355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Брайан Клив » Жестокое убийство разочарованного англичанина » Текст книги (страница 12)
Жестокое убийство разочарованного англичанина
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 01:13

Текст книги "Жестокое убийство разочарованного англичанина"


Автор книги: Брайан Клив



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

18

Они лежали на широкой постели, почти не касаясь друг друга. Рэнделл наблюдал за Бабеттой в зеркалах – сначала в одном, потом в другом. Он нашел в шкафу пару высоких черных сапог мягкой кожи и заставил ее надеть их. Сам Рэнделл в китайском халате Бабетты лежал как мандарин на шелковом покрывале и подушках. Когда Бабетта смотрела на него краешком глаза, она видела, что Рэнделл пристально смотрит на нее, его змеиный рот слегка шевелится, он то и дело быстро смачивает губы языком.

Рэнделл заставил ее лечь на живот, погладил по голой спине, провел рукой по краю высоких кожаных сапог. Но близости между ними не возникло – ей было холодно и страшно.

– Теперь-то мы повеселимся, – тихо произнес он. Его рука ласкала Бабетту. Она закусила шелковое покрывало, чтобы не закричать.

– Успокойся, расслабься, – прошептал он. Рэнделл гордился своей способностью расслабляться в любых обстоятельствах. «Оставь меня на полчаса в покое, – часто говорил он, – я посплю двадцать пять минут и проснусь свежим, как будто спал всю ночь. Весь секрет в полном расслаблении». Оливер Рэнделл гордился многими своими способностями: умением обращаться с машинами, женщинами, собаками, подчиненными. «Все они очень похожи друг на друга, – говаривал он. – Они должны знать, кто их хозяин». Гордился Рэнделл и своими способностями психолога: «Важно не то, что ты делаешь с человеком, а то, что, он думает, ты собираешься сделать, чтобы сломить его. На Кипре…»

Двумя пальцами он ущипнул Бабетту за ногу – она попыталась высвободиться. Рэнделл удержал ее, не поворачивая головы, не сводя с нее взгляда в зеркале. Он думал о Кипре – как там все случилось; о пленном, который не хотел говорить. Пришлось убить на этого пленного всю ночь – зато какого результата он добился. Самая прекрасная ночь в его жизни – хоть это и Кипр. Интересно, продержится ли Шон Райен всю ночь? Рэнделл сильно в этом сомневался.

– Власть – странная штука, – сказал он. – Люди ничего в жизни так не хотят и ничто их так не пугает, как власть, когда они ее получают. Или могут получить. Только страх перед властью и охраняет демократию. Ничего больше. – Рэнделл ласкал теплое тело Бабетты, прохладную кожу сапог, холодный металл молнии. – Только страх стать хозяином. А вовсе не количество голосов на выборах и не записанные в конституции права. Народу нужен хозяин. Чтобы людям говорили, что надо делать. Чтобы они чувствовали себя спокойно. – Его взгляд был устремлен в зеркало, на белое тело Бабетты, испещренное тенями. Но видел Рэнделл будущее, в котором он не побоится стать хозяином. Настоящим хозяином. «Генерал Кромвель», один из тех, кто может носить любую маску, играть в британского де Голля или в Франко, Салазара, а если кто захочет – то почему бы и нет? – в британского Гитлера или в Муссолини, порожденных хаосом и крахом, который надвигается на Англию. При необходимости этому можно и помочь. С помощью безработицы, нищеты, банкротств, невероятно уязвленного тщеславия, жесточайшего комплекса неполноценности, тоски по безвозвратно утерянному. По этой формуле создаются диктаторы – подобно тому как джинны возникают из дыма. Один из них может быть в маске. А он, Рэнделл, будет стоять за их спиной. Его руки ласкали, сжимали, гладили Бабетту.

Рэнделл ждал телефонного звонка от капитана Робертсона – тот мог позвонить в любую минуту, чтобы сообщить о своем успехе или провале. Но Рэнделл не позволял ни этому ожиданию, ни Бабетте влиять на плавность его жестов, на взгляд, на размеренность дыхания, на частоту пульса. Ничто не могло повлиять на его нервы и частоту пульса. Они подчинялись его биоритму – как струны скрипачу. Ничто не могло повлиять на них извне. Ведь это он разработал операцию «Хрустальная ночь».

«Все очень просто, – сказал он, когда в первый раз объяснял смысл операции. – Цветные иммигранты – это для нас евреи. Если нам понадобится козел отпущения, он уже есть. Нищета, безработица, нехватка жилья, заразные болезни, прогнившая мораль, проституция, изнасилования – все можно валить на них. К тому же эти цветные – шпионы, пятая колонна всей жуткой, надвигающейся на нас массы африканцев и азиатов. Такое специально не придумаешь. Когда мы решим всерьез двигать дело, начнем погром. Нам не понадобится убивать много цветных: уличные хулиганы-любители докончат за нас. Последует такая паника, что, если мы сделаем все как надо, меньше чем через неделю будет образовано национальное правительство и объявлено чрезвычайное положение. Тогда «Генерал Кромвель»…»

Люди, которым он это объяснял, ужаснулись до глубины души. А через месяц поручили Рэнделлу разработать подробные планы операции под кодовым названием «Хрустальная ночь». Разумеется, на случай чрезвычайных обстоятельств, которые могли возникнуть в весьма далеком и маловероятном будущем, если бы, например, английское правительство – самостоятельно или вместе с Организацией Объединенных Наций – вздумало применить вооруженную силу против Южной Африки. В этом случае предполагалось организовать расовые волнения одновременно в Хониуэлле, Пэддингтоне, Ноттинг-Хилле, кое-где в Бэйсуотере. Хотя это и выходило за рамки полномочий и осведомленности Оливера Рэнделла, но подобные планы разрабатывались и для других городов – таких, как Ковентри и некоторые районы Бирмингема.

Люди из «Фонда треста», в общем, не собирались претворять эти планы в жизнь. Они были не из тех, кто думает о неприятных последствиях своих чисто теоретических разработок. Ведь хозяева трущобных домов вовсе не хотят, чтобы крысы кусали детей их жильцов. Когда же это случается, они приходят в такой ужас, что не желают об этом слышать.

Подобную щепетильность проявлял и «Фонд треста». Его организаторы и слушать бы не стали про трущобы, хотя некоторые из них владели значительной недвижимостью, которую только под большим нажимом они признали бы «несколько запущенной» – просто «она ждет реконструкции». Большинство членов «Фонда треста» вложили свои капиталы не в трущобы, а совсем в другое: в южноафриканское золото, родезийский хром, замбийскую и катангскую медь, или в одну из отраслей промышленности, или в монополии, работающие на сырье, которое добывают в Африке.

Другие вложили деньги в нефть и морской транспорт. Некоторые пришли в промышленность с командных постов в вооруженных силах, и все члены «Фонда треста», военные и штатские, поддерживали тесные связи и прекрасные отношения с влиятельными лицами в правительстве и министерстве обороны как люди богатые, солидные, влиятельные. Поэтому-то и вошли они в «Фонд треста». Кое-кто из них одновременно были членами парламента, высшими государственными чиновниками или армейскими офицерами. Все они, без исключения, участвовали в «Фонде треста» по более чем понятным соображениям.

Можно сказать, эти люди страстно верили в Англию, в английский образ жизни. Под этим они понимали свой собственный, весьма цивилизованный и, пожалуй, дорогостоящий образ жизни. Они верили также в ряд других, более расплывчатых и идеализированных ценностей, крайне далеких от их собственных интересов: в британского рабочего и врожденную порядочность нижестоящих классов, когда те не развращены профсоюзными активистами, материализмом и разными вредными идеями. Члены «Фонда треста» действительно не хотели, чтобы какие-то их действия причинили зло хотя бы единой живой душе, ну а если уж по недоразумению или злой воле судьбы подобное случается, об этом не надо думать. В конце концов, зачем размышлять над тем, что уже произошло: ничего тут не поделаешь, тем более что никто этого не хотел. Подобные дела лучше поручать людям другого круга. Например, Рэнделлу. Ну и скотина же, должно быть, этот малый, коль скоро он придумал такую операцию, как Хрустальная ночь. Даже подумать страшно. Не дай бог когда-нибудь этот план осуществить.

В Хониуэлле сигналом к началу погрома должно было стать изнасилование и убийство неграми белой девушки. Оливер Рэнделл погладил ноги Бабетты и улыбнулся в зеркало. Бабетта и будет этой белой девушкой. Конечно, с одной стороны, жаль терять Бабетту, у него были совсем иные планы на ее счет, но, по здравом размышлении, так будет лучше всего. Она слишком много знает. Зазвонил телефон. Рэнделл дождался, пока он даст три звонка, и снял трубку, прислушиваясь к своему дыханию и сердцебиению, не прекращая поглаживать Бабетту.

В Женеве Эдвард Брайс распаковал свои вещи, сел на край постели и уставился в пустоту. Раздвинь он занавески, Брайс увидел бы озеро, фонтан и вдали горы, находящиеся во Франции. Но занавески были задернуты, словно могли отгородить его не только от швейцарского пейзажа, но и от леденящего ужаса.

У Брайса вспотели руки, он медленно, методично вытер их о штанины брюк. Внезапно его пронзило чувство одиночества. Он почувствовал себя бесконечно одиноким. Не только без Нелли. Но и без Бабетты. Он сам не смог бы объяснить, кто ему нужен. Ему пятьдесят три года, у него двести тысяч фунтов, которые можно спокойно взять из банка, но в мире нет человека, к которому он мог бы без опаски, дружески подойти и запросто поздороваться. Он более одинок, чем узник в одиночной камере, – от такой несправедливости Брайс заплакал горючими слезами.

Раздался негромкий почтительный стук в дверь. Брайс вышел в крошечную прихожую гостиничного номера и замер. Сердце бешено заколотилось. Ему стало трудно дышать, спокойно произносить слова.

– Кто там? Я сейчас очень занят, – прошептал он.

– Мистер Брайс? – раздался мягкий, вежливый, с иностранным акцентом голос. – Не могу ли я поговорить с вами – ровно одну минуту.

От такого вежливого обращения мистер Брайс приободрился. Но терять бдительности все же не хотел.

– Уходите, – уже более решительно сказал он: страх почти прошел, он почти взял себя в руки. – Я же сказал, что сейчас занят.

– Но мне необходимо поговорить с вами, – мягко настаивал голос. – Я из полиции. Сами понимаете, простая формальность, которой нельзя избежать.

Мистер Брайс закрыл глаза, прижал толстенькие ручки к сердцу. По его лицу текли слезы, он подумал о Нелли. Она никогда, никогда, никогда не помогала ему. Брайс открыл дверь, и молодой человек в темном костюме ободряюще улыбнулся ему, не выразив никакого удивления при виде слез.

– Я совсем ненадолго задержу вас, – сказал он. Теперь иностранного акцента почти не чувствовалось, но, терзаемый мучениями, мистер Брайс не уловил этого изменения в голосе вошедшего. Он сделал шаг назад, боком прошел в спальню. Молодой человек вежливо проследовал за ним, порылся во внутреннем кармане, вытащил бумажник, какой-то документ. – Служба иммиграции, – сказал он. Спрятал бумажник, достал один из тех сложных портсигаров с зажигалками и часами, которые девушки дарят знакомым молодым людям. Открыв портсигар, он протянул его мистеру Брайсу.

Игла с цианистым калием вонзилась мистеру Брайсу в шею, в отвислые складки кожи и жира. Он потянулся было к горлу, решив, что его ужалило какое-то насекомое. Но рука, еще не поднявшись и наполовину, утратила силу. Эдвард Брайс начал оседать как мешок, на лице его, уже принявшем багровый оттенок, отражалось удивление. Молодой человек убрал портсигар, постоял, наблюдая за мистером Брайсом. Убедившись, что тот мертв, он начал неторопливый и методичный обыск комнаты – ящики шкафов, чемоданы, карманы мистера Брайса, карманы одежды, висящей в шкафу.

Через десять минут убийца вышел из гостиничного номера, повесил на дверную ручку табличку «Не беспокоить», спустился вниз по лестнице. Никто не заметил, как он поднялся наверх. Никто не заметил, как он спустился вниз. Через час молодой человек сидел в экспрессе, мчавшемся в Берн, откуда на другом поезде он отправится в Цюрих, а оттуда на самолете в Лондон. Мистер Брайс остался лежать в гостиничном номере там, где упал, – лицо и шея у него побагровели. Комнату наполнял приторно-сладкий запах.

19

Машина свернула к верфи Петерсона, поехала меж глухих стен складов. Над их крышами – на фоне яркого вечернего неба – вырисовывались верхушки мачт. Пролетела чайка, крикнула два раза, села на край крыши. Машина приблизилась к раздвигающимся воротам – их открыли изнутри. Она въехала в склад, и ворота закрылись. Водитель выключил двигатель, автомобиль на собственном ходу докатился до угла почти пустого склада. Сторож шел за машиной. Когда она остановилась, он помог пассажирам вытащить Шона.

Они положили его за большим пустым ящиком, приподняли ему веки, проверить, жив ли. Убедившись в том, что он жив, и в том, что он, слава богу, еще не пришел в себя, водитель отогнал машину к воротам, сторож открыл их – машина уехала. Капитан Робертсон с одним из своих людей и сторожем стали ждать Рэнделла.

Они успели выкурить по сигарете и закурить по второй, когда тот приехал. Шон лежал на цементном полу склада, пытаясь вспомнить, что случилось, где он. В складе было темно, но свет фонарика, направленный ему в глаза, привел его в чувство. Однако приходил он в себя настолько медленно, что сразу заметить это было невозможно: когда через несколько секунд Шон чуть пошевелил головой, люди, стоявшие над ним в темноте, закуривали сигареты и ничего не видели, ослепленные вспышкой спички.

Он лежит на твердом полу, вокруг стоят люди. Их трое. У стены. Нет, это не стена, а ящик. Большой ящик. Шон вспомнил такси. Он ехал с кем-то в такси. С Евой Ланд. Потом пустота. Он попытался воссоздать случившееся. Неужели они схватили его? С ним произошел несчастный случай? Теперь болела не только голова, но и шея, которую свело судорогой при мысли о несчастном случае.

Где-то высоко над ним шел разговор.

– Он явится с минуты на минуту.

Сторож отошел к воротам, чтобы послушать, не подъезжает ли машина. Шон ощутил соприкосновение его ботинок с цементным полом. Ему пришлось стиснуть зубы, чтобы не шевельнуться, не проронить ни звука. Рядом с ним стоят двое. Может быть, здесь есть и третий, и четвертый, которых он не видит, потому что они с другой стороны? Шон прислушался к голосам.

– Ящик для инструментов подойдет. Не доверяю я мешкам. И цепи еще понадобятся.

– Надо мне, наверное, его связать.

Стоявший рядом пнул Шона ногой в бок, наполовину перевернув его. Шон заставил себя остаться расслабленным, тяжелым. Человек убрал ногу, тело снова обмякло.

– С ним все в порядке. Вот-вот приедет капитан.

В машине, на которой Шона везли сюда, его не связали, опасаясь, как бы любопытный пешеход, полицейский или водитель остановившейся рядом у светофора машины не заглянул на заднее сиденье. На такси они приехали к Шону на квартиру. Оттуда на его машине – на склад. «Ягуар» найдут пустым по дороге в аэропорт. Все личные вещи и одежду Шона вынесли из квартиры. Они были уложены в два чемодана, тоже принадлежавшие Шону и стоявшие по другую сторону ящика. Он исчезнет незаметно, как многие другие.

Окурок описал короткую дугу в воздухе, упал на пол – его затушили ногой. За ним последовал второй. Двое мужчин разговаривали шепотом, тени их легли на ящик. В темноте вспыхнула спичка. Шон почти совсем закрыл глаза, оставив лишь узенькую щелочку для наблюдения. Сильное, гладкое, жесткое лицо, будто отлитое из бронзы. Черные усы. Белая сигарета. Лицо второго скрывала темнота. Черные усы, белое пятно сигареты. Клуб! Вот теперь, когда он начал вспоминать, что случилось, все стало иначе. Как будто в него влились свежие силы. Он попробовал сжать в кулак левую руку. На секунду испугался, что не сможет этого сделать. Но пальцы двигались. Шон разжал их, вдавил в цементный пол. Почувствовал пыль, каменную крошку, шершавую поверхность. Очень медленно и осторожно он напряг мышцы сначала одной, потом другой ноги. Ни в коем случае не выдать себя звуком, движением, участившимся дыханием.

Вдалеке раздался шум автомобильного мотора. Потом похожий на барабанную дробь треск открывающихся ворот. Пол заходил ходуном, и это оглушило Шона, нарушив его способность мыслить. Треск прекратился, урчание мотора приблизилось. Опять треск ворот. Тени отделились от ящика, двинулись по направлению к работающему мотору. Шон лежал не шевелясь. Надо что-то предпринимать. Он способен был совершенно ясно мыслить, двигаться, ничто не мешало ему. И однако же, нет сил. Надо подождать еще секунду – пусть отойдут подальше. Пусть прекратятся шум, треск. Но ведь это глупо. Надо сейчас что-то делать. Но сил нет. Он мог только лежать на полу склада. Ну хоть еще одну секунду.

Шон подтянул ногу, вжал обе ладони в пол. Он боялся боли. Знал, что она придет, и она пришла, как приступ тошноты, как удар током. Он снова расслабился, подумал, что, наверное, лучше вот так лежать и позволить им убить себя, чем испытывать эту боль. Треск ворот прекратился; послышались голоса, звук открывшейся дверцы автомобиля. Шон заставил себя собраться – никогда раньше он не подозревал в себе таких сил, – перекатился на живот, прижался к полу лицом, руками, коленями. С другой стороны ящика приближались голоса, среди которых он узнал голос Рэнделла.

– Можно сказать, я с некоторым нетерпением и удовольствием жду этой встречи. Мне никогда не нравились ирландцы.

Кто-то засмеялся. Шон встал, почувствовал такое головокружение, что чуть не упал, и удержался, лишь упершись обеими руками в пол. Его окружали тени, еще один ящик, какая-то машина, похожая на огромную раму для сушки белья, сделанную из железных брусьев и шестеренок. Шон ухватился за железный брус и за ящик, встал между ними. Увидел груду старых автомобильных шин. Трактор. Штабель лесоматериалов.

Он зашел за штабель, прижался к нетесаному дереву. Его глаза постепенно привыкали к темноте: Шон различал светлое дерево, железную стену склада, которая, казалось, состояла из угловатых теней, отбрасываемых рамой. Среди этих теней выделялась одна, прямоугольная, – дверь. Шон осторожно скользнул к ней. Взялся рукой за стальную ручку. Голоса за кучей металлолома стали громче, раздался крик. Темноту разрезал луч фонаря, заметался по сторонам. Осветил штабель древесины, шины, трактор, упал на стену, двинулся в сторону Шона. Он повернул ручку, пытаясь открыть дверь, хотя уже понял, что дверь заперта и не откроется.

Луч фонаря нащупал Шона, скользнул по его плечу, как огромный мягкий волосатый золотистый паук, высветил лицо и шею. Шон метнулся в сторону, бросился было бежать, но запутался ногой в мотке проволочного каната, взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, не удержался – упал. От удара о цементный пол у него перехватило дыхание. Кто-то прыгнул ему на спину, придавил обоими коленями, ударил кулаком по шее и так заломил его левую руку назад, что Шону показалось: вывихнули плечо.

– Поставьте его на ноги, – скомандовал Рэнделл.

Чьи-то руки подняли его, свет фонаря, как паук, легко пробежал по лицу, ослепил; Рэнделл неодобрительно буркнул:

– Какой суетливый парень. Отведем его на корабль и выясним, чего он так суетился.

Те же руки повернули Шона, в замке заскрежетал ключ, в помещение ворвался дневной свет. Шон увидел каменный мол, железнодорожные пути, брусчатку, а над всем этим и высоко над водой темным утесом возвышался проржавевший корабль; на палубу вели сходни. Шон открыл было рот, чтобы закричать, – сторож мгновенно заткнул его кепкой вместо кляпа. Она пахла машинным маслом, потом – сшитая из толстого ворсистого материала кепка чуть не удушила Шона, так глубоко ее запихнули. Шон в панике попытался наугад ударить своих мучителей ногами.

– Не бить по голове, – сказал Рэнделл.

Шона ударили фонарем в поясницу, грубо схватили за штаны, понесли по сходням, по палубе, шаги эхом отдавались от железа. Где-то далеко, на Темзе, свистнул буксир. Открылась еще одна железная дверь – они оказались в рубке на главной палубе, прошли через другую дверь в большой салон – очевидно, раньше здесь была офицерская кают-компания, пока с корабля не начали снимать все, что можно продать с аукциона: столы, стулья, медные детали.

Шона швырнули на пол. В углу валялась бухта каната – Рэнделл поднял ее, завязал петлю. Канат был достаточно толстый и гибкий. Рэнделл принялся раскачивать петлю перед лицом Шона.

– Можно поиграть в повешение, – сказал он. – Очень хорошая игра. – И, отвернувшись от Шона, приказал: – Выньте кляп изо рта. – И, снова обращаясь к Шону: – Может быть, соблаговолите мне рассказать, какими делишками вы занимались последние двадцать четыре часа?

Шон молчал. Рэнделл раскачивал петлю, улыбаясь тонкими губами, его маленькие, как у змеи, жесткие, близко посаженные к тонкой переносице аристократического носа глазки сверкали. Аристократический профиль был еще одним предметом гордости Рэнделла. Его дед работал садовником в герцогском поместье в Йоркшире, и самыми первыми воспоминаниями Рэнделла были бесконечные оранжереи, каменные балюстрады, парковые насаждения. В глубине души Рэнделл лелеял уверенность, что парк по праву принадлежит ему – хотя бы на том основании, что как-то его бабка уступила домогательствам хозяина, лорда Рэтклиффа. Он сузил глаза, качнул петлей так, что она задела лицо Шона. Качнул еще раз – петля упала Шону на голову. Один из подручных немного приподнял плечи и голову Шона – петля скользнула вниз.

Рэнделл затянул канат на его шее.

– Ну что?

Шон продолжал молчать.

– Ты все нам расскажешь, – сказал Рэнделл, – и, честное слово, я буду разочарован, если это произойдет слишком быстро. Не спеши.

Рэнделл затянул петлю так, чтобы она не причинила особой боли, нагнулся, сделал другую. Шона приподняли, затянули вторую петлю на плечах. Третью – на локтях, четвертую – на запястьях и так до тех пор, пока не спеленали его, как труп в парусиновом саване, который собираются похоронить в море.

– Снимите с него ботинки и брюки, – приказал Рэнделл.

Двое схватили Шона за ноги, выполнили приказ. Шон лежал на холодном железном полу, полуголый, беспомощный. Странно, беспомощный мужчина становится еще беспомощнее, когда он без брюк. Рэнделл посмотрел на него сверху вниз, несильно ударил ногой в пах. По его глазам видно было, что он часто прибегал к таким приемам, знает, какое это возымеет действие.

В углу бывшей кают-компании Рэнделл поднял железную полукруглую скобу с двумя кольцами на концах. Их соединял тяжелый болт, намертво вкрученный в одно из них.

– Видишь? – спросил Рэнделл. – Я всегда люблю объяснять людям, что с ними будет. Мне кажется, так получается гораздо увлекательнее. – Он смаковал слова; глаза сузились, стали как острие ножа – Рэнделл словно хотел вонзиться в мозг Шона, отыскать там страх, сделать его более жутким. Так всадник, ведущий шагом заарканенного, необъезженного, разгоряченного мустанга, разговаривает с ним, показывает хлыст, уздечку, седло. Рэнделл провел языком по губам, почувствовал капельку пота на верхней губе, втянул ее в себя.

– Видишь, как ходит болт? Эту штуку вполне можно приспособить как тиски, верно? Хочешь закручивай, хочешь раскручивай. Понятно тебе, грязный ирландский террористишка?

Шон все равно молчал, и Рэнделл сильно ударил его ногой в бок.

– Скажи, что ты все понял, Райен. Мне бы хотелось думать, что тебе это небезразлично.

Азы такого метода Рэнделл познал еще в школе, где с ним учился еврейский мальчик, которого в классе не любили. Однажды, в течение длинного субботнего вечера, Рэнделл понял суть наслаждения, которое приносит ощущение полной власти над человеком, над его телом и духом, понял, как легко заполучить такую власть, как другие боятся обладать ею или ее использовать. И очень радуются, когда кто-то все за них делает. Стоило ему один раз показать, что он готов как угодно издеваться над еврейским мальчиком и мучить его, остальные охотно помогли. Это отвечало общему желанию. Они стали командой. А команда начинается с капитана.

Он снова ударил Шона ногой.

– Скажи, что тебе все понятно.

– Я понимаю.

Рэнделл еле слышно выдохнул воздух: первый этап пройден. Если заставить человека хоть что-то сказать, он довольно скоро расскажет все. Надо, чтобы он повторил за тобой какие угодно твои слова. «Говори, что вы, евреи, не такие, как все». Через час мальчик кричал: «Да, да, да, евреи убили Христа, грязные, проклятые евреи убили Христа». Потом было какое-то расследование, но директор школы сам не очень-то любил евреев, и скоро родители тихо забрали мальчика из школы. За два года до этого они бежали из Германии и не хотели поднимать шума.

Двое, державшие Шона за ноги, одобрительно и с нетерпением смотрели на Рэнделла. Капитан Робертсон, творивший то же самое с африканцами, придерживал голову Шона, прижав палец к его верхней губе, профессионально оценивая выражение глаз пленника. Когда все начнется, сначала будет тихо, затем последует истерический отказ говорить, а потом ирландец сломается. По расчетам Робертсона, это произойдет через полчаса.

– Прекрасно. Рад, что ты все понимаешь, – сказал Рэнделл. – Потому что я намерен использовать этот неподходящий инструмент, чтобы тебя кастрировать. Если я сейчас закручу болт, можешь представить, что произойдет. – Рэнделл осторожно повернул болт. Шон почувствовал боль. Рэнделл открутил болт и убрал скобу. – Боюсь, будет много крови.

Шон почувствовал, что его тошнит. Закрыл глаза, но капитан Робертсон большими пальцами поднял ему веки.

– Даю тебе на размышление несколько минут. Пока мы снесем тебя вниз. – Рэнделл встал, двое его подручных подняли Шона за ноги, тогда как голова его осталась лежать на полу. – Мы спустимся в машинное отделение, где я предоставлю тебе единственную возможность спастись. Я хочу точно знать, что ты делал последние двадцать четыре часа. С кем встречался. Что рассказал этим людям. Что они рассказали тебе. Если расскажешь все подробно, очень откровенно и правдиво, может быть, мы закроем глаза на это небольшое недоразумение. – Он поднял скобу, уронил ее на пол сантиметрах в тридцати от глаз Шона. Железо ударилось о железо – Шону показалось, будто ему воткнули в череп нож и повернули его там.

Двое подняли Шона за ноги, взвалили себе на плечи и понесли головой вниз, как мешок.

В машинном отделении эхо отзывалось по-другому – громче, глуше: помещение было гораздо просторней, чем кают-компания. Голова Шона лежала на узенькой перемычке, огороженной металлической решеткой от пропасти в восемь-девять метров, на дне которой горами вздымались двигатели, поблескивали огромные поршни, клапаны, извивались блестящие медные и стальные трубы.

– Перекиньте его через решетку, – приказал Рэнделл.

Шона подняли, на секунду он застыл в воздухе: на ноги между коленями и щиколотками накинули петлю, столкнули с мостика – Шон повис головой вниз, раскачиваясь, извиваясь, глядя сначала в переборку, потом в пустоту, в девятиметровую пропасть. Метрах в трех над собой он видел склонившиеся к нему смеющиеся жуткие перевернутые лица. Улыбаясь, смотрел вниз Рэнделл, словно отражение в луже, где вместо воды – мрак. По мере того как канат опускали ниже и ниже, маятник с Шоном на конце раскачивался все шире и все медленнее. Машинное отделение поворачивалось, переворачивалось, вертелось на дюжине разных осей. Шон задел о что-то головой – к счастью, вскользь, изогнулся в воздухе, качнулся обратно, ударился плечом о какой-то выступ, его отбросило метра на полтора в пустоту, он завертелся волчком, почувствовал, что канат начал разматываться, петли вокруг щиколоток и пояса ослабли.

У Шона высвободилась рука, он инстинктивно схватился за одну из труб. Он ничего не видел, голова еще кружилась, его тошнило, но рука вцепилась в трубу, канатные петли, не оттягиваемые весом тела, ослабли еще больше. Люди, опускавшие его, хоть и смотрели вниз, но не смогли разобрать, что произошло: они забыли, что Шон будет связан, только пока натянут канат. Он высвободил вторую руку, дернул за канат. Петли свалились к его ногам, но одна обмоталась вокруг горла, а в этот момент наверху поняли, что происходит, и принялись тянуть канат вверх. На какую-то долю секунды петля застряла у него под подбородком, потащила вверх, отрывая от труб. Шон просунул под петлю обе руки, сбросил ее, увидел, как канат, словно змея, исчез в темноте.

– Он высвободился, – закричал чей-то голос, потом раздался топот бегущих ног.

– Ах, ты, проклятый идиот! – заорал кто-то другой. Человек-тень, маленький, как летучая мышь, как обезьяна под куполом огромного, похожего на собор машинного отделения, подбежал к лестнице, начал спускаться вниз. Шон скатился с труб, соскользнул на пол, угодил коленом в лужу масла, другим стукнулся о что-то твердое. Полуголый, ноги в крови, голова кружится, тошнит, он не может думать, ничего не слышит. Как хочется лечь лицом вниз – пусть приходят. Он не может больше ни сопротивляться, ни убегать, ни думать. Даже не помнит, почему бежал, дрался, что они хотели от него узнать. А что они хотели узнать? Знай он, все бы им сказал. Надо полежать на железе, подождать их. Они ведь вроде его друзья. И не рассердятся, если он не убежит. Железо было холодным, он чувствовал запах машинного масла. Какой странный запах! Лицом Шон ощущал шероховатости железа. Интересно, откуда они взялись?

Высоко наверху он слышал звук шагов – кто-то спешил по железным ступенькам, спускался вниз, все ниже и ниже, все ближе. Зачем эти люди идут сюда? Далекий голос у него в голове – такой далекий, что Шон еле его расслышал, – произнес: «Беги, проклятый болван, вставай, беги». Шон попытался объяснить голосу, что не может бежать, будет лежать здесь, пока эти люди не придут за ним. Но голос заставил его встать, ухватиться обеими руками за переборку, влезть на привальный брус над ней. Шон подтянулся, увидел перед собой металлическую дверь с висящими задрайками – значит, она открыта. Это противопожарная дверь: в случае пожара в открытом море ее задраивают и она разделяет части машинного отделения. Шон дернул на себя дверь, упал в проем. Грохот бегущих ног у него за спиной усилился.

– Райен, ублюдок, стой! – крикнул кто-то.

Но он уже закрывал дверь, неловко возился с задрайками, загоняя их в гнезда.

Задрайки закрывались стальным гаечным ключом, висевшим в зажиме у двери. Шон схватил ключ, попытался завернуть первую задрайку. Но преследователи уже добежали до двери и рванули ее на себя: Шон увидел, как задвигалась задрайка, которую он пытался закрыть. Секунду Шон ошеломленно и непонимающе смотрел на то, что происходит, – мозг его будто превратился в вату. Привалившись к стене, он обеими руками сжимал гаечный ключ. В этот момент дверь открылась, в нее начал протискиваться капитан Робертсон.

Он уже наполовину протиснулся – головой и плечами пролез в низкую, узкую дверь, когда наконец понял, что произошло. Он преследовал Райена, как собака преследует зайца, не думая, что тот может повернуться и пойти на нее. Он видел, как этот ирландец болтался вверх ногами, точно кусок мяса на крюке, точно туша, полумертвый, униженный – еще бы: ведь его, считай, повесили, – как он блевал, извивался; Робертсон видел, как этот Райен шлепнулся вниз, будто мешок с дерьмом, и, качаясь, побежал, перебирая голыми грязными ногами. Такая тварь не может ринуться на своего преследователя. Она должна остановиться и упасть, когда он рявкнет команду своим командирским голосом – она настигнет эту тварь как удар хлыста, опутает ей ноги, свалит на палубу. Такая тварь не смеет сопротивляться. Только протиснувшись наполовину в дверь, капитан Робертсон понял, что ошибся.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю