Текст книги "Том 1. Очерки Боза. Мадфогские записки"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 46 страниц)

– Дорогая, будь добра, чашечку чая,– перебил Тибс.

– И предложение...

– Будьте любезны, передайте, пожалуйста, чашку мистеру Тибсу,– сказала миссис Тибе, прерывая это доказательство и бессознательно иллюстрируя его.

Нить рассуждений оратора была оборвана. Он допил свой чай и снова взялся за газету.

– Если погода будет хорошая,– объявил мистер Альфред Томкинс, обращаясь ко всему обществу,– я поеду сегодня в Ричмонд и вернусь оттуда на пароходе. Игра света и тени на Темзе великолепна; контраст между синевой неба и желтизной воды бывает бесподобен.

Мистер Уисботл замурлыкал: «Ты струись, река, сверкая».

– У нас в Ирландии великолепные пароходы,– сказал О’Блири.

– И правда,– сказала миссис Блосс, обрадованная тем, что разговор коснулся понятного предмета.

– Удобства необычайные,– сказал О’Блири.

– Очень необычайные,– поддержала миссис Блосс.– Когда мистер Блосс был жив, обязательства принуждали его ездить по делам в Ирландию. Я ездила с ним, и то, как дамы и джентльмены удобствовались койками, это просто неописательно.

Тибс, прислушивавшийся к этому диалогу, вытаращил глаза и явно был склонен задать какой-то вопрос, но взгляд жены остановил его. Мистер Уисботл рассмеялся и сказал, что Томкинс придумал каламбур; Томкинс тоже рассмеялся и сказал, что ничего не придумывал.

Завтрак закончился, как обычно кончаются завтраки. Разговор замер, собеседники начали играть своими ложечками. Джентльмены поглядывали в окна, бродили по комнате и, оказавшись около двери, исчезали один за другим. Тибс, по приказанию жены, удалился в буфетную, чтобы проверить недельный счет зеленщика, и, наконец, миссис Тибс и миссис Блосс остались одни.

– Господи боже мой,– заговорила последняя,– я чувствую ужасную слабость. Как странно! (Что действительно было странно, принимая во внимание поглощенные ею за утро четыре фунта всяких яств.) Между прочим,– продолжала миссис Блосс,– я еще не видела этого мистера... как бишь его?

– Мистера Гоблера? – подсказала миссис Тибс.

– Да.

– О! —сказала миссис Тибс.– Это таинственный человек. Завтрак, обед и ужин посылаются ему наверх, и он дногда неделями не выходит из своей комнаты.

– Я его не видела и не слышала,– повторила миссис Блосс.

– Сегодня вечером услышите,– ответила миссис Тибс.– По вечерам в воскресенье он обычно стонет.

– Меня никогда никто так не интересовал! – воскликнула миссис Блосс.

Тихий двойной стук прервал их разговор. Доложили о докторе Уоски, который затем и появился в гостиной. Это был низенький толстяк с красным лицом, одетый, разумеется, в черное и носивший белый накрахмаленный шейный платок. У него была прекрасная практика и недурной капиталец, который он накопил, неизменно потакая самым нелепым фантазиям всех женщин всех семей, куда его приглашали. Миссис Тибс выразила намерение удалиться, но ее попросили остаться.

– Ну-с, милая дама, как мы себя чувствуем? – осведомился Уоски сладким голосом.

– Плохо, доктор, очень плохо,– еле слышно ответила миссис Блосс.

– А! Нам надо поберечься, надо непременно следить за собой,– сказал угодливый Уоски, щупая пульс своей интересной пациентки.– Как наш аппетит?

Миссис Блосс покачала головой.

– Наш уважаемый друг нуждается в самом заботливом уходе,– отнесся Уоски к миссис Тибс, которая, разумеется, выразила полное согласие.– Впрочем, полагаясь на всеблагое провидение, я надеюсь, что с нашей помощью она еще поправится.

Миссис Тибс попыталась представить себе, на что будет похожа пациентка, когда она еще поправится.

– Мы должны принимать порошочки,– сказал хитрый Уоски.– А кроме того, обильное питание, и самое главное – беречь наши нервы; нам ни в коем случае нельзя поддаваться нашей чувствительности. Мы должны пользоваться всем, чем можем,– заключил доктор, пряча гонорар,– и не волноваться.

– Милейший человек! – воскликнула миссис Блосс, когда доктор уже садился в свой экипаж.

– Очаровательный! Такой галантный! – ответила миссис Тибс, и колеса загремели, увозя доктора Уоски дурачить других страждущих дам и прикарманивать новые гонорары.

Поскольку мы уже ранее имели случай описать обед в пансионе миссис Тибс и поскольку все обеды там бывали обычно похожи один на другой, мы не будем утомлять наших читателей подробностями хозяйственной жизни этого заведения и прямо перейдем к событиям, сообщив предварительно, что таинственный обитатель задней гостиной был ленивым себялюбцем и ипохондриком, который все время жаловался на свое здоровье и никогда не болел. Его характер во многом напоминал характер миссис Блосс, и поэтому между ними вскоре завязались самые дружеские отношения. Мистер Гоблер был высок, худ и бледен, вечно воображал, что у него что-то болит, и его брюзгливое лицо постоянно морщилось; короче говоря, он был похож на человека, которого насильно заставили опустить ноги, в таз со слишком горячей водой.

На протяжении двух-трех месяцев после появления миссис Блосс на Грейт-Корэм-стрит Джон Ивенсон изо дня в день становился все более злобным и язвительным; кроме того, в его манерах появилась еще большая внушительность, которая ясно показывала, что он, по его мнению, сделал какое-то открытие и ждет только удобного случая, дабы им поделиться. Случай этот, наконец, представился.

Как-то вечером обитатели пансиона, собравшись в большой гостиной, предавались обычным занятиям. Мистер Гоблер и миссис Блосс играли в криббедж за карточным столиком возле среднего окна; мистер Уисботл у фортепьяно описывал полукруги на вращающейся табуретке, листая ноты и мелодично напевая; Альфред Том-кинс сидел за круглым столом и, усердно растопырив локти, набрасывал карандашом голову, значительно превосходившую размерами его собственную; О’Блири читал Горация, старательно делая вид, что все понимает; а Джон Ивенсон подсел к рабочему столику миссис Тибс и полушепотом вел с ней серьезный разговор.

– Уверяю вас, миссис Тибс,– говорил радикал, прижимая указательным пальцем муслин, над которым она трудилась,– уверяю вас, что только мое искреннее желание быть вам полезным заставило меня рассказать об Этом. Повторяю, я весьма опасаюсь, что Уисботл пытается добиться благосклонности этой молодой женщины – Агнес – и что он постоянно встречается с ней в кладовой второго этажа над крыльцом. Вчера из своей комнаты я отчетливо слышал там голоса. Я немедленно открыл дверь и тихонько прокрался на площадку; там я застал мистера Тибса, которого, как видно, тоже потревожили... Боже мой, миссис Тибс, вы меняетесь в лице!

– Нет, нет, пустяки,– поспешно возразила миссис Тибс,– просто в комнате жарко.

– Она красная! – воскликнула миссис Блосс за карточным столиком.– Бубны – моя счастливая масть.

– Если бы я поверила, что это мистер Уисботл,—помолчав, продолжала миссис Тибс,– он немедленно оставил бы мой дом.

– А дама? – снова донесся голос миссис Блосс.

– А если бы я поверила,– с угрозой добавила хозяйка,– если бы я поверила, что ему помогает мистер Тибс...

– Валет бит!—заметил мистер Гоблер.

– О,– вкрадчиво сказал Ивенсон (он любил делать гадости),– я искренне надеюсь, что мистер Тибе тут ни при чем. Он всегда казался мне таким безобидным.

– И мне тоже! – зарыдала низенькая миссис Тибе, проливая слезы как из лейки.

– Ш -ш! Ш-ш! Ради бога... миссис Тибс... подумайте... все заметят... ради бога, успокойтесь,– шептал Джон Ивенсон, боясь, что его план сорвется.– Мы самым тщательным образом разберемся в этом деле, и я буду счастлив вам помочь.

Миссис Тибс поблагодарила его чуть слышным голосом.

– Когда вы придете к заключению, что все в доме уснули,– высокопарно сказал Ивенсон,– и если вы, не зажигая свечи, встретитесь со мной у лестничного окна перед дверью моей спальни, я думаю, нам удастся выяснить, кто же эти лица, и затем вы сможете принять меры, какие сочтете нужными.

Убедить миссис Тибс не представляло большого труда; ее любопытство было задето, ревность разбужена, и собеседники скоро условились обо всем. Миссис Тибс взялась за свое шитье, а Джон Ивенсон, засунув руки в карманы, начал ходить по комнате, как будто ничего не произошло. Партия в криббедж окончилась, и завязался общий разговор.

– Ну, мистер О’Блири,– сказал музыкальный волчок, поворачиваясь на своей оси,– как вам понравился в тот вечер Воксхолл?

– Очень недурно,– ответил Орсон, которого сад привел в совершенный восторг.

– Приходилось ли вам видеть что-нибудь равное представлению капитана Росса[75]75
  Капитан Росс – известный арктический мореплаватель, вернувшийся в Англию в 1833 году после четырехлетних поисков северо-западного прохода (вокруг Канады); вслед за этим в некоторых театрах были поставлены на сцене пьесы, где он был главным героем.


[Закрыть]? А?

– Нет,– ответил патриот с обычной своей оговоркой,– нигде не приходилось, кроме Дублина.

– Я встретил там графа де Канки и капитана Фицтомпсона,– сказал Уисботл,– они были восхищены.

– В таком случае представление несомненно великолепно,– огрызнулся Ивенсон.

– Мне особенно понравилось, как начучелены белые медведи,– заметила миссис Блосс.– В ихних мохнатых белых шкурах они точь-в-точь полярные медведи, правда, мистер Ивенсон?

– Я бы скорее сказал, что они похожи на кондуктора омнибуса, вставшего на четвереньки,– ответил брюзга.

– Я был бы весьма доволен нашим посещением Воксхолла,– простонал Гоблер,– если бы я не схватил там страшную простуду, после чего мои боли ужасно усилились. Мне пришлось принять несколько ванн, прежде чем я рискнул покинуть свою комнату.

– Эти ванны с душем – прелестная вещь! – воскликнул Уисботл.

– Превосходная! – сказал Томкинс.

– Восхитительная,– поддакнул О’Блири (он однажды видел такую ванну перед мастерской жестянщика).

– Отвратительные аппараты! – возразил Ивенсон, чья неприязнь распространялась почти на все предметы – как одушевленные, так и неодушевленные.

– Отвратительные, мистер Ивенсон? – в страшном негодовании переспросил Гоблер.– Отвратительные! Подумайте, какую пользу они приносят, вспомните, сколько жизней они спасли, вызывая испарину!

– Что верно, то верно,– проворчал Джон Ивенсон, переставая мерить шагами крупные квадраты ковра.– Я был таким ослом, что однажды позволил установить такую штуку у себя в спальне. Черт возьми! Чтобы полностью излечить меня, хватило одного раза,– даже полгода спустя, стоило мне увидеть ее, как я весь покрывался испариной.

Это заявление было встречено легким смехом, который еще не утих, когда появился Джеймс, неся поднос, нагруженный остатками барашка, дебютировавшего еще за обедом, а также хлебом, сыром, кружочками масла среди леса петрушки, целым маринованным грецким орехом и третью другого, и прочим. Мальчик исчез и снова вернулся с другим подносом, на котором стояли стаканы и кувшины горячей и холодной воды. Джентльмены принесли свои бутылки; горничная поставила под карточный столик разнообразные подсвечники накладного серебра, и слуги удалились на покой.

Жильцы пододвинули стулья к столу, и разговор вошел в обычное русло. Джон Ивенсон, никогда не ужинавший, развалился на диване и развлекался тем, что противоречил всем и каждому. О’Блири старался наесться до отвала, отчего в груди миссис Тибс нарастало справедливое негодование; мистер Гоблер и миссис Блосс с большой нежностью обсуждали лечение пилюлями и другие невинные забавы; а между Томкинсом и Уисботлом «завязался спор» – другими словами, они старались перекричать Друг друга, причем каждый льстил себя надеждой, что его доводы неопровержимы, и оба имели самое смутное представление о предмете своего спора. Часа два спустя жильцы и медные подсвечники попарно разошлись по своим спальням. Джон Ивенсон стянул сапоги, запер дверь и приготовился ждать, пока мистер Гобл ер не удалится к себе. Последний всегда засиживался в гостиной на час дольше остальных, принимал лекарства и стонал.

Грейт-Корэм-стрит погрузилась в состояние полного покоя: было около двух часов. Изредка мимо погромыхивали извозчичьи экипажи, да какой-нибудь запоздавший клерк по пути домой в Сомерс-Таун задевал каблуком решетку угольного подвала, отчего раздавался лязг, словно хлопала печная заслонка. Доносившееся с улицы монотонное бульканье усугубляло мрачный романтизм сцены. Это стекала вода по желобу дома № 11.

«Он, вероятно, уже заснул»,– подумал Джон Ивенсон, с примерным терпением выждавший более часа после того, как Гоблер покинул гостиную. Он прислушался – в доме царила мертвая тишина; тогда, погасив ночник, он приоткрыл дверь. На лестнице было темно, как в могиле.

– Ш-ш-ш,– прошипел любитель гадостей, словно римская свеча, проявляющая первые признаки того, что она намерена взорваться.

– Тс-с-с,– прошептали в ответ.

– Это вы, миссис Тибс?

– Да, сэр.

– Где?

– Здесь.

И на фоне лестничного окна, словно дух королевы Анны в последнем акте «Ричарда III», появился силуэт миссис Тибс.

– Сюда, миссис Тибс,– прошептал обрадованный сплетник,– дайте мне руку, так! Кто бы это ни был – они сейчас в кладовой; я свесился из окна и видел, как они случайно опрокинули свечу и остались в темноте. Вы не забыли снять ботинки?

– Нет,– еле выговорила трепещущая миссис Тибс.

– Хорошо; я снял сапоги, так что мы можем спуститься поближе к кладовой, перегнуться через перила и слушать.

И они прокрались вниз, а каждая ступенька скрипела, словно патентованный каток для белья по субботам.

– Готов поклясться, это Уисботл и еще кто-то! – громким шепотом воскликнул радикал после того, как они подслушивали несколько минут.

– Тише! Давайте послушаем, что они скажут! – воскликнула миссис Тибс, которая теперь, забыв обо всем остальном, превыше всего жаждала удовлетворить свое любопытство.

– Ох, если бы я только вам поверила,– кокетливо сказал женский голос,– одинокая жизнь моей хозяйки скоро кончилась бы.

– Что она говорит? – спросил мистер Ивенсон у своей спутницы, чья позиция оказалась более удобной.

– Говорит, что скоро покончит со своей хозяйкой,– ответила миссис Тибс.– Негодяйка! Они замышляют убийство.

– Я знаю, вам нужны деньги,– продолжал голос, принадлежавший Агнес.– Если я получу пятьсот фунтов, я живо ее разожгу.

– Что? Что? – снова спросил Ивенсон. Он слышал ровно столько, сколько было нужно, чтобы пробудить в нем желание услышать больше.

– Кажется, она говорит, что подожжет дом,– ответила насмерть перепуганная миссис Тибс.– Слава богу, я застрахована в «Фениксе».

– Как только ваша хозяйка даст мне согласие, милочка,– сказал мужской голос с сильным ирландским акцентом,– можете считать эти деньги своими.

– Бог ты мой! Это мистер О’Блири! – воскликнула миссис Тибс в сторону.

– Злодей! – произнес, негодуя, мистер Ивенсон.

– Во-первых,– продолжал ибериец,– надо отравить подозрением душу мистера Гоблера.

– Разумеется,– согласилась Агнес.

– Что он говорит? – снова спросил Ивенсон, задыхаясь от любопытства и шепота.

– Говорит, чтобы она отравила мистера Гоблера, а то он ее подозревает,– сообщила миссис Тибе, ошеломленная этой безжалостной гекатомбой.

– А в отношении миссис Тибс...– продолжал О’Блири.

Миссис Тибс задрожала.

– Тише! – в глубокой тревоге воскликнула Агнес как раз в то мгновение, когда с миссис Тибс чуть было не приключился обморок.– Тише!

– Сюда кто-то поднимается,– сказала Агнес ирландцу.

– Сюда кто-то спускается,– прошептал Ивенсон хозяйке пансиона.

– Спрячьтесь в малую гостиную, сэр,– сказала Агнес своему сообщнику,– у вас хватит времени, пока тот пройдет всю кухонную лестницу.

– В большую гостиную, миссис Тибс! – шепнул изумленный Ивенсон своей не менее изумленной спутнице; и оба кинулись в гостиную, ясно слыша шаги, приближающиеся и сверху и снизу.

– Что случилось? – воскликнула миссис Тибс.– Прямо как во сне. Я не вынесу, если нас тут застанут!

– Я тоже,– согласился Ивенсон, который не любил, когда смеялись на его счет.– Тише, они уже у двери.

– Вот здорово! – шепнул один из новопришедших. Это был Уисботл.

– Чудесно,– так же тихо ответил его спутник – Альфред Томкинс.– Кто бы мог подумать?

– Я же говорил,– многозначительно шептал Уисботл.– Господи помилуй! Да он уже два месяца вокруг нее увивается. А все видел сегодня вечером, когда сидел у фортепьяно.

– Поверите ли, я ничего не заметил,– перебил Томкинс.

– Не заметили! – продолжал Уисботл.– Господи помилуй! Я видел, как он шептался с ней, а она плакала, а потом, готов поклясться, услышал, как он ей что-то говорил про ночь, когда мы все ляжем.

– Они говорят о нас! – воскликнула миссис Тибе вне себя от ужаса: страшное подозрение поразило ее, и она вдруг поняла, в каком положении они очутились.

– Знаю. Я знаю,– тоскливо ответил Ивенсон, сознавая, что спасения нет.

– Что делать? Мы не можем оба оставаться здесь,– шептала миссис Тибс в состоянии частичного помешательства.

– Я вылезу через камин,– ответил Ивенсон, в самом деле собираясь это проделать.

– Невозможно;– в отчаянии сказала миссис Тибс.– Там заслонка.

– Ш-ш! – перебил ее Джон Ивенсон.

– UI-ш! Ш-ш! – раздалось где-то внизу.

– Что это за дьявольское шипение? – сказал Альфред Томкинс, сильно сбитый с толку.

– Они там! – воскликнул сообразительный Уисботл, когда из кладовой донесся шорох.

– Слышите? – прошептали молодые люди.

– Слышите? – повторили миссис Тибс и Ивенсон.

– Пустите меня, сэр,– донесся из кладовой женский голос.

– Агнесочка! – вскричал второй голос, явно принадлежавший Тибсу, ибо ни у кого другого подобного голоса не было.– Агнесочка, прелестное созданье!

– Тише, сэр! (Слышен прыжок.)

– Аг...

– Отстаньте, сэр. Как вам не стыдно! Подумайте о вашей жене, мистер Тибс. Отстаньте, сэр!

– Моя жена! – воскликнул доблестный Тибс, находившийся, очевидно, под влиянием джина и греховной страсти.– Я ее ненавижу! Ах, Агнесочка! Когда я служил волонтером в тысяча восемьсот...

– Я сейчас закричу. Тише, сэр, слышите? (Еще прыжок и возня.)

– Что это? – испуганно вскрикнул Тибс.

– Что – что? – спросила Агнес, замирая

– Это.

– Вот что вы натворили, сэр! – зарыдала испуганная Агнес, когда у дверей спальни миссис Тибс раздался стук, с которым не смогли бы тягаться и двадцать дятлов.

– Миссис Тибс! Миссис Тибс! – вопила миссис Блосс.– Миссис Тибс, проснитесь, во имя всего святого! (Тут снова раздалось подражание дятлу, усилившееся в десять раз.)

– Боже... Боже мой! – воскликнула удрученная половина порочного Тибса.– Она стучится ко мне. Нас обязательно найдут. Что они подумают?

– Миссис Тибс! Миссис Тибс! – снова завизжал дятел.

– Что случилось? – гаркнул Гоблер, вылетая из Задней гостиной, как дракон в цирке Астли.

– О мистер Гоблер! – вскричала миссис Блосс с уместной истеричностью в голосе.– Кажется, мы горим; либо в дом забрались воры. Я слышала такой страшный шум!

– Черт побери! – снова гаркнул Гоблер. Он метнулся в свою берлогу, удачно подражая вышеозначенному дракону, и немедленно возвратился с зажженной свечой.– Как! Что происходит? Уисботл! Томкинс! О’Блири! Агнес! Какого черта? На ногах и одеты?

– Удивительно! – сказала миссис Блосс, которая сбежала вниз и взяла мистера Гоблера под руку.

– Пусть кто-нибудь немедленно позовет сюда миссис Тибс,– сказал Гоблер, входя в большую гостиную.– Что? Миссис Тибс и мистер Ивенсон!!

– Миссис Тибс и мистер Ивенсон! – по очереди воскликнули все, когда была обнаружена несчастная пара: миссис Тибс в кресле у камина, мистер Ивенсон неподалеку от нее.

Сцену, которая за этим последовала, мы предоставляем воображению читателя. Мы могли бы рассказать, как миссис Тибс тут же лишилась чувств и потребовались соединенные усилия мистера Уисботла и Альфреда Томкинса, чтобы удержать ее в кресле; как мистер Ивенсон объяснял и его объяснениям никто не верил; как Агнес опровергла обвинения миссис Тибс, доказав, что мистер О’Блири просил помочь ему добиться благосклонности ее хозяйки; и как мистер Гоблер вылил ушат холодной воды на чаяния О’Блири, объявив, что он (Гоблер) уже сделал предложение миссис Блосс и уже получил согласие; как эта дама рассчитала Агнес; как расчетливый мистер О’Блири покинул дом миссис Тибс, забыв рассчитаться; и как этот разочарованный молодой джентльмен ругает Англию и англичан и клянется, что добродетель и благородство повсюду исчезли с лица земли, «кроме Ирландии». Повторяем, мы могли бы рассказать многое, но мы склонны к самоотречению и потому рассудили за благо предоставить все это воображению читателя.

Особы, которую мы описали под именем миссис Блосс, нет более с нами. Существует миссис Гоблер: миссис Блосс покинула нас навеки. В укромном приюте в Нюингтон-Батс, вдали от шумной сумятицы этого гигантского пансиона, который мы называем светом, счастливец Гоблер и его милейшая супруга наслаждаются уединением, упиваясь своими болезнями, своим столом, своими лекарствами, хранимые благодарственными молитвами всех поставщиков животной пищи на три мили в окружности.

Мы охотно закончили бы на этом наш рассказ, если бы не тяжкий долг, исполнить который мы обязаны. Мистер и миссис Тибс разъехались по взаимному согласию с условием, что миссис Тибс будет получать одну половину тех сорока восьми фунтов пятнадцати шиллингов десяти пенсов, которые, как мы объяснили ранее, составляли годовой доход ее мужа, а мистер Тибс – другую. Он проводит вечер своей жизни, удалившись от дел, и ежегодно тратит всю свою скромную, но почетную пенсию. Он поселился среди аборигенов Уолворта, и из весьма авторитетных источников известно, что анекдот о волонтерах был досказан до самого конца в одной из небольших харчевен этого почтенного околотка.

Несчастная миссис Тибс решила продать свою мебель с аукциона и покинуть жилище, в котором ей пришлось столько выстрадать. Провести распродажу поручено мистеру Робинсу[76]76
  Мистер Робинс – Джордж Робинс, известный аукционист. Аукционный зал Робинса находился на площади Ковент-Гарден и привлекал много состоятельных покупателей.


[Закрыть]; и непревзойденные таланты джентльменов-литераторов, связанных с его заведением, в настоящее время посвящены составлению предварительного объявления об аукционе. Оно обещает быть очень остроумным, и в нем будет содержаться семьдесят восемь слов, написанных заглавными буквами, и шесть цитат в кавычках.

ГЛАВА II

Мистер Минс и его двоюродный брат

Мистер Огастес Минс был холостяк; по его словам, ему стукнуло сорок лет, а по словам друзей – все сорок восемь. Мистер Минс был всегда чрезвычайно опрятен, точен и исполнителен, пожалуй – даже несколько педантичен, и застенчив до крайности. Одевался он всегда одинаково: коричневой сюртук, сидевший без единой морщинки, светлые невыразимые без малейшего пятнышка, аккуратный шейный платочек, завязанный аккуратнейшим узлом, и безупречные башмаки; следует добавить, что он всюду носил с собой коричневый шелковый зонтик с ручкой слоновой кости. Мистер Минс служил клерком в Сомерсет-Хаусе, или, как он выражался, «состоял на казенной службе в ответственной должности». Он получал недурное жалованье с постоянными прибавками, обладал, кроме того, капитальцем в десять тысяч фунтов, помещенных в процентные бумаги, и снимал второй Этаж дома на Тэвисток-стрит, в Ковент-Гардене, где он прожил двадцать лет, непрерывно ссорясь с домовладельцем,– в первый день каждого квартала мистер Минс неизменно уведомлял его, что съезжает с квартиры, а на следующий день неизменно передумывал и оставался. Два рода живых существ внушали мистеру Минсу глубокую и непреодолимую ненависть – дети и собаки. Он вовсе не отличался жестокостью, но если бы на его глазах топили собаку или убивали ребенка, он наблюдал бы это зрелище с живейшим удовлетворением. Повадки детей и собак шли вразрез с его страстью к порядку; а страсть к порядку была в нем так же сильна, как инстинкт самосохранения. Ни в Лондоне, ни в его окрестностях у мистера Огастеса Минса не было родственников, кроме одного двоюродного брата, мистера Октавиуса Баддена; Минс дал согласие заочно крестить его сынишку, но своего крестника никогда не видел в глаза, так как терпеть не мог его папашу. Мистер Бадден нажил небольшое состояние на торговле зерном и, чувствуя склонность к сельской жизни, приобрел домик поблизости от Стэм-форд-Хилла, куда и удалился на покой вместе со своей драгоценной супругой и единственным сыном, Александером-Огастесом Бадден. Однажды вечером, когда мистер и миссис Бадден любовались своим отпрыском и, перебирая его многочисленные достоинства, обсуждали, какое дать ему образование и не следует ли предпочесть образование классическое, миссис Бадден принялась усердно доказывать своему супругу необходимость завязать дружбу с мистером Минсом ради их единственного чада, и Бадден в конце концов решил, что если он и его двоюродный брат не станут вскорости ближайшими друзьями, то уж никак не по его вине.

– Я сломаю лед, дорогая,– заявил он, размешивая сахар в стакане бренди q водой, и искоса поглядел на супругу, желая убедиться, произвела ли его решимость должное впечатление.– В это же воскресенье я позову Минса обедать!

– Тогда будь добр, Бадден, напиши ему сейчас же,– последовал ответ миссис Бадден.– Только бы залучить его к себе, а там – как знать, может он привяжется к нашему Александеру и оставит ему свое состояние? Алек, душенька, сними ноги с ручки кресла!

– Вполне вероятно,– задумчиво произнес мистер Бадден.– Вполне вероятно, дорогая.

На другое утро, когда мистер Минс сидел за завтраком, поочередно откусывая кусочек поджаренного хлеба и устремляя взгляд на столбцы утренней газеты, которую он имел обыкновение прочитывать от названия до подписи издателя, вдруг послышался громкий стук в парадную дверь. Вскоре затем вошел слуга и вручил Минсу крохотных размеров визитную карточку, на которой огромными буквами было напечатано: «М-р Октавиус Бадден, вилла «Амелия» (Амелией звали супругу Бад-дена), Поплар-Уок, Стэмфорд-Хилл».

– Бадден! – воскликнул Минс.– Принесла же нелегкая этого неотесанного болвана!.. Скажите, что я сплю... что меня нет дома, что я ушел и никогда не вернусь!.. Скажите, что хотите, только не впускайте его!

– Прошу прощенья, сэр, но джентльмен уже идет сюда,– ответил слуга, и в подтверждение его слов на лестнице раздался ужасающий скрип сапог, сопровождаемый каким-то дробным стуком, но что это за стук – мистер Минс не мог бы угадать даже под страхом смерти.

– Гм... ну, ведите его сюда,– вымолвил несчастный холостяк.

Слуга вышел, и тотчас же появился Октавиус, а впереди него шел огромный белый пес с курчавой шерстью, розовыми глазами, большими ушами и без всякого намека на хвост. Происхождение дробного стука на лестнице сразу же стало ясным. При виде собаки потрясенный мистер Огастес Минс слегка пошатнулся.

– Дорогой дружище, как поживаете? – закричал Бадден, входя в комнату.

Бадден обладал громовым голосом и всегда повторял одно и то же по нескольку раз.

– Как поживаете, душа моя?

– Здравствуйте, мистер Бадден... садитесь, пожалуйста,– пролепетал растерявшийся Минс, стараясь быть учтивым.

– Благодарю! Благодарю! Как поживаете, а?

– Очень хорошо, спасибо,– произнес Минс, бросив яростный взгляд на пса, который, став на задние лапы и положив передние на стол, стащил с тарелки ломоть хлеба и, прежде чем проглотить, бросил его на ковер намасленной стороной вниз.

– Ах ты мошенник! – крикнул Бадден на пса.– Смотрите-ка, Минс, он вроде меня – везде чувствует себя как дома,– правда, псина? Уф, черт, до чего я взмок и проголодался! Всю дорогу от Стэмфорд-Хилла шел пешком.

– Вы уже завтракали? – осведомился Минс.

– Нет, зачем,– я решил позавтракать с вами, так что будьте добры, дорогой дружище, позвоните и пусть тащат сюда еще одну чашку да ветчины. Видите, я не церемонюсь, мы же люди свои,– продолжал Бадден, смахивая салфеткой пыль с сапог.– Га-га-га! Ей-богу, я голоден, как волк!

Минс позвонил в колокольчик и попытался изобразить на лице улыбку.

– Ну и жарища, будь она неладна,– продолжал Октавиус, вытирая лоб.– Так как же вы поживаете, Минс? Ей-богу, вид у вас хоть куда!

– В самом деле? – проговорил Минс, силясь еще раз улыбнуться.

– Ей-богу же правда!

– Миссис Бадден и... как бишь его зовут... надеюсь, здоровы?

– Алек, мой сын, вы хотите сказать? Здоровее некуда, здоровее некуда. Но в таком месте, как наш Поплар-Уок, нельзя заболеть, даже если очень стараться.

Клянусь богом, когда я первый раз увидел наш домик, нарядный, как игрушечка, с садиком, с зеленым забором, медным молотком у двери и всем прочим, я даже сперва .подумал, что он слишком для меня хорош.

– Вам не кажется, что ветчину будет есть приятнее,– перебил Минс,– если резать ее иначе? – С чувством, которое невозможно описать словами, он глядел, как его гость режет, вернее кромсает ветчину, грубо нарушая все установленные на этот счет правила.

– Нет, ничего, спасибо,– отозвался Бадден.– Так лучше – скорее прожуешь. Слушайте, Минс, когда же вы соберетесь нас навестить? Вы будете в восторге от нашего домика, ручаюсь головой. Вчера мы с Амелией вспоминали вас, и она говорит... дайте-ка еще кусочек сахару; спасибо... так вот, она говорит: и что бы тебе, душенька, не сказать по-дружески мистеру Минсу... куш на место! экая подлая псина, попортила ваши занавески, Минс, га-га-га!

Минс вскочил со стула, как от удара гальваническим током.

– Пшел! Пошел вон! Кыш! – завопил бедняга Огастес, держась, однако, на почтительном расстоянии от собаки,– он только что прочел в газете о случае заболевания водобоязнью. Ценою неимоверных усилий и криков, после бесконечного тыканья палкой и зонтиком под все столы, пса, наконец, выпроводили за дверь, на лестничную площадку, где он тотчас же поднял страшный вой и принялся яростно соскребать краску с отполированных нижних панелей двери, так что они стали походить на доску для игры в трик-трак.

– В деревне это не собака, а золото,– преспокойно сказал Бадден окончательно вышедшему из себя Минсу.– Просто не привыкла сидеть взаперти. Ну, так как же, Минс, когда вы к нам приедете? Не вздумайте отговариваться – слышать не хочу! Давайте-ка сообразим,– сегодня четверг. Приезжайте в воскресенье, ладно? Мы обедаем в пять. И никаких отказов – приезжайте непременно.

После долгих уговоров мистер Огастес Минс, доведенный до полного отчаянья, принял приглашение и обещал быть на Поплар-Уок в следующее воскресенье ровно без четверти пять.

– Запомните, как ехать,– принялся объяснять Бадден.– Дилижанс отходит от гостиницы «Цветочный горшок» на Бишопсгет-стрит каждые полчаса. Вы сойдете на остановке у «Лебедя» и прямо перед собой увидите белый домик.

– Понимаю, это и есть ваш дом,– сказал Минс, стремясь положить конец и визиту и разглагольствованиям Баддена.

– Ничего подобного, это дом Грогуса, известного торговца скобяным товаром. Так вот, вы огибаете белый дом и идете, пока не упретесь в тупичок – запомните! – потом сворачиваете направо, идете мимо конюшен,– ну, и вскоре увидите забор, а на заборе крупными буквами написано: «Берегись – злая собака» (мистер Минс вздрогнул); вы пройдете вдоль забора примерно с четверть мили, а там уж всякий укажет вам, где я живу.

– Отлично... Благодарю вас... До свиданья.

– Смотрите же, не опаздывайте!

– Да, да, разумеется; до свиданья.

– В случае чего, Минс, у вас ведь есть моя визитная карточка.