Текст книги "Вокзал потерянных снов"
Автор книги: Чайна Мьевиль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]
Глава 22
Кровавый закат отражался в каналах и сливающихся реках Нью-Кробюзона. Они тяжело несли свои алые воды. В одних местах приходила новая смена тружеников, в других рабочий день заканчивался. С заводов и контор к станциям потянулись толпы измученных плавильщиков, литейщиков, клерков, пекарей и грузчиков кокса. Платформы были переполнены шумливо переговаривающимися, курящими и выпивающими усталыми людьми. Паровые краны в Паутинном дереве продолжали работать ночью, выгружая экзотические грузы с иностранных кораблей. Со стороны реки и гигантских доков было слышно, как бастующие грузчики-водяные выкрикивают оскорбления людям, столпившимся на пристани. Небо над городом было затянуто тучами. Воздух полнился теплом, хмельное благоухание расцветающих деревьев сменялось зловонием фабричных отходов, густевших в вязких речных потоках.
Чай-для-Двоих пулей выскочил из складского помещения на Плицевой дороге. Заливаясь слезами и всхлипывая, как ребенок, он рванул в небо, высадив окно, и, оставляя след из крови и слез, зигзагами полетел в сторону Пинкода и Травяной отмены.
Через несколько минут вслед за ним взлетел еще один, более темный силуэт.
Только что вылупившееся существо, пригнувшись, выбралось через верхнее окно и прыгнуло в вечерние сумерки. На земле его шевеления были неуклюжими, каждый шаг – неуверенным. Но в небе оно парило легко. В движениях не было никакой нерешительности, одна величавость.
Неровные крылья складывались и расправлялись огромными неслышными взмахами, разметая в стороны мощные потоки воздуха. Существо кружило в небе, неспешно работая крыльями, с неуклюжей быстротой бабочки неся по воздуху свое грузное тело. Вслед за ним кружились вихри, витал запах пота и каких-то нефизических эманаций.
Существо еще не обсохло до конца.
Оно было в восторге. Оно упивалось вечерней прохладой.
Внизу, словно кусок мертвечины, простирался гниющий город. Пернатое тело овевалось целым сонмом чувственных впечатлений. Звуки, запахи, свет проникали в еще темный разум синестетическими волнами, чужеродными ощущениями.
От Нью-Кробюзона поднимался густой дух добычи.
Тварь была сыта, но изобилие пищи пьянило и будоражило; она глотала слюну и часто щелкала зубами.
Затем она нырнула вниз. Крылья хлопали и трепетали, пока она камнем падала на темные улицы. Ее хищное сердце подсказывало ей, что надо избегать ярких световых сгустков, беспорядочно разбросанных по городу, и искать более темные места. Высунув развевающийся по ветру язык, она почуяла добычу и неровными зигзагами устремилась вниз, в темноту кирпичных стен. Словно падший ангел, она упала в глубь кривого тупика, где у стены трахались проститутка со своим клиентом. Почувствовав рядом присутствие твари, они прекратили совокупляться.
Крики их были недолгими. Они стихли, едва тварь распахнула свои крылья.
С нетерпеливой жадностью тварь набросилась на них.
После она снова взмыла, опьяненная запахом.
Она парила в поисках центра города, кружила, медленно приближаясь к гигантскому архитектурному массиву – вокзалу на Затерянной улице. Она упорно двигалась на запад, пролетая над Каминным вертелом и кварталом красных фонарей, над бесформенным пятном торговых палаток и мерзких лачуг, называемым Вороном. Позади нее, взвихряя воздух, словно ловя его в западню, возвышалось темное здание парламента и милицейские башни Страка и Барсучьей топи. Тварь неровными скачками летела над линией подвесной дороги, которая соединяла эти более низкие башни со Штырем, маячившим над самым западным ответвлением вокзала.
Летучая тварь устремилась ввысь, когда по воздушному рельсу стали проноситься вагончики. Какое-то время она барражировала в небе, зачарованно глядя на грохочущие поезда, уносившиеся прочь от вокзала, от этой чудовищной громадины.
Вибрации сотен регистров и тональностей манили тварь, в то время как она распространяла вокруг себя потоки силы, чувств и грез, которые усиливались кирпичными постройками вокзала и поднимались к небесам.
Несколько ночных птиц шарахнулись от таинственного существа, продолжавшего торить себе путь к темному сердцу города. Бродячие вирмы видели его странный силуэт и сворачивали прочь, выкрикивая ругательства и проклятия. В небе разносились рокот и жужжание дирижаблей, медленно плывших между облаками и городом. Они неуклюже поворачивались, когда мимо проносилась тварь, не замеченная никем, кроме одного механика, который не стал докладывать об этом, а лишь осенил себя религиозным знамением и шепотом попросил защиты у Солентона.
Влекомая потоком чувств, восходящим от вокзала на Затерянной улице, летучая тварь отдалась на волю этого мощного течения, пока не поднялась высоко-высоко над городом. Слегка качая крыльями, она медленно кружила, осваиваясь на новой территории.
Она запоминала извивы реки. Она чувствовала различные энергии, идущие от различных частей города. Она ощущала город как постоянно меняющийся поток. Как кладезь пищи. Как убежище.
И еще тварь увидела себе подобных.
Родившись во второй раз, она испытывала неутолимую жажду общения. Высунув длинный язык, она пробовала на вкус смешанный с пылью воздух, ища чего-то подобного самой себе.
Она вздрогнула.
С востока шел совсем слабый запах. Она чувствовала вкус беды. Ее крылья затрепетали от сочувствия.
Описав в воздухе дугу, она полетела в обратном направлении. На сей раз забрала немного на север, проносясь над парками и изящными старинными зданиями Гидда и Ладмида. Летучая тварь почувствовала тошноту и беспокойство, завидев вдали опасно возвышающиеся Ребра. Мощь, которая прямо-таки исходила от них, совсем не нравилась твари. Но неприязнь боролась с глубоко заложенным в ее генах сочувствием к соплеменникам, запах которых все креп по мере ее приближения к огромному скелету.
Тварь осторожно начала спускаться. Она кружила, приближалась то с севера, то с востока. Она пролетела совсем низко над воздушным рельсом, который тянулся на север от милицейской башни на холме Мог к башне Хнума. Тенью проскользнула вслед за идущим на восток по Правой линии поездом, незаметно двигаясь в грязном облаке выбрасываемого им чада. Затем нырнула под длинную арку, окружавшую башню на холме Мог, и полетела над северным окаймлением промышленной зоны Эховой трясины. Тварь взяла курс на воздушный рельс Костяного города, сжимаясь от боязни нависавших над ней Ребер, но упорно летя на запах своих сородичей. Иногда тень, отбрасываемая ее крыльями, заставляла какого-нибудь прохожего взглянуть наверх, и тогда его шляпа слетала с головы и катилась по пустынным улицам, а человек, вздрогнув, торопился дальше или хмурил брови, не веря собственным глазам.
Крылатая тварь медленно летела по небу, раскачивая высунутым языком. Она пользовалась им так же, как ищейка пользуется носом. Она пролетала над волнистым рельефом крыш, над которыми, казалось, нависали Ребра. Языком она прощупывала путь, находила его по слабому следу.
Затем она пересекла ауру запахов, окружавшую большое, крашенное битумом здание на пустынной улице, и ее язык судорожно изогнулся, как хлыст. Тварь полетела быстрее, то взмывая, то снижаясь, рисуя в воздухе изящные петли, кружа над смоленой крышей. Там, в дальнем углу, под этим потолком… Сквозь потолок запах сородича проникал, как сквозь губку…
Тварь взметнулась над шиферной крышей, подогнув удивительные конечности. Чувства сострадания и заботы так и сочились из нее, и когда плененные сородичи почувствовали ее присутствие, она пережила мгновение пьянящей радости. Затем их смутное страдание превратилось в страстное волнение: мольбы смешались с беззвучными криками радости и требованиями свободы, а посреди всего этого хаоса – холодные и точные указания, что надо сделать.
Тварь подобралась к краю крыши и стала спускаться, то вспархивая, а то ползя, пока не уцепилась за карниз наглухо запертого окна, находящегося на высоте сорока футов от мостовой. Стекло было закрашено черным. Оно поминутно содрогалось от таинственных толчков изнутри.
Стоя на карнизе, тварь некоторое время царапала по стеклу когтями, а затем резким движением вырвала весь переплет, оставив на месте окна уродливо зияющую рану. Со страшным шумом вниз полетели осколки стекла, и тварь шагнула в мансардную темноту.
Перед ней была огромная комната. С противоположного края усыпанного мусором пола поднялся огромный вязкий поток приветствий и предостережений.
Перед новоприбывшей стояли четверо ее соплеменников. Среди них она была просто карликом и сама себе казалась неуклюжей коротышкой. Все они были притянуты к стене огромными металлическими жгутами, обхватывающими их грудь, а у некоторых и конечности. Крылья каждого из них были полностью расправлены и распластаны по стене. У каждого пленника под гузном стояло ведро.
Несколько раз попробовав потянуть за металлические полосы, вновь прибывшая поняла, что сдвинуть их невозможно. Одно из прикованных к стене существ зашипело на разочарованную соплеменницу, повелительно призывая к осторожности. Они защебетали на телепатическом языке.
Свободная тварь смиренно отступила, как и было велено, и стала ждать.
Через разбитое окно снизу, с улицы, доносились слышимые в простом звуковом диапазоне крики и вопли. В нижних этажах здания раздавалось неясное гудение. Из коридора, находившегося за дверью, проникал топот бегущих ног. Через толщу дерева просачивались беспорядочные обрывки фраз:
– …внутри…
– …войти?
– …зеркала, не надо…
Тварь отодвинулась еще дальше от своих привязанных сородичей и прошла в тень на противоположной стороне комнаты, по ту сторону двери. Сложив крылья, она замерла в ожидании.
С другой стороны двери кто-то резко сдвинул засовы. Мгновение все было тихо, затем дверь распахнулась и внутрь один за другим ворвались четверо вооруженных охранников. Никто не смотрел на пойманных тварей. Двое, державшие в руках кремневые ружья, взвели курки и встали на изготовку. Двое других были переделанными. В левой руке каждый из них держал пистолет, а из правого плеча торчал короткий металлический ствол с раструбом на конце. Этот раструб был направлен назад, за спину переделанного. А сам он глядел при этом в зеркало, укрепленное на металлическом шлеме прямо перед глазами.
Двое с обычными ружьями тоже имели шлемы с зеркалами, но смотрели они не в зеркала, а прямо перед собой, в сумрак.
– Четыре мотылька, все чисто! – прокричал один из переделанных.
– Здесь никого нет… – отозвался обычный человек, всматриваясь в темноту возле разбитого окна.
Но пока он говорил, непрошеная гостья вышла из тени и распахнула свои удивительные крылья.
Оба человека, чей взгляд был устремлен вперед, замерли от ужаса, открыв рот в безмолвном крике.
– О, черт возьми, нет!.. – выдавил из себя один, а затем оба замолкли, глядя, как узоры на крыльях существа начали хаотично перемещаться.
– Какого хрена?.. – начал было один из переделанных, и его взгляд невольно скользнул вперед.
Лицо исказилось от ужаса, но стон угас, как только переделанный увидел крылья твари.
Второй переделанный несколько раз выкрикнул имена своих товарищей, но, услышав звук падающего из их рук оружия, завыл в отчаянии. Краешком глаза он мог видеть только слабую тень какого-то существа. Стоявшая перед ним тварь чувствовала его страх. Она стала подкрадываться, что-то успокаивающе нашептывая, стараясь воздействовать на его эмоции. В мозгу жертвы крутилась одна фраза: «Один стоит прямо передо мной, один стоит прямо передо мной…»
Переделанный попытался двинуться вперед, неотрывно глядя в свое зеркальце, но тварь легко переместилась в его поле зрения. То, что раньше было видимо ему лишь краем глаза, теперь превратилось в неотвязное, постоянно меняющее свое положение пятно, и человек сдался, остановил взгляд на этих бешено меняющихся крыльях; челюсть отвисла и мелко задрожала. Его рука-оружие плавно опустилась вниз.
Одним движением гибкой конечности свободная тварь захлопнула дверь. Она стояла, повернувшись лицом к четырем полностью порабощенным охранникам, и с ее нижней челюсти стекала слюна. Резкий окрик со стороны плененных сородичей отвлек ее от голодных мыслей и заставил подчиниться. Протянув руку, она повернула каждого из людей лицом к четырем привязанным мотылькам.
На короткое мгновение взгляд каждого из этих людей оторвался от крыльев и разум получил глоток свободы, но затем жуткое зрелище стремительно меняющихся узоров резко завладело умами, и это стало для них концом.
Стоящая позади охранников непрошеная гостья по очереди подтолкнула каждого из людей к прикованному пленнику, и ее сородичи жадно потянулись свободными руками, чтобы схватить свои жертвы.
Твари приступили к трапезе.
Одна из них нашарила на поясе человека ключи и оторвала их вместе с клочком одежды. Насытившись, она осторожно взяла ключ и аккуратно вставила его в скважину замка, который ее удерживал.
Пришлось сделать четыре попытки – пальцы непривычно сжимали ключ, неловко поворачивая его под косым углом, – но все же твари удалось освободиться. Она повернулась к одному из своих сокамерников и повторила медлительный процесс.
Наконец все пленники получили свободу.
Один за другим они неуклюже подходили к растерзанному окну. Постояв немного и размяв атрофированные мускулы о кирпичную стену, они широко расправляли удивительные крылья и выбрасывались наружу, улетали прочь от тошнотворно-сухого запаха, который, казалось, источали Ребра. Последней была их спасительница.
Она тяжело полетела вслед за своими товарищами: несмотря на истощение, они двигались быстрее, чем могла она. Братья ждали ее, кружа в сотне футов над землей, со все возрастающим опасением прислушиваясь к чувствам и впечатлениям, которые поднимались отовсюду.
Когда скромная освободительница наконец подлетела к ним, они немного раздались в стороны, пропуская ее вперед. Дальше они полетели вместе, обмениваясь ощущениями, сладострастно пробуя на язык воздух.
Твари устремились к северу, в сторону вокзала на Затерянной улице, хлопая крыльями, борясь с ветром, содрогаясь от звуков и энергий, исходящих из грохочущего внизу города.
И очень скоро они поняли, что везде – в каждом уголке города, на каждом полутемном мосту, в каждом пятисотлетнем особняке, в каждом бетонном складе, в каждой башне, в каждом речном доме – полно еды.
Это были джунгли с дичью, но без хищников. Это был охотничий рай.
Глава 23
Что-то не давало открыть дверь в складское помещение. Айзек тихо выругался, напирая на преграду.
Это происходило на следующий день после его успешного эксперимента с куском сыра. Когда накануне вечером Айзек добрался до квартиры Лин, он был страшно рад тому, что она оказалась дома. Лин выглядела усталой, но была счастлива не меньше, чем он. Три часа они провалялись в кровати, а потом отправились в «Часы и петух».
Это была восхитительная ночь. Все, кого Айзеку хотелось повидать, оказались в Салакусских полях, и все собрались в «Часах и петухе»; каждый заказал себе омара, бокал виски или чашку шоколада. Народу в компании прибыло, одной из новеньких была Мейбет Сандер, которую простили за то, что она выиграла конкурс на приз Шинтакоста. В благодарность она снисходительно не откликалась на едкие замечания, которые Дерхан бросала через газету, а остальные – прямо в лицо.
Лин несколько расслабилась в кругу друзей, хотя ее печаль, казалось, лишь отступила ненадолго, но не рассеялась совсем. Айзек затеял громкий спор о политике с Дерхан, которая только что украдкой передала ему последний номер «ББ». Собравшиеся спорили, ели, бросали друг в друга едой до двух часов ночи, когда Лин с Айзеком вернулись в постель и заснули, сплетясь в теплых объятиях.
За завтраком он рассказал ей о своем успехе в создании кризисной машины. Правда, она не оценила масштабов сего научного достижения, но это было простительно для скульптора. Лин видела, что Айзек возбужден больше, чем когда бы то ни было, и изо всех сил постаралась проявить надлежащий восторг. Что же касается Айзека, то ему было полезно развеяться. Он почувствовал себя тверже стоящим на земле – а совсем недавно ему казалось, будто он живет в каком-то бессмысленном сне. Пока рассказывал Лин о своем проекте, он осознал потенциальные ошибки и понял, что сможет их исправить.
Айзек и Лин нежно попрощались, пообещав друг другу больше не расставаться так надолго.
И вот теперь Айзек не мог попасть к себе в мастерскую.
– Лаб! Дэвид! Что, черт возьми, вы там творите? – орал он, вновь налегая на дверь.
Когда он в очередной раз толкнул дверь, та чуть приотворилась, и сквозь узкую щелку Айзек увидел небольшую часть залитой солнцем комнаты. И еще он смог разглядеть часть того, что мешало ему открыть дверь.
Это была рука.
Сердце Айзека екнуло.
– Святой Джаббер! – услышал он собственный крик, всем весом наваливаясь на дверь. Под таким натиском та поддалась.
У порога ничком лежал Лубламай. Айзек опустился на колено возле своего друга и в тот же миг услышал, как где-то между ног чистильщика пыхтит Искренность. Она была жутко напугана.
Айзек перевернул Лубламая и испустил вздох облегчения, почувствовав тепло его тела, услышав его дыхание.
– Очнись, Луб! – прокричал он.
Но глаза Лубламая уже были открыты. Айзек отшатнулся, увидев этот бессмысленный взгляд.
– Луб?.. – прошептал он.
На подбородке Лубламая копилась слюна, которая, стекая, оставила следы на запыленной коже. Он лежал совершенно обмякший, неподвижный. Айзек пощупал шею друга. Пульс был ровный. Лубламай делал глубокий вдох, на мгновение задерживал дыхание, а затем выдох. Ощущение было такое, будто он спал.
Айзек поводил рукой перед глазами Лубламая: никакой реакции. Он легонько хлопнул Лубламая по лицу, затем ударил дважды посильнее. Неожиданно Айзек осознал, что громко зовет Лубламая по имени.
Голова Лубламая раскачивалась вперед и назад, как мешок, набитый камнями.
Айзек почувствовал на ладони что-то вязкое. Она была измазана светлой слизью. Айзек с отвращением скривился, почувствовав слабый запах лимонной цедры и гнили. У него закружилась голова.
То, что сначала он принял за слюну Лубламая, оказалось пленкой слизи.
Ни крики, ни пощечины, ни мольбы не заставили Лубламая проснуться.
Когда Айзек наконец поднял голову и оглядел комнату, он увидел, что окно возле письменного стола Лубламая открыто, стекло разбито, а на подоконнике разбросаны щепки от деревянной рамы.
И когда Айзек бегал под своей лабораторией, бросаясь то в угол, где работал Лубламай, то в угол Дэвида, шепча бессмысленные слова утешения перепуганной Искренности, ища следы непрошеных гостей, у него возникла ужасная догадка, которую он со злостью запрятал поглубже. Вернее, попытался запрятать – но миг спустя понял, что из этого ничего не выйдет. Он застыл как вкопанный. Медленно поднял глаза и, холодея от ужаса, посмотрел вверх, на перила.
Леденящее душу спокойствие свалилось на него, как шапка снега. Он почувствовал, что ноги сами несут его к деревянной лестнице. Шагая, он повернул голову и увидел, как Искренность медленно приближается, шевеля носом, к Лубламаю, постепенно смелея, поскольку теперь она была уже не одна.
Ступень за ступенью он поднимался наверх. Айзек не почувствовал никакого удивления, его охватило лишь мрачное предчувствие, когда на каждой ступени он видел лужицы странной слюны и свежие царапины, оставленные острыми когтями. Он слышал, как его сердце стучит с кажущимся спокойствием; чудилось, что он впадает в какое-то шоковое оцепенение.
Но когда, поднявшись наверх, он увидел опрокинутую клетку с разорванными, вывернутыми наружу толстыми металлическими прутьями, когда увидел пустой кокон и вытекшую из него струйку темной жидкости, Айзек услышал свой крик ужаса и ощутил, как его одеревеневшее тело сотрясает ледяная волна дрожи. Страх захлестнул его, сомкнувшись над головой, словно нефтяное пятно на поверхности воды.
– О господи… – прошептал он дрожащими пересохшими губами. – Черт возьми… что я наделал?
Нью-кробюзонские милиционеры не любили действовать в открытую. Облаченные в темные мундиры, они появлялись по ночам, чтобы исполнить свои обязанности, например, выловить мертвецов из реки. Милицейские поезда и воздушные корабли с таинственной целью лавировали, гудели над городом.
Милиция Нью-Кробюзона и солдаты внутренних карательных войск на улицы выходили только в мундирах, в масках, полностью скрывающих лица, и в темных доспехах, вооруженные щитами и кремневыми ружьями, когда надо было охранять каких-нибудь важных персон в неблагонадежных местах или пресекать крупные волнения. Но если внутренние и внешние враги открыто посягали на городской порядок, войска Нью-Кробюзона носили свои цвета не таясь. Так было во время Пиратских войн и Бунта Сакрамунди.
В повседневной работе они опирались на собственную репутацию, а также на обширную сеть осведомителей – вознаграждение за доносы было щедрым – и на агентов в штатском. Если, к примеру, милиция устраивала внезапный рейд в кафе, там обязательно уже сидели ее люди: дородный торговец, попивающий кассис, старушка с тяжелыми сумками, конторский служащий в накрахмаленном воротничке и отполированных до блеска ботинках. Тайный агент вдруг доставал из потайных складок одежды капюшон и мигом натягивал на голову; из спрятанной на теле кобуры выскакивал огромный пистолет. Когда карманник удирал от своей кричащей жертвы, какой-нибудь детина с пышными усами (явно фальшивыми, что впоследствии будет замечено всеми, и как же они сразу не просекли?) хватал обидчика карательным ошейником и исчезал вместе с ним или в толпе, или в милицейской башне.
Впоследствии же никто из свидетелей не мог с уверенностью сказать, как выглядели эти агенты в гражданской одежде. И никто никогда больше не встречал ни конторского служащего, ни дородного торговца, ни старушку в этой части города.
Порядок держался на пронизывающем все и вся страхе.
Было четыре утра, когда проститутку и ее клиента нашли в Барсучьей топи. Двое мужчин, которые шли по темным переулкам, сунув руки в карманы и беспечно задрав головы, вдруг остановились, увидев в сумеречном свете газового фонаря очертания тел. Поведение прохожих резко изменилось. Оглядевшись вокруг, они потрусили в конец тупика.
Они обнаружили ошеломленную парочку: глаза застывшие, дыхание прерывистое, изо рта пахнет подгнившей цедрой. Штаны и трусы мужчины были спущены до щиколоток, открывая взорам его сморщенный пенис. Одежда женщины – юбка с потайной прорезью, какие часто носят проститутки, чтобы побыстрей сделать свою работу, – была нетронута. Когда новоприбывшим не удалось их разбудить, один из мужчин остался с безмолвными телами, а другой умчался в темноту. Оба натянули на головы черные капюшоны.
Некоторое время спустя подъехала черная повозка, которую тянули двое огромных переделанных с рогами и клыками, на которых блестела слюна. Невысокие тени одетых в форму агентов милиции соскользнули на землю и, не произнося ни слова, утащили бесчувственные тела в темное чрево экипажа, который тут же сорвался с места и помчался в сторону Штыря, торчавшего над центральной частью города.
Оба нашедших остались на месте. Они подождали, пока повозка не скрылась за поворотом, трясясь по булыжной мостовой. Затем тщательно осмотрели все вокруг, особое внимание уделив окнам и щелям домов и сараев, через которые пробивался свет. Довольные тем, что остались незамеченными, они сняли капюшоны и снова сунули руки в карманы. Их облик и поведение преобразились в мгновение ока: оба стали спокойно перешучиваться и болтать, как обычные горожане.
В подземельях Штыря двух пострадавших пытались привести в чувство, испробовав тычки, пощечины, окрики и увещевания. Рано утром их осмотрел милицейский научный эксперт, который написал предварительный рапорт.
Все в недоумении почесывали головы.
Отчет эксперта вместе с собранной информацией о других необычных или просто тяжких преступлениях был отправлен на самый верх Штыря, на предпоследний этаж. Донесения переправлялись очень быстро по длинным извилистым коридорам в кабинет главного секретаря. Они всегда прибывали вовремя, к половине десятого.
В двенадцать минут одиннадцатого в пещеристом ангаре для милицейских вагончиков, занимавшем целый этаж на самом верху Штыря, властно загремел громкоговоритель. Молодой дежурный сержант находился на другом конце комнаты, бдительно следя за десятками вагончиков, разбросанных по воздушным рельсам, которые петляли и скрещивались под высоким потолком. Такое хитросплетение рельсов позволяло вагончикам, не мешая друг другу, маневрировать и отстаиваться на той или иной из семи воздушных линий, которые расходились радиально, через огромные отверстия, расположенные на равных расстояниях по периметру внешней стены. Рельсы уводили вдаль, над распростертым внизу необъятным ликом Нью-Кробюзона.
Со своего места сержанту было видно, как воздушный рельс входит в милицейскую башню Шек, расположенную в миле на юго-запад, и выходит с противоположной стороны. Он видел, как вагончик отделяется от башни, летит над беспорядочно разбросанными крышами домов, приблизительно на уровне его глаз, и уносится в сторону реки Вар, которая, извиваясь, уходила к югу.
Поскольку грохот наверху не прекращался, сержант бросился к переговорному устройству. Меховой тулуп на нем распахнулся. Даже летом здесь, высоко над городом, в открытом помещении, царил холод. Сержант сорвал с кронштейна медный раструб и гаркнул:
– Слушаю, главный секретарь!
До него донесся едва слышный, искаженный многочисленными изгибами металлических труб голос:
– Немедленно приготовьте мой транспорт. Я еду на Страк.
Дверь, ведущая в палату Лемквиста, кабинет мэра в парламенте, была огромной, окованной железными полосами. Перед ней постоянно дежурили двое милиционеров, однако им было отказано в одной из самых распространенных привилегий, которыми пользуются дежурные в коридорах власти: никакие сплетни, никакие секреты, никакие звуки не достигали их ушей сквозь массивные дверные створки.
Сама комната, открывавшаяся за металлической решеткой входной двери, была неимоверно высокой, со стенами, облицованными темными деревянными панелями такого изумительного качества, что казались почти черными. Стены были увешаны портретами предыдущих мэров, ряд которых начинался в тридцати футах ниже потолка и, постепенно снижаясь по спирали, заканчивался в шести футах от пола. Необъятных размеров окно выходило прямо на вокзал на Затерянной улице и на Штырь, а в нишах по всему периметру комнаты были спрятаны разнообразные громкоговорители, вычислительные машины и телескопические перископы, застывшие в непонятных положениях, отчего казались опасными.
Бентам Рудгуттер с чрезвычайно внушительным видом восседал за своим рабочим столом. Никто из увидевших его в этом кабинете не мог отрицать, что он излучал невероятную уверенность в своей абсолютной власти. Здесь он был центром притяжения. И знал это непоколебимо; знали это и его посетители. Высокий рост и тучность мэра несомненно усиливали это впечатление, придавая Рудгуттеру внушительности.
Напротив него сидел, как всегда замотанный в толстый шарф, его визирь Монтджон Рескью. Он что-то объяснял, склонившись над документом, который оба внимательно изучали.
– Два дня, – сказал Рескью ровным, бесцветным голосом.
– И что же? – спросил Рудгуттер, поглаживая белоснежную козлиную бородку.
– Стачка растет. Пока убытки невелики, но у нас есть сведения, что водяные забастовщики планируют через два дня парализовать всю реку. Они собираются работать всю ночь. Чуть к востоку от Ячменного моста выроют воздушную траншею через всю реку, на всю ее глубину. Им придется укреплять ее, непрерывно чиня стены из воды, чтобы не обрушились, но у них достаточно народу, чтобы делать это посменно. Нет корабля, способного одолеть эту пропасть, мэр. Они совершенно отрежут Нью-Кробюзон от речных торговых путей в обоих направлениях.
Рудгуттер задумался, поджав губы.
– Мы не можем этого допустить, – рассудительно заметил он. – А как насчет докеров-людей?
– Об этом я хотел сказать во вторую очередь, мэр, – продолжал Рескью. – Новости не слишком веселые. Похоже, их враждебность по отношению к водяным постепенно тает. Среди них непрерывно растет число тех, кто, кажется, готов присоединиться к стачке.
– О нет, нет, нет, – произнес Рудгуттер, мотая головой, словно учитель, поправляющий ученика.
– Да. Наши агенты, очевидно, сильнее в лагере людей, нежели в лагере ксениев, а в основной массе пока существуют разногласия, там еще не пришли к единому мнению по поводу стачки, но, похоже, между забастовщиками и им подобными происходят совещания, если хотите – тайные собрания заговорщиков.
Рудгуттер растопырил толстые пальцы и пристально вгляделся в зернистую поверхность стола между ними.
– Там есть кто-нибудь из твоих? – спокойно спросил он.
Рескью затеребил шарф.
– Есть один среди людей, – ответил он. – Трудно оставаться незамеченным среди водяных, которые в воде обычно не носят одежды.
Рудгуттер кивнул.
После этого оба в задумчивости замолчали.
– Мы пробовали действовать изнутри, – наконец произнес Рудгуттер. – Это самая серьезная забастовка, какая угрожала городу за… более чем за сто лет. Мне ужасно не хотелось бы этого делать, однако, кажется, придется дать им урок…
Рескью мрачно кивнул.
Заворчал громкоговоритель, на столе мэра что-то глухо бухнуло. Мэр поднял брови и открыл заглушку.
– Давиния? – Одним словом он дал понять секретарше, что удивлен ее вмешательству в разговор, однако его доверие к ней столь велико, что он убежден: есть причина для нарушения строгой инструкции, и эту причину она должна сейчас же открыть.
– Отлично! – смягчился мэр, выслушав объяснения. – Конечно, конечно. – Он заткнул трубу и посмотрел на Рескью. – Как кстати, – сказал он. – Это главный секретарь.
Массивная дверь распахнулась быстро и бесшумно, и в кабинет, приветственно кивнув, вошла главный секретарь.
– Элиза, – сказал Рудгуттер. – Прошу, присоединяйся.
Он указал на кресло рядом с Рескью.
Элиза Стем-Фулькер подошла к столу. Вряд ли можно было определить ее возраст. Лицо ее было гладким, как у тридцатилетней. Тем не менее волосы были совершенно седыми, лишь пробивающиеся кое-где темные пряди говорили о том, что когда-то вся шевелюра была другого цвета. На ней был очень умело сшитый деловой костюм, цвет которого явно подчеркивал его принадлежность к милицейской униформе. Элиза не спеша затягивалась дымом ароматного табака из глиняной трубки с чубуком не короче полутора футов.
– Мэр. Помощник мэра. – Усевшись, она вынула из-под мышки папку. – Простите, что вторгаюсь без доклада, мэр Рудгуттер, но мне кажется, вам надо увидеть это немедленно. И вам тоже, Рескью. Я рада, что вы здесь. Похоже, мы стоим на пороге… какого-то кризиса.
