Текст книги "Роковые годы"

Автор книги: Борис Никитин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

События развертывались с головокружительной быстротой.

Едва прошла неделя, как Лоран передал мне телеграммы, а контрразведка начала захлебываться от чрезмерного числа срочных дел. Я имел обыкновение собирать на совещание ежедневно в 11 часов утра восемь квалифицированных юристов, военных и гражданских. Эти совещания протекали в дружеской обстановке. У нас не было соревнования и оскорбленных самолюбий, а просто каждый делился собранными сведениями и высказывал свои соображения. Иногда мы вместе ломали голову, как лучше поступить.

На таком совещании 1 июля собрались все восемь близких мне людей, в том числе начальник контрразведки В., Александров, Каропачинский, Анатра и другие. В этот день я предложил всем присутствующим, начиная с младшего, высказаться о том, достаточны ли имеющиеся у нас данные для ареста большевиков. Здесь были разобраны главнейшие улики, и присутствующие совершенно без спора, единогласно признали, что по каждому в отдельности из трех первых, перечисленных выше, групп дел, данных было более чем достаточно, чтобы привлечь большевиков по обвинению в государственной измене.

Последним я спросил Александрова, мнение которого меня особенно интересовало, принимая во внимание его общеизвестную чрезвычайную осторожность в заключениях и общепризнанную репутацию одного из наиболее выдающихся русских судебных деятелей.

– Какое еще может быть сомнение, Борис Владимирович, – сказал Александров и, пожав плечами, добавил, – что же еще надо?!

Тогда я поставил второй вопрос:

– Когда приступить к арестам?

На этот раз первый взял слово Александров. Он говорил очень недолго и высказал лишь то, что одинаково понимали и чувствовали все присутствующие. Он сказал, что мы фактически не можем не только перехватать всех большевистских лидеров, не только войти в дом Кшесинской, но даже проникнуть в помещение большевиков, в третьем этаже нашего собственного дома и произвести обыск. А если бы нам и удалось задержать нескольких лиц, то они были бы выпущены даже не снизу, а сверху.

– Но ведь вы не выдержите равновесия, и все пойдет прахом, – сказал мне Александров.

Конечно, то были факты. И я предвидел большое потрясение; но о нем-то мы и мечтали! Переверзев мне часто говорил, что Россия погибла и ее может спасти только наша контрразведка. Первый раз он мне сказал так:

– Ведь вы же единственный, Борис Владимирович, кто имеет организацию и поддерживает правительство. Россия погибла.

– Павел Николаевич, мы говорим о Петрограде, – остановил я его, потрясенный.

– Да нет же! А я вам говорю о России – она погибла, – отвечает он мне убежденно. – Ведь я же сижу в правительстве и слушаю доклады, которые приходят со всех концов России. Докажите, что большевики изменники, – вот единственное, что нам осталось.

Итак, сведения собраны. В них единственная надежда. Допустить, чтобы последний ход сорвали, – никак нельзя. А кем его сделать? Что произошло, когда 21 апреля Корнилов попробовал было вызвать лучший батальон, лучшую батарею. А дача Дурново? Сколько потребовалось ухищрений, чтобы привести людей якобы по приказанию Совета, чтобы захватить двух мелких мошенников, арестованных Совдепом, да, в конце концов, самим же пришлось лезть в окно. Какой сплошной кошмар быть начальником контрразведки в русскую революцию!

К мнению Александрова, высказанному на совещании, присоединились все немедленно. Но ждать, неизвестно до каких пор, мы тоже не могли.

Тогда тут же, на заседании 1 июля, я принял следующие решения:

1. Приказал отменить производство всех 913 дел по шпионажу, больших и малых, находящихся в разработке контрразведки и не имеющих прямого отношения к большевикам, дабы усилить работу против большевиков.

Такое распоряжение при обычных условиях следует признать чистейшим абсурдом. Оно нарушало систему, а кроме того, очень часто из самых ничтожных новых расследований появляются как бы случайно новые пересечения, из которых возникают дела громадной важности. Но в данном случае я именно считал, что у нас и засечек, и доказательств совершенно достаточно, а не хватало сил, которые надлежало сконцентрировать, чтобы удержать за собой все приобретенное.

По-видимому, новый начальник контрразведки и его старшие помощники понимали этот вопрос одинаково. Отдавая приказание, я его оговорил, что отступления могут быть для исключительных случаев, но каждый раз с моего особого разрешения. Просьб об отступлениях заниматься каким-либо другим делом я не получил.

2. Мы составили список двадцати восьми большевистских главарей, начиная с Ленина, и, пользуясь предоставленным мне правом, я тут же подписал именем Главнокомандующего двадцать восемь ордеров на аресты.

3. Практика мне показала, что то, чего мы не могли провести в Петрограде, из-за вмешательства Совета раб. и солд. депутатов, нам иногда удавалось осуществить вне столицы. Поэтому я решил немедленно начать наступление на финляндском направлении по группе дел № 2 (Ленин – Парвус). Там, в Торнео и Белоострове, были активно настроенные коменданты, а из попавших в список 28 большевиков больше половины ездили к себе на дачи, а также в Выборг. Стало быть, была не исключена возможность их арестовать внезапно в вагоне, а к тому же зацепить с поличным. Из Финляндии я рассчитывал выйти на Петроград.

Поэтому в тот же день, 1 июля, я переселил на границу Финляндии целый отдел контрразведки с 40 агентами. Начальнику его, тому же следователю С., я вручил ордера, приказал арестовывать указанных в них лиц при их появлении на границе и немедленно о том доносить по телефону.

4. Я поставил в известность всех присутствовавших на совещании, что такой порядок будет продолжаться самое большее семь дней. В случае же, если за этот срок нам не удастся обличением и арестами в Финляндии вызвать возмущение против предателей и тем создать благоприятную обстановку, мы все равно 7 июля приступим к ликвидации большевиков в самом Петрограде.

Глава 12
Июльское восстание

В тот же день, 1 июля, около 10 часов вечера, я приехал в Штаб округа. Сходя с автомобиля, я встретился на тротуаре с Половцовым и Балабиным, выходящими из Штаба.

Половцов отвел меня в сторону и в присутствии Балабина сказал:

– Вот тебя-то как раз мне и надо. Положение Временного правительства отчаянное; оно спрашивает, когда ты будешь в состоянии обличить большевиков в государственной измене.

Я ответил:

– Данных у меня совершенно достаточно. Но я не вижу тех войск, которыми мы будем штурмовать дом Кшесинской и около тридцати боевых организаций большевиков, разбросанных по всему городу. Во всяком случае, передай Временному правительству, что если мы чего-нибудь не придумаем до 7 июля, то я все равно приступлю в этот день к арестам в самом Петрограде.

Здесь же в кратких словах я доложил Половцову об отданных мною утром распоряжениях.

Потом я понял, что сделал большой промах, передав эти сведения для доклада Временному правительству. Но в тот момент мне казалось совершенно необходимым, чтобы Главнокомандующий знал о столь важных решениях, тем более что они будут выполняться его именем. Я ответил непосредственно на поставленный вопрос, совершенно упуская из виду, что при новой конструкции Верховной Власти она не могла сохранить ни одного секрета, и, по меткому выражению Савинкова, строго конфиденциальное решение становилось известным дальше «в товарищеском порядке». Три-четыре министра ежедневно исповедовались в президиуме Совета солд. и раб. депутатов, если сами не состояли в последнем. А тут уже немыслимо поставить глухую стену между меньшевиками и их старыми партийцами, засевшими в доме Кшесинской, с которыми они беседуют и которых уговаривают. Долго ли таким путем узнать все новости, даже не обращаясь к помощи специальных информаторов?

Возьмем хотя бы меньшевика Либера. Я не могу прибавить ни слова – ни за, ни против, кроме того, что скажу ниже, и не имею точных данных, чтобы бросить ему обвинение в сознательной информации, но я не могу также не назвать его привычек очень странными. Да и сам он, приехав к нам 7 июля вызволять большевика Каменева, волнуясь, сказал Каменеву в моем присутствии: «Когда я вчера заехал к вам в дом Кшесинской». Его признание меня нисколько не удивило: я давно знал оригинальные, круговые маршруты Либера из Совета (Таврического дворца) в Штаб округа, из Штаба в дом Кшесинской, оттуда опять в Совет и т. д.

Вокруг того же Либера вертелась компания нескольких очень подозрительных людей, против которых у нас были начаты интересные расследования. Эти господа жили в небольшой плохонькой гостинице на Фонтанке; Либер сам иногда к ним наведывался. Собственно, отсюда он и попал под обзор контрразведки. Половцов несколько раз говорил мне о жалобах Либера, будто его преследуют мои агенты. Я разводил руками и отвечал, что непосредственных данных у меня нет никаких, но знакомства у него самые предосудительные. Мне объясняли, что то был ярко выраженный тип соглашателя.

Исходя из практики и по всем этим соображениям, можно с уверенностью сказать, что мой доклад Половцову для Временного правительства 1 июля не мог не дойти до большевиков.

Теперь уже точно известно и знаменательно, что как раз на другой день, именно 2 июля, Ленин вдруг спешно стал составлять план восстания. В то же время большевики не скрывали, что для большинства из них восстание произошло неожиданно. Они пробовали объяснить, что 1-й пулеметный полк выступил «по неизвестной причине», а остальные только примкнули «стихийно». Между тем когда через неделю был арестован полковой комитет 1-го пулеметного полка, доставлявший нам так много неприятностей, то его тройка от президиума – живые фигуры из музея Ламброзо, – не на шутку перепугавшись, подтвердила, что все указания получала от Центрального комитета партии большевиков; а на мой вопрос: «Почему так внезапно выступили?» – мне ответили, что им сказали, будто они будут скоро арестованы.

Сопоставляя эти факты, у меня невольно напрашивается вывод, что немецкие наемники, прослышав, что их хотят захватить не позже 7 июля, поспешили своим выступлением опередить эту дату. Они ускорили восстание, намеченное их руководителями из Берлина.

История уже отметила тот достоверный факт, что восстание явилось «неподготовленным» и началось без ведома отдельных большевиков, которые все вместе так до сих пор и не дали надлежащего объяснения этой поспешности.

Однако если мой промах имел свои последствия, то в конечном результате он случайно послужил нам на пользу: большевики выступили первыми и уже тем самым восстановили против себя все население Петрограда.

День 3 июля наступил для всех нас так же неожиданно, как для многих из них. Временное правительство узнало о выступлении часа на два раньше меня: вероятно, сведение дошло до него по тому же обратному проводу.

Около 5 часов дня, выйдя из одного дома на Невском, я не нашел своего автомобиля. Швейцар поспешил объяснить, что его увели силой какие-то солдаты. Отправляюсь пешком в управление контрразведки. По дороге встречаю несколько автомобилей с вооруженными людьми в серых шинелях, самого безобразного, неряшливого вида, на передних крыльях машины обыкновенно лежит по хулигану с винтовкой штыком вперед. Придя на Воскресенскую набережную, первого, кого увидел, – своего шофера Николая. Его было захватили силой и заставили везти, но хитрец, едва доехав до Литейной, остановил машину; выключив мотор, он поднял капот и на все понукания и окрики делал вид, что занят исправлениями, отвечал, что мотор испортился. Посидели так минут двадцать; видя, что мотор не исправляется, вылезли и ушли, выругав напоследок.

Простояв еще для виду с четверть часа, Николай закрыл капот, сел за руль и помчался к нам в гараж, где и запер машину.

Тем временем по телефону начинают поступать донесения о митингах в полках, а «наблюдатель» из Совета солд. и раб. депутатов доносит, что большевики требуют немедленной передачи власти советам, и заседание рабочей фракции по этому поводу состоится вечером. Как раз на 8 часов вечера в этот день у меня было назначено свидание на конспиративной квартире, на Моховой улице, с секретным сотрудником, иногда посещавшим дом Кшесинской.

Иду к назначенному часу; узнаю, что большевики поднимают завтра вооруженное восстание. Для этого, на усиление петроградских банд, к утру будут притянуты кронштадтцы и гарнизоны из окрестностей; в том числе, конечно, солдаты сильно большевизанствующего 2-го пулеметного полка из Ораниенбаума. Большевики, игнорируя Временное правительство, пойдут на Таврический дворец, разгонят ту часть депутатов, которая поддерживает Временное правительство, объявят о передаче верховной власти Советам и составят новое правительство.

Около 10 часов вечера попадаю в Штаб округа. Сведения, как и следовало ожидать, поступают очень скверные. Приходится радоваться, когда узнаешь, что тот или иной полк согласен в восстании вообще не принимать участия ни с чьей стороны и обещает завтра не выйти на улицу, как заверяют нас полки 1-й Гвардейской пехотной дивизии. Совсем обратное приходит из полков Гренадерского, Финляндского, Павловского и вообще всей 2-й гвардейской дивизии, равно как 1-го запасного и, конечно, 1-го пулеметного, с которым мы давно на положении открытой войны. Эти все не только выйдут на улицу, но выступят против.

Таким образом, пехоты у Главнокомандующего совсем нет.

Артиллерии за ним только запасная батарея гвардейской конной в Павловске. Юнкера артиллерийских училищ уже давно сидят без лошадей и орудий, так как они у них отобраны командами солдат, состоящих при училищах.

Броневики были для нас всегда недосягаемы: они официально подчинялись Совету солд. и раб. депутатов; команды их сильно распущены и выступят, конечно, против.

Остается кавалерия: единственная опора Главнокомандующего – 1-й Донской казачий полк, а также до известной степени 4-й Донской и два эскадрона запасного кавалерийского полка. Вообще же казаки просили их без пехоты не выводить.

Таким образом, выступить Половцову в буквальном смысле не с кем.

Тем временем со всех сторон подтверждаются сведения, что большевики поведут удар на Таврический дворец.

Половцов решает выжидать с казаками событий, чтобы использовать их в удобном случае, когда таковой представится.

Независимо от сего Совет солд. и раб. депутатов надеется притянуть на свою защиту какие-то части.

Он приглашает Половцова переехать в Таврический дворец, чтобы руководить этими войсками оттуда. Воинская секция Совета состоит, мол, из выборных от гарнизона и рассчитывает на некоторое влияние, а распущенная масса номинально подчиняется Совету, отдельная комиссия которого утверждает приказы Главнокомандующего.

Половцов отвечает отказом, предпочитая остаться как бы на фланге с несколькими сотнями казаков. Вместо себя он решает послать в Таврический дворец меня. Узнаю об этом внезапно, приблизительно в 12 часов ночи. Едва успеваю выслушать приказание, как приходится брать фуражку. Меня официально повезет в Совет член исполнительного комитета, бывший большевик Войтинский. Он стоит тут же, около Половцова, и торопит.

Успеваю уже на ходу сказать последнему, что не забуду его прерогатив и что для защиты Петрограда достаточно не больше бригады.

– Требуй больше! Хотя бы дивизию! – говорит Половцов мне вдогонку.

А я уже спускаюсь по лестнице и сажусь с Войтинским в советскую машину.

Если бы мне несколько минут тому назад кто-нибудь сказал, что я буду назначен в Совет, я бы громко смеялся. Но сейчас в один миг карты перетасованы: остались либо защитники Верховной Власти, либо ее противники, с которыми предстоит драться.

В кулуарах Таврического дворца застаю большое оживление. Там всякого рода представители, корреспонденты газет и много отдельных служащих отделов и подотделов Совета.

Тут же только отдельные члены Воинской секции, а остальные все в большом зале, где идет бурное пленарное заседание при участии фракции большевиков. Здесь можно получить все последние новости: солдаты 1-го пулеметного полка, поддержанные отдельными командами, уже собирались у дворца и требовали немедленной передачи власти Советам. Керенский спешно уехал на фронт за войсками для защиты Петрограда. За ним мчались на грузовиках большевики и чуть-чуть его не захватили, опоздав на Варшавский вокзал к отходу поезда всего на 20 минут.

Члены Воинской секции, до сих пор в подавляющем большинстве противоположного нам лагеря, теперь предупредительно знакомят меня со своей организацией. Воочию убеждаюсь, что у них существует нечто вроде параллельного нам штаба с подобием отделений: оперативного, личного состава, конечно, пропаганды, борьбы с контрреволюцией и службой связи. Показывают свои журналы, записи, а по их повышенному и очень бодрому настроению можно подумать, что уже выступили на войну. Но с какими войсками? Никто объяснить мне не может.

Полагаю, что при такой обстановке лучше всего осмотреть входы и выходы дворца на предмет его непосредственной обороны. Едва успеваю обойти это громадное здание, как меня просят пройти на заседание и ведут в одну из боковых зал, где собралось человек двести, во главе с Чхеидзе. Это и была та группа, которая окончательно разругалась с большевиками и, выслушав от них угрозы и ультиматумы о немедленной передаче верховной власти Советам, демонстративно покинула заседание, происходившее в большом зале.

Среди собравшихся вижу высокую фигуру министра почт и телеграфа Церетели; тут же Гоц, Анисимов и другие эсеры. Стараюсь вникнуть в происходящие дебаты. Слышу, как одни укоряют других, вспоминая, что давно предлагали порвать с большевиками, но их не послушались. Длинную тему особенно подробно развивает своим отчетливым и уверенным голосом Дан. Становится ясно, что продолжается старый спор, тем более что ораторы уходят в далекое прошлое.

Говорить не на тему и не о том, что сейчас надлежит делать, – принято во все революции и даже в самые решительные минуты[66]66
  Так, в последние часы Парижской Коммуны, когда снаряды рвались у последних редюитов коммунаров, эти также спорили о каких-то ассигнованиях по театральному бюджету.


[Закрыть]. Так было и у нас, пока председательствовавший Чхеидзе не прекратил горячих прений и не перевел дебаты на жгучий вопрос – как привлечь к себе солдат? Собрание постановляет – представителям полков вернуться в свои части и уговорить их выступить на стороне Правительства. Тут же делается подсчет, кто куда поедет, но выясняется, что миссию эту берут на себя всего 39 человек, в том числе и какой-то матрос, который должен «слетать» в Кронштадт и обратно.

Не выдерживаю, посылаю Чхеидзе записку, что прошу слова. Он передает, что имел в виду предложить мне говорить последним, и прекращает запись.

Жду с нетерпением, так как уже 5 часов утра.

Наконец, Чхеидзе объявляет, что заключительное слово предоставляется «помощнику Главнокомандующего», и все поворачиваются в мою сторону, из чего заключаю, что наступила моя очередь. Не знаю, почему ему понадобилось повысить меня на эту должность, но для авторитета это совсем не так плохо.

«Не разбрасывайтесь, – начинаю свою речь, – и весь Петроградский гарнизон нам вовсе не нужен». Далее объясняю, что если 39 человек поедут, как они записались, по одному в полк, то они не смогут обойти даже и нескольких рот, а на митингах их все равно провалят, и они никого не приведут. Говорю, что нам нужен отнюдь не гарнизон, а только бригада или даже полк в 2–3 тысячи человек; но необходимо, чтобы эти люди действительно активно выступили. А для этого предлагаю, чтобы все 39 человек поехали только в один какой-нибудь полк 1-й Гвардейской дивизии, поддержали там друг друга коллективным выступлением и действительно повели людей за собой.

Чхеидзе и Церетели поддерживают мое предложение, которое всеми принимается. Из полков они тут же выбирают Измайловский, по-видимому, более других им доступный, и все 39 человек решают немедленно поехать в последний.

На этом, часам к 6 утра, заседание закрывается. Таврический дворец пустеет.

Озабоченный тем, что произойдет с контрразведкой и делами о большевистской измене, выхожу и я. Для меня нет никаких сомнений, что ее разнесут. Об этом столько раз кричали с разных сторон и отдельные немецкие агенты, и большевики, и даже приезжие эмигранты.

Уже в восьмом часу выхожу с портфелем и иду по набережной в Штаб округа. Проходя мимо Летнего сада, встречаю, к своему удивлению, выходящего из ворот Великого Князя Николая Михайловича. По-видимому, он уже возвращается, как ни в чем не бывало, со своей утренней прогулки. Великий Князь знал меня много лет. Он здоровается и закидывает вопросами. Как раз в этот момент мимо нас мчится автомобиль с вооруженными, расхлябанными солдатами, очевидно разведчиками противника, а судя по внешности, взятыми из какого-нибудь притона с окраины столицы. Великий Князь указывает на них и спрашивает: «Когда же кончится это безобразие?»

Отвечаю, что это уже совсем не безобразие, а восстание. Советую ему прекратить прогулку и сегодня не выходить из дому. Идем вместе до его дворца, а оттуда дохожу один до Штаба.

Прежде всего, передаю Балабину деньги и шесть главных досье о большевиках, которые он прячет в свой несгораемый шкаф: там им будет надежнее.

Затем кратко докладываю Половцову о своих ночных впечатлениях, а также читаю ему резюме по обвинению большевиков в связях с немцами.

По части информации узнаю, что матросы вышли на нас из Кронштадта в 8 часов утра; идут на транспортах с двумя миноносцами. Десант общим числом 5–6 тысяч.

Пока собираю последние сведения, приходит начальник Генерального штаба генерал Ю. Романовский, как всегда энергичный и жизнерадостный.

– Вот видите, я подумал о вас и сам привел в ваше распоряжение из Управления целое отделение во главе с полковником Д., – говорит он мне, указывая на пришедших с ним офицеров, и добавляет: – Все равно им в своей канцелярии сегодня служить не придется, а у вас, наверное, не хватает людей, вам они пригодятся.

Назначаю часть пришедших по службе связи, а полковника Д. с остальными посылаю на телефонные станции для защиты и разведывательных целей.

Они пришлись очень кстати.

Пробыв в Штабе около часа, нанимаю извозчика, так как автомобиль у меня по дороге несомненно отберут шныряющие банды, и спешу в Таврический дворец.

Кругом последнего уже собираются солдаты – противника; к ним подходит 1-й пулеметный полк с небезызвестным прапорщиком Семашко и, конечно, со своими пулеметами. Протискиваюсь через врагов не без труда уже пешком. Такое положение, действительно, необычайно.

Кулуары дворца начинают наполняться около 10 часов. Воинская секция, которая насчитывала по спискам более 700 человек, собирается медленно, видимо, очень неохотно. Добрые две трети ее так за целый день и не показались. Большая часть немедленно приступила к новому заседанию в большом зале. Остальные были готовы принять участие в боевых действиях, а человек 30 проявляли даже особую активность. Они начинают с упреков Половцову, что он не пожелал сам приехать. Говорят, что отдают себя в мое распоряжение, просят меня разделить Петроград на кварталы, наметить места баррикад и приступить к их постройке.

Категорически отклоняю эту затею, так как ни защищать баррикады, ни строить их некому.

Стараюсь добиться, что стало с теми, кто поехал за Измайловским полком. Гоц и Анисимов уверяют, что сейчас сами за ним поедут. Требую не бригаду, не полк, а хоть один батальон.

К 10 часам утра прибывает из Ораниенбаума 2-й пулеметный полк с несколькими десятками пулеметов, а к 11 часам уже появляется у нас под окнами. Разные команды, пришедшие с ним, по пути от вокзала стреляют на Невском в прохожих; шальные пули носятся по улицам; падает несколько раненых, публика в суматохе разбегается.

Как раз к этому времени мы убедились, что те наши часовые, которые стояли у входов, сбежали от одного вида толпы.

Несколько раз за день удавалось найти охотников покараулить двери, но обыкновенно больше часа они не выдерживали и исчезали. Таким образом, вход во дворец был всегда свободен; можно сказать, не преувеличивая, что до самого вечера мы представляли собой «обозначенного противника»[67]67
  Специальной военный термин: так на маневрах называют флажки, которые условно обозначают противника.


[Закрыть].

Рошаль и Раскольников высаживаются с кронштадтцами около 11 часов. С шумом, беспорядочными рядами матросы направляются к дому Кшесинской, открывая по дороге ничем не вызванную стрельбу по мирным жителям. Из дома Кшесинской к ним выходят ораторы, предлагают идти на Таврический дворец, занять его и объявить «Власть Советам»[68]68
  Точно установлено при расследовании.


[Закрыть]. После полудня часть кронштадтцев занимает Петропавловскую крепость, а остальные переходят с новой пальбой к Таврическому дворцу. Пальба продолжается около часа. Встреченные на пути мужчины и женщины падают убитыми и ранеными.

После кронштадтцев большевики приводят 11 000 рабочих с Путиловского завода, о выступлении которых я был предупрежден заранее по телефону. Подходят и рабочие с Выборгской стороны. Теперь уже вся площадь кругом дворца, все прилегающие улицы запружены народом. Здесь же и люди из полков 2-й Гвардейской дивизии, из которых, как можно было ожидать, более других Гренадерского полка. Тут же, очевидно, и всякого рода зеваки.

Со стороны заднего подъезда, примерно в 10 саженях, сначала лежала цепь с винтовками; но ввиду наплыва людей оцепление поднялось, так что кругом образовалась как бы непроходимая живая стена.

Как раз перед тем ко мне явился казак – урядник, присланный для связи Балабиным.

– Как же вы пришли? – спрашиваю его с удивлением. Прибытие казака меня тронуло; значит, все же кто-то обо мне думает.

– Да вот, – рассказывает урядник, – проталкивался я через людей и дошел до цепи. Лежат. Хочу дальше, а те говорят: «Нельзя! Никого пропускать не дозволено». Тогда я им: «А что будет, коли я пойду?» Они мне: «Стрелять будем». Говорю им: «Это в меня-то стрелять будете?! В меня?!» Махнул на них рукой и пошел через цепь. Сзади кричат: «Черт!» А я все шел и пришел. Так и не стреляли.

Если можно говорить о непосредственной обороне здания, то таковая была выполнена несколькими десятками человек – членов Воинской секции.

Из толпы вырывались отдельные банды, забирались во дворец или во двор, где старались они захватить автомобили. От времени до времени мы выскакивали из разных дверей, выставляли вон отдельные шайки, отбивали назад машины, ставили при входах караулы для декорации. Особенно лихо расправлялся с этими налетчиками член исполнительного комитета Сомов. Небольшого роста, коренастый, он поспевал всюду, стаскивал вновь устроившихся у руля шоферов и выталкивал их непосредственно в шею.

Настроение наших импровизированных защитников быстро повышалось. Некоторые истерически на меня набрасывались, все спрашивая: «Когда же мы откроем боевые действия?» А я все тщетно требую привести мне хоть одну команду… И наконец, сам едва сдерживаюсь, когда в 1 час дня, к своему негодующему изумлению, увидел Гоца и Анисимова.

– Вы что же до сих пор здесь делаете? Когда еще три часа тому назад взялись ехать за Измайловским полком! Ведь у меня же до сих пор никого нет! – налетаю я на них обоих и выслушиваю очень неуверенные объяснения, что они задержались на интересном заседании Совета, которое продолжается в главном зале.

– Будьте уверены, мы сейчас едем за полком, – говорят мне оба и скрываются.

На этот раз они действительно ушли, и я их в этот день так и не увидел. Встретившись с Гоцем на другой день, я спросил его, чем же кончилась его поездка 4 июля. Он мне долго объяснял, как, с трудом выбравшись из толпы, он и Анисимов ошиблись адресом, попали не в Измайловский полк, а в какой-то другой. А потом, как оказалось, «выйти на улицу уже было невозможно».

Не прошло и часа с их отъезда, как мне сообщают с сияющим видом из службы связи Совета, что их оповестили только что по телефону, как по Невскому прошел целый полк в полном порядке, да еще с музыкой и с развевающимися знаменами. Он направлялся к Таврическому дворцу, и, по мнению членов Воинской секции, это и есть тот Измайловский полк, который идет нас спасать. Мне же кажется совсем иначе: в Измайловском запасном полку знамен нет, а также нет и значков. Действительно, вскоре к полученным по телефону сведениям вносится поправка, что над полком развеваются не знамена, а красные флаги. Так и есть: стройно подходит не союзник, а враг – 1-й запасный полк, приведенный большевиками, и в большом порядке.

Едва пробившись к дверям, три представителя полкового комитета, а с ними и прапорщик Сахаров, являются к нам «для переговоров об очищении помещения», а сами мрачно, исподлобья озираются по сторонам, высматривая, что у нас делается. На вопрос мой: «Зачем явились?» – они ответили: «Революция углубляется». Мы сомкнули ряды и выставили их на крыльцо.

Сведения извне приходят одно другого хуже.

Первые боевые действия открылись еще в 12 часов ночи, в Эртелевом переулке, у типографии «Новое время», куда приехали матросы печатать свои воззвания. Они привезли два пулемета, поставили их по углам переулка и время от времени открывали из них бестолковый огонь, под прикрытием которого товарищи набирали воззвания. Тут были убиты: дворник, две женщины, и ранено несколько запоздалых прохожих.

Уже с утра в самом городе, не говоря о том, что по улицам разъезжали броневые автомобили с пулеметами, из которых стреляли неизвестно в кого и почему, большевики поставили команды с пулеметами на некоторых перекрестках улиц, откуда фланкировали главные артерии.

Такая огневая связь была, например, установлена ими по всей линии – по Литейному, Невскому и Садовой улице. Как видно, эта система перерезала весь Петроград левого берега Невы и отделяла Штаб округа от Таврического дворца.

Площадь вокруг нас набивается битком. Отдельные группы наглеют все больше и больше. Вот одна из них врывается, ищет Переверзева, но, схватив по ошибке министра земледелия Чернова, вытаскивает его наружу, успев при захвате его изрядно помять и разорвать костюм[69]69
  На другой день Чернов укорял Переверзева за пережитые в его честь минуты.


[Закрыть]. Чернов уверяет, что он не Переверзев, и начинает объяснять преимущества своей земельной программы, а попутно сообщает, что министры-кадеты уже ушли и правительству не нужны. Из толпы несутся всевозможные крики и упреки, вроде требования сейчас же раздать землю народу. Чернова подхватывают и волокут к автомобилю. Тут появляется Троцкий. Пробившись к Чернову, он обращается к окружающему его сброду, среди которого выделяются кронштадтские матросы, и держит речь со свойственным ему пафосом. Он произносит слова, которые впоследствии так и остались за матросами: «краса и гордость русской революции, неужели у вас поднимется рука на вашего министра?!» Затем, хорошо зная своих сотрудников, Троцкий не ожидает ответа «красы и гордости», быстро хватает Чернова за рукав и спешит увести его во дворец[70]70
  В своем очерке революции до Брест-Литовска Троцкий пишет, что ему пришлось встретиться в тюрьме с матросом, участвовавшим в попытке арестовать Чернова. Это был обыкновенный уголовный преступник, который уже раньше сидел в «Крестах» за кражу (см.: Милюков. История Второй русской революции, т. 1, выпуск 1, с. 244).
  Здесь Троцкий бьет в точку: у него 4 июля гордостью революции на передовом пункте оказывается уголовный преступник, а командиром кронштадтцев – Рошаль, укравший партийные деньги.


[Закрыть].