Но это пока не пугало его, поскольку он никак не мог отнестись к происходящему серьезно.

Через несколько дней Лоплоп и Ананси исчезли. Солостался с Крысиным королем.

Когда они прогуливались, или взбирались куда-нибудь, или ели, он чувствовал, что становится сильнее и сильнее. Поднявшись на газовую башню, он глядел на Лондон сверху и возбужденно спрашивал себя: «Как же я забрался сюда?» Их путешествия по Лондону стали более редкими, случайными. Это огорчало Сола. Он двигался все тише и все быстрее. Он хотел странствовать, хотел ставить свои метки – иногда буквально: он открыл для себя удовольствие поливать стены крепко пахнущей мочой и знать, что этот угол теперь принадлежит ему. Запах его мочи изменился, как и голос.

Когда он просыпался, Крысиный король всегда был рядом. Первое опьянение, новизна существования в ином мире, перпендикулярном миру людей, оставленному им, прошло, и теперь незаметное и быстрое мелькание дней приводило Сола в уныние. Жизнь крысы оказалась скучной.

Иногда он еще ощущал выброс адреналина, но это были нечастые моменты.

Он знал, что Король ждет. Его крайне секретные споры с товарищами стали главным вопросом жизни Сола. Эти трое сипло шипели, пытаясь насвистывать мелодии, будто на флейте, и яростно препирались, сможет ли Ананси поймать Дудочника в свою паутину, и как лучше вырвать у него флейту, и смогут ли пауки или птицы обеспечить надежное прикрытие. Крысиный король приходил в бешенство. Он был одинок, он не мог бросить свои войска в битву. Крысы пренебрегали им, игнорировали его приказы.

Узнавая все больше о трех существах, что окружали его, Сол становился спокойнее.

Однажды ночью он сидел на крыше один, прислонившись спиной к вентиляционной трубе, пока Король добывал еду внизу в переулке, когда по стене дома перед ним прополз Ананси. Сол неподвижно сидел в тени. Ананси с минуту смотрел прямо на него, потом отвел взгляд и быстро оглядел крышу.

«Я уже освоил это, – думал Сол в праздной гордости. – Даже он не смог теперь меня заметить».

Ананси скользнул вперед под темными багровыми облаками, что клубились, наползая друг на друга. Они предвещали дождь. Ананси присел на крышу, как всегда, голый до пояса, несмотря на холод. Он полез в карман, вытащил пригоршню сверкающих, шевелящихся маленьких жужжащих телец и затолкал насекомых в рот.

Зачарованный, Сол вытаращил глаза, его даже перекосило. Это зрелище не удивило его. Ему казалось, он слышит жужжание перламутровых крыльев, темнеющих возле щек Ананси; когда эти щеки напрягались, он видел, как Ананси увлеченно всасывал, не жуя, сморщив губы и работая ртом, будто высасывал сок из большого круглого леденца.

Раздался еле слышный хруст.

Ананси открыл рот, высунул язык и тщательно облизал губы интенсивным круговым движением. Он шумно выдохнул, будто выдувая стекло, и каскад хитина разлетелся по крыше, рассыпавшись у ног Сола, – обсосанные твердые частички мух, мокриц и муравьев.

Сол поднялся, и Ананси слегка вздрогнул, на мгновение округлив глаза. – Сто слуцилось, детка, – сказал он монотонно, не мигая глядя на Сола. – Моя иссе не видел тебя здесь. Ты совсем тихий, мальсик.

Удивить Лоплопа было сложнее. Он возникал внезапно из-за дымовых труб или мусорных баков, щегольски шурша развевающимся плащом. Никто никогда не видел, откуда он появлялся. Иногда он поднимал глаза к небосводу и восклицал: «Ой!», и из облаков вдруг появлялся голубь, или стая скворцов, или дрозд; они откликались на его зов и начинали кружиться над ним, а потом нервно садились ему на запястье.

Он смотрел на птицу долгим взглядом, потом быстро поднимал глаза на Сола или кого-нибудь еще, наблюдавшего за ним, и удовлетворенно улыбался. Потом снова переводил взгляд на птицу, неожиданно приказывал ей что-то властным тоном, от чего она, казалось, съеживалась и повиновалась, качая головой и кланяясь. И тогда вдруг Лоплоп становился добрым, простым королем, который не тратит времени на мальчишескую демонстрацию своего могущества, он бормотал что-то ободрительное своему подданному, подбрасывал его с видом великодушного благодетеля и смотрел, как птица исчезает.

Сол был уверен, что Лоплоп все же немного сумасшедший.

И Крысиный король, Крысиный король тоже: вздорный кокни, к тому же не от мира сего.

Кей с Наташиными ключами так и не появился, и ей пришлось разбудить соседа сверху, которому она оставляла запасной комплект.

Было похоже, что Кей пошел гулять и просто забыл о них, и Наташа ждала, что он скоро позвонит, весело оправдываясь. Он не звонил. Через пару дней она сама набрала его номер, но соседи сказали, что не видели его уже давно. Наташа здорово разозлилась. Еще через пару дней она заказала новый комплект ключей и решила, что выставит Кею счет, когда он снова появится.

Ее разыскала полиция. В участке ее допрашивал невозмутимый мужчина по фамилии Краули, который несколько раз и в разных выражениях переспрашивал ее, не видела ли она Сола после его исчезновения. Он спрашивал, не думает ли она, что Сол способен на убийство. Он спрашивал, что она думает об отце Сола, которого никогда не видела, и что Сол думал о нем. Он спрашивал, как она относится к полицейским.

Когда ее отпустили, и она, вся вне себя, вернулась домой, то обнаружила в двери записку от Фабиана, который ждал в пабе. Она сходила за ним и привела к себе, они накурились травки, и, услышав отрывистый смех Фабиана, Наташа включила секвенсор и смиксовала джангл-трек, используя сэмплы из «The Bill». Они назвали композицию «А пошел ты на хрен, мистер полисмен!».

Пит заходил все чаще и чаще. Наташа ожидала, что он начнет приставать к ней, как большинство типов, которые ошивались вокруг нее подолгу. Но он не делал авансов, чем сильно облегчал Наташе жизнь, потому как совершенно ее не интересовал и она не хотела, чтобы между ними вставало что-то подобное.

Он слушал драм-энд-бейс все чаще, делал все более осмысленные замечания. Она засэмплировала его флейту и вплела ее в свою тему. Ей нравились эти звуки, в них было живое дыхание. Как правило, для мелодической темы она просто создавала какую-нибудь последовательность на компьютере, но бездушие, присущее компьютерному звучанию, и безупречное качество, которым она так наслаждалась раньше, теперь стали чужими для нее. Она радовалась звукам его флейты, и маленьким паузам для дыхания, и еле слышимым вибрациям звука, когда она снижала темп, тем бесконечно малым несовершенствам, которые были признаками живой музыки. Она строила басовую линию, исходя из темы флейты.

Она постоянно экспериментировала, записывала Новые дорожки и без него. Через некоторое время она решила не разбрасываться, сосредоточить все эксперименты с флейтой в одном треке. Временами, когда они играли вместе, она резко обрывала и барабаны, и бас, и некоторые вкрапления голоса, и тогда Пит начинал свободно импровизировать. Эти записи служили ей пищей для размышления, и вот она, кажется, придумала, как они могли бы выступить вместе: джаз-джангл, новейшее и самое скандальное извращение драм-энд-бейс-канона.

Но к этому моменту Наташа с головой ушла в работу над треком, который окрестила «Город ветра». Она возвращалась к нему день ото дня, кромсала его, добавляя низов, легко касаясь флейты, закольцовывая ее.

Она совершенно четко представляла то ощущение, которого добивалась: нервные ритмы PublicEnemy, особенно как в «Fear Of a Black Planet», с мелодической линией, которая будто бы то и дело оглядывается назад. Она взяла гармонию флейты и растянула ее. Повторы настораживали слушателей, и Наташа заставила флейту возражать так сильно, возвращаясь снова, и снова, и снова к ее чистейшему звуку, что эта чистота стала признаком паранойи, а не мелодичным звуком невинности.

Питу нравилось то, что она делала.

Она не позволяла слушать незаконченные треки, но иногда уступала его надоедливым просьбам и играла маленькие фрагменты, пятнадцатисекундные фразы. Правда была в том, что, несмотря на притворное раздражение, она радовалась восторженным отзывам Пита.

– Наташа, – говорил он, слушая, – ты и правда меня поняла. Гораздо лучше, чем я мог надеяться.

Краули продолжали преследовать картины убийства на Морнингтон-Кресент.

Не все подробности гибели неизвестной жертвы были преданы огласке. Оставалась тщетная, отчаянная надежда на то, что, скрывая невероятные факты, обдумывая их втайне ото всех, полиция сможет выяснить хоть что-нибудь.

Краули не верил, что это сработает.

Убийство не было связано с делом, которое он вел, но Краули приехал осмотреть место преступления. Чудовищное происшествие напомнило ему странности, связанные с исчезновением Сола и гибелью двух офицеров полиции.

Поезд все еще стоял у платформы, хотя прошло несколько часов после того, как машинист в истерике позвонил в полицию, лопоча нечто бессвязное. Краткий осмотр места происшествия выявил, что «качающийся человек», о котором говорил машинист, был подвешен веревками на входе в тоннель. Обтрепанный конец той самой веревки свисал с кирпичной стены. Немногих утренних пассажиров вывели, машинист с полицейским психологом были где-то на станции.

Лобовое стекло поезда залило кровью, которая уже засыхала, превращаясь в корку. От тела погибшего почти ничего не осталось, идентифицировать личность не представлялось возможным. О зубах говорить не приходилось, после того как на лицо со всей силой обрушились стекло и металл.

От этого преступления невозможно было отвлечься, оно было повсюду: на платформе, на забрызганных стенах, оно вывалилось на контактный рельс, размазалось во всю длину первого вагона. Не было телекамер, которые записали бы исчезновение преступника или смерть жертвы. Тот и другой пришли и ушли незамеченными. Казалось, что железные колья, окровавленные обрывки веревки, изуродованное тело – все как по волшебству само собой возникло из темноты тоннелей.

Краули переговорил с детективом, расследующим дело; у того до сих пор тряслись руки, хотя он приехал на место преступления с час назад, даже больше. У Краули были лишь неясные догадки о том, как связать это с его собственным расследованием. Здесь и жестокость выглядела по-другому. Убийство полицейских казалось взрывом колоссальной ярости, но взрывом стихийным, неотвратимым в своей мощи. Здесь же налицо была картина художественного садизма, ритуальный обряд, похожий на жертвоприношение какому-то страшному божеству. Все было задумано таким образом, чтобы лишить жертву достоинства и малейшей способности к сопротивлению. Краули задавался вопросом, был ли мужчина – они нашли кусок плоти, свидетельствовавший, что это был мужчина, – в сознании и здравом уме, когда на него летел поезд. Краули поморщился, от ужаса к горлу подкатила тошнота.

Снова и снова, несмотря на различия, Краули про себя связывал эти два преступления.

Что-то общее было в этой адской непринужденности, с которой людей лишали жизни, в упоении убийственной властью, в абсолютной уверенности в том, что жертва не имела ни малейшего шанса на спасение.

Он попросил дрожащего детектива из Кэмдена связаться с ним, если будут новости, намекая на параллели, которые он, возможно, проведет между этим делом и своим.

Теперь, несколько дней спустя, Краули все еще видел во сне Морнингтон-Кресент, хаотично забрызганные стены, красный ковер внизу, мясницкий шик, страшный декор.

Он был убежден, что три (четыре?) убийства, которые он расследовал, содержат некую тайну. Загадок оставалось гораздо больше, чем того, что удалось раскопать. Против фактов не попрешь – но ему по-прежнему хотелось верить, что Сол не совершал этих преступлений. Он нашел утешение в твердой, хоть и неясной уверенности, что происходит что-то значительное, что-то пока необъяснимое, и, что бы Сол ни делал, он так или иначе не отвечал за свои действия. То ли парень испытал внезапный приступ безумия, то ли им кто-то управлял, то ли тут было что-то еще. Краули ничего не знал.