Текст книги "Иосиф Сталин – беспощадный созидатель"

Автор книги: Борис Соколов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 58 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]

А Лион Фейхтвангер в своей знаменитой книге о Сталине с простодушной восторженностью писал: «Не позднее 1935 года весь мир признал, что социализм в одной стране построен и что, более того, эта страна и вооружена и готова к защите от любого нападения». Возможно, тогда родился анекдот о сходстве Советского Союза и амура: «СССР раздет, вооружен и говорит, что он всех любит».

Фейхтвангер с потрясающей наивностью предлагал Троцкому идеальный сценарий поведения: «Что же мог сделать Троцкий? Он мог молчать. Он мог признать себя побежденным и заявить о своей ошибке и примириться со Сталиным. Но он этого не сделал. Он не мог решиться на это. Человек, который раньше видел то, что не видели другие, теперь не видел того, что было видно каждому ребенку. Питание было налажено (после массового голода, вызванного той же коллективизацией, но Фейхтвангер сделал вид, что о голоде ничего не знает. – Б. С.), машины работали, сырье добывалось в невиданных ранее размерах, страна была электрифицирована, механизирована. Троцкий не хотел этого признать. Он заявил, что именно быстрый подъем и лихорадочные темпы строительства обусловливают непрочность этого строительства. Советский Союз – «государство Сталина», как он его называл, – должен рано или поздно потерпеть крах и без постороннего вмешательства, и он, несомненно, потерпит крах в случае нападения на него фашистских держав. И Троцкий разражался вспышками беспредельной ненависти к человеку, под знаменем которого осуществлялось строительство». Если бы Лев Давыдович последовал совету Фейхтвангера, сломался и покаялся, то наверняка бы стал третьим главным подсудимым на процессе в августе 1936 года вместе с Зиновьевым и Каменевым и умер бы на четыре года раньше и гораздо более позорной смертью.

А уж над следующим пассажем из фейхтвангеровской книги Сталин наверняка долго и от души смеялся. Наивный немецкий еврей, видевший в Сталине единственную альтернативу Гитлеру, утверждал в главке с характерным названием «Ненависть-любовь»: «Отношения Сталина и Троцкого друг к другу не исчерпываются вопросами их соперничества, ненависти, различия характеров и взглядов. Великий организатор Сталин, понявший, что даже русского крестьянина можно привести к социализму, он, этот великий математик и психолог (справедливости ради замечу, что никто, кроме Фейхтвангера, выдающихся математических способностей за Сталиным не замечал, и почему он пришел к выводу о наличии у Сталина математических способностей, абсолютно неясно. – Б. С.), пытается использовать для своих целей своих противников, способностей которых он никоим образом не недооценивает. Он заведомо окружил себя многими людьми, близкими по духу Троцкому. Его считают беспощадным, а он в продолжение многих лет борется за то, чтобы привлечь на свою сторону способных троцкистов, вместо того чтобы их уничтожить, и в упорных стараниях, с которыми он пытается использовать их в интересах своего дела, есть что-то трогательное». Куда как трогательное! Тут уж «великий математик и психолог» точно ухмыльнулся в усы. Фейхтвангер, дурак, не может знать, что некоторым недобитым, переметнувшимся троцкистам дозволяется пастись на сталинском лужку строго определенное время – пока не пришел их черед идти на бойню. Ведь так уже было с Радеком, живой пример которого был у Фейхтвангера перед глазами. Некоторые из привлеченных в момент приезда Фейхтвангера в Москву еще паслись, но до начала Второй мировой войны практически все они были уничтожены.

Правдоподобность, близость к истине обвинений, выдвинутых против Троцкого на московских процессах, Фейхтвангер обосновывал чертами натуры бывшего председателя Реввоенсовета: «После тщательной проверки оказалось, что поведение, приписываемое Троцкому обвинением, не только не невероятно, но даже является единственно возможным для него поведением, соответствующим его внутреннему состоянию.

Нужно хорошо себе представить этого человека, приговоренного к бездействию, вынужденного праздно наблюдать за тем, как грандиозный эксперимент, начатый им вместе с Лениным, превращается в некоторого рода гигантский мелкобуржуазный шреберовский сад. Ведь ему, который хотел пропитать социализмом весь земной шар, «государство Сталина» казалось – так он говорил, так писал – пошлой карикатурой на то, что первоначально ему представлялось. К этому присоединялась глубокая личная неприязнь к Сталину, соглашателю, который ему, творцу плана, постоянно мешал и в конце концов изгнал его. Троцкий бесчисленное множество раз давал волю своей безграничной ненависти и презрению к Сталину. Почему, выражая это устно и в печати, он не мог выразить этого в действии? Действительно ли это так «невероятно», чтобы он, человек, считавший себя единственно настоящим вождем революции, не нашел все средства достаточно хорошими для свержения «ложного мессии», занявшего с помощью хитрости его место? Мне это кажется вполне вероятным… Если Алкивиад пошел к персам, то почему Троцкий не мог пойти к фашистам? (фашисты только Троцкого и ждали! – Б. С.) …

Русским патриотом Троцкий не был никогда (только вот хвалил Есенина как русского национального поэта да требовал у румын обратно Бессарабию как исконно российскую территорию! – Б. С.). «Государство Сталина» было ему глубоко антипатично. Он хотел мировой революции. Если собрать все отзывы изгнанного Троцкого о Сталине и о его государстве воедино, то получится объемистый том, насыщенный ненавистью, яростью, иронией, презрением. Что же являлось за все эти годы изгнания и является и ныне главной целью Троцкого? Возвращение в страну любой ценой, возвращение к власти».

И уж совсем по-идиотски звучало заключение, которым Фейхтвангер завершил книгу: «Советский Союз имеет два лица. В борьбе лицо Союза – суровая беспощадность, сметающая со своего пути всякую оппозицию. В созидании его лицо – демократия, которую он объявил в конституции своей конечной целью. И факт утверждения чрезвычайным съездом новой Конституции как раз в промежутке между двумя процессами – Зиновьева и Радека – служит как бы символом этого».

Милейший Лион Фейхтвангер ничуть не задумался, какая может быть демократия в отсутствие всякой оппозиции. У Советского Союза действительно было два лица. На потребу легковерным иностранцам существовала «самая передовая в мире» сталинская Конституция, декларировавшая всевозможные права и свободы, провозгласившая равенство всех граждан перед законом, соответствующая как будто принципам демократии. Внутри же страны процветала жесточайшая диктатура и террор и подавлялось всякое свободомыслие. Население СССР, в отличие от Фейхтвангера, насчет советской демократии в своем большинстве не обманывалось и прекрасно понимало, что начальник всегда прав, а спорить с ним – опасно для жизни и здоровья.

Сталинская Конституция СССР, как известно, была принята 5 декабря 1936 года. Выступая на утвердившем Конституцию VIII Чрезвычайном съезде Советов, Сталин, в качестве главы Конституционной комиссии, так охарактеризовал ее значение: «Теперь, когда мутная волна фашизма оплевывает социалистическое движение рабочего класса и смешивает с грязью демократические устремления лучших людей цивилизованного мира, новая Конституция СССР будет обвинительным актом против фашизма, говорящим о том, что социализм и демократия непобедимы. Новая Конституция СССР будет моральной помощью и реальным подспорьем для всех тех, кто ведут ныне борьбу против фашистского варварства». Здесь Сталин невольно проговорился: Конституция СССР имела только пропагандистское, моральное значение, и предназначена была главным образом для внешнего потребления. Внутри страны никто соблюдать ее не собирался. И мутный поток террора, начавшийся после убийства Кирова и продолжившийся процессом Зиновьева и Каменева, как раз после принятия Конституции стал особенно бурным и вылился в «ежовщину».

Сталинская Конституция оказалась самой долговечной из советских конституций – она действовала более сорока лет. В выступлении при ее принятии Сталин утверждал: «Особенность проекта новой Конституции состоит в том, что он не ограничивается фиксированием формальных прав граждан, а переносит центр тяжести на вопрос о гарантиях этих прав, на вопрос о средствах осуществления этих прав. Он не просто провозглашает равенство прав граждан, но и обеспечивает его законодательным закреплением факта ликвидации режима эксплуатации, факта освобождения граждан от всякой эксплуатации. Он не просто провозглашает право на труд, но и обеспечивает его законодательным закреплением факта отсутствия кризисов в советском обществе, факта уничтожения безработицы. Он не просто провозглашает демократические свободы, но и обеспечивает их в законодательном порядке известными материальными средствами». Вождь обещал: «Это будет исторический документ, трактующий просто и сжато, почти в протокольном стиле, о фактах победы в СССР развернутой, до конца последовательной демократии». Действительно, новая Конституция провозглашала полное равноправие всех советских граждан, независимо от национальности, социального происхождения и классовой принадлежности в настоящем. Ликвидировалась категория «лишенцев» – лиц, лишенных избирательных прав и права ведения предвыборной агитации из-за принадлежности к «эксплуататорским классам». Теперь «эксплуататоры» (кулаки и нэпманы) были либо физически уничтожены (в ходе коллективизации), либо отправлены в ГУЛАГ, либо сосланы и, таким образом, все равно лишены избирательных прав. Осуществить же декларированные конституцией основные демократические права и свободы (слова, собраний, всеобщего прямого равного и тайного голосования и др.) у граждан не было никаких реальных возможностей. Единственным работодателем в стране выступало государство, и те, кто вступал в конфликт с ним, моментально лишался работы, если даже и не подвергался впоследствии более серьезным репрессиям. В сталинское время это большого значения, как правило, не имело, поскольку сразу за увольнением обычно следовал арест. Позднее же, в 60-е и 70-е годы, диссиденты столкнулись с практикой запрета на профессии за убеждения. Уволенных же со службы правозащитников могли привлечь к ответственности за тунеядство, так как в СССР люди не только обладали правом на труд, но и обязаны были трудиться под страхом уголовного преследования, поскольку Конституция провозглашала: труд есть священная обязанность и «дело чести» каждого трудоспособного гражданина.

Крестьяне фактически оставались прикреплены к колхозам и, не имея паспортов, не могли свободно переехать в город или другую деревню. Рабочие же после принятия соответствующего закона в 1940 году оказались на своих заводах и фабриках на положении крепостных, а за малейшие нарушения трудовой дисциплины подвергались драконовским наказаниям. Все издательства и пресса находились под полным контролем государства, а государство являлось органом, проводящим политику коммунистической партии. Поэтому реализовать право на свободу слова возможностей у населения не было. Любая критика социализма и коммунизма как идеологии и конечной цели развития страны пресекалась в зародыше, равно как и критика принципиальных решений и мероприятий партии и правительства. Под контролем партии находились полицейские органы (НКВД), суд и прокуратура, так что политические оппоненты большевиков не могли рассчитывать на объективное следствие и судебное разбирательство. Кроме того, еще в 1934 году были учреждены внесудебные органы – Особое совещание НКВД и разного рода чрезвычайные «тройки» и «двойки», заочно осуждавшие людей на лагеря или смерть. Что касается права на бесплатное медицинское обслуживание и образование, то они осуществлялись на уровне тех довольно скудных материальных возможностей, которыми располагало государство. Еще к концу 30-х годов медпункты в сельской местности порой уступали дореволюционным земским больницам. Советские же школы не могли сравниться по качеству образования с прежними гимназиями. Зато и образование, и медицинская помощь стали доступны более широким массам населения.

Высшим органом власти в государстве стал Верховный Совет, выборы в который прошли в следующем 1937 году на безальтернативной основе. Он формировал Совнарком и президиум, который в перерывах между сессиями Верховного Совета осуществлял законодательные функции. Как и ВЦИК, Верховный Совет состоял из двух палат – Совета Союза и Совета Национальностей. Впервые выборы в органы власти осуществлялись по месту жительства граждан, а не на предприятиях, но голосовать люди могли только за кандидатов «единого блока коммунистов и беспартийных». Ведь в Конституции было прямо записано, что коммунистическая партия является «передовым отрядом трудящихся в их борьбе за укрепление и развитие социалистического строя» и представляет собой «руководящее ядро всех организаций трудящихся как общественных, так и государственных». Конституция утверждала, что социализм в СССР уже построен, и в качестве непосредственной цели намечала строительство второй фазы коммунистического общества, собственно коммунизма, где реализуется принцип «от каждого по способностям, каждому – по потребностям». Мысли о грядущем земном рае должны были скрасить людям их не слишком благополучное (как в материальном, так и в моральном отношении) существование в момент принятия конституции.

Историк Юрий Жуков с упорством, достойным лучшего применения, пытается внушить почтенной публике, будто Сталин хотел все сделать как лучше, но неизменно натыкался на злостное сопротивление партийного аппарата. В частности, он действительно хотел провести в 1937 году прямые, равные, тайные и, что самое главное, альтернативные выборы в Верховный Совет СССР. Но вот партийная номенклатура испугалась, что ее не выберут, запротестовала, и Сталин вынужден был отступить. Зато он отомстил высокопоставленным фрондерам-номенклатурщикам, почти поголовно расстреляв их в 1937–1938 годах.

На самом деле о возможности альтернативных выборов Сталин говорил только в интервью американскому журналисту, предназначенном в основном для внешнего потребления. И даже рассылка на места в конце 1936 года образцов бюллетеней, в которых было несколько фамилий кандидатов, вовсе не означала, что в день выборов в бюллетенях не останется всего одна фамилия. Кстати сказать, когда 14 октября 1937 года на заседании Центральной избирательной комиссии были утверждены три формы реальных избирательных бюллетеней для выборов, которые состоялись 12 декабря, в каждой предлагалось вычеркнуть всех кандидатов кроме того, за которого избиратель голосует. Однако в каждом бюллетене в итоге была фамилия всего одного кандидата. Ведь выдвигалось-то действительно по нескольку кандидатов, а регистрировался только один. У избирателей же до последнего момента поддерживалась иллюзия, что выборы могут быть альтернативными. Вот и «Правда» 21 ноября писала, что кандидатов «может быть один или несколько». Главное же, Сталин всегда говорил: неважно, как голосуют, важно, кто и как считает.

Вообще-то Конституция СССР 1936 года была вполне демократической по форме. Только вот выполнять ее никто не собирался ни при Сталине, ни при его преемниках. И уже с начала 30-х годов не было никаких политических дискуссий в Политбюро, укомплектованном сталинскими назначенцами, которые полностью преобладали и среди секретарей обкомов и республиканских ЦК. Так что никакой фронды в партийном руководстве просто не могло возникнуть.

В 1936–1938 годах Сталин развернул кампанию массового террора против бывших деятелей внутрипартийной оппозиции, а также всех казавшихся неблагонадежными представителей партийной и советской номенклатуры, даже не участвовавших в разного рода оппозициях. Тем самым генсек не только устранял любых потенциальных конкурентов и их возможных сторонников в борьбе за власть, но и укреплял тыл в преддверии будущей войны. Сталин хотел быть уверенным, что угрозы его диктатуре не возникнет даже в случае, если в ходе военного конфликта страна вдруг окажется в критическом положении. Убирался целый слой людей – тех, кто начинал свой путь в революции еще тогда, когда Коба еще не был великим Сталиным, а являлся всего лишь одним из вождей, да и то не первого ряда.

Один из этого слоя, обреченного на заклание, Карл Радек, еще в конце 20-х годов сочинил «самый лучший анекдот о том, что Троцкий решил покончить жизнь самоубийством и прислал Сталину письмо, что вызывает его на социалистическое соревнование». Это гораздо точнее передавало характер взаимоотношений Сталина и Троцкого, чем прекраснодушные рассуждения Фейхтвангера. О самом же Радеке Сталин весьма нелицеприятно отозвался еще в январе 1924 года, на XIII конференции РКП(б): «Я напомнил вам об этих препятствиях, стоящих перед нами, и о тех внешних и внутренних условиях, без которых демократия превращается в пустую демагогическую фразу, потому что некоторые товарищи фетишизируют, абсолютизируют вопрос о демократии, думая, что демократия всегда и при всяких условиях возможна, и что проведению ее мешает якобы лишь «злая» воля «аппаратчиков». Вот против этого идеалистического взгляда, взгляда не нашего, не марксистского, не ленинского, напомнил я вам, товарищи, об условиях проведения демократии и о препятствиях, стоящих в данный момент перед нами».

По большому счету, Иосифу Виссарионовичу никакая демократия не была нужна – ни всеобщая, ни более узкая, внутрипартийная. Его противники – Троцкий, Зиновьев, Каменев, а позднее – Бухарин, Рыков, также к демократии в широком смысле слова никакого касательства не имели. Но они, по крайней мере, были сторонниками демократии внутри большевистской партии. И к числу тех, кто «фетишизирует и абсолютизирует демократию», Сталин отнес прежде всего Карла Радека: «Перехожу к Радеку. Есть люди, которые имеют язык, чтобы владеть и управлять им. Это – люди обыкновенные. И есть люди, которые сами подчинены своему языку и управляются им. Это – люди необыкновенные. К такого рода необыкновенным людям принадлежит Радек. Человек, которому дан язык не для того, чтобы управлять им, а для того, чтобы самому подчиниться своему собственному языку, не будет в состоянии знать, когда и что сболтнет язык. Если бы вы имели возможность послушать речи Радека на различных собраниях, вы поразились бы сегодняшним его выступлением. На одном из дискуссионных собраний Радек утверждал, что вопрос о внутрипартийной демократии – пустяковый вопрос, что он, Радек, собственно говоря, против демократии, что дело теперь идет, в сущности, не о демократии, а о том, что думает делать ЦК с Троцким. На другом дискуссионном собрании тот же Радек заявил, что демократия внутри партии – дело несерьезное, а вот демократия внутри ЦК – самое важное дело, ибо в ЦК, по его мнению, создалась Директория. А сегодня тот же Радек с открытым лбом заявляет, что внутрипартийная демократия так же необходима, как воздух и вода, ибо без демократии нет, оказывается, возможности управлять партией. Кому из этих Радеков прикажете верить – первому, второму или третьему? Где гарантия, что Радек или его язык не сделает в ближайшем будущем новых неожиданных заявлений, опровергающих все предыдущие заявления? Можно ли полагаться на такого человека, как Радек?»

Сталин, тем не менее, одно время пользовался услугами Радека, после того, как Карл Бернгардович отрекся от Троцкого и стал клеймить былого кумира, а заодно – и Бухарина, Рыкова и других правых. В 1934 году на I съезде советских писателей Радек клялся в верности Сталину: «И Ленин, и лучший ученик Ленина т. Сталин, всегда учили нас: не хвалитесь, не зазнавайтесь… Мы глубоко убеждены, что все, что есть лучшего в мировой литературе… выйдет на исторический путь и станет под знамя литературы Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, ибо только под этим знаменем человечество победит». Все это, однако, не спасло Радека от политического процесса «параллельного троцкистского центра». Правда, за активное сотрудничество со следствием вместо расстрела ему дали только 10 лет тюрьмы, чтобы два года спустя, 19 мая 1939 года, убить его руками чекистов (как действующих, так и находящихся в заключении) в Верхнеуральске.

Кстати сказать, сами разборки Сталина с оппозицией в 20-е—30-е годы очень напоминают разборки кланов одной и той же мафии. Ведь все они, и Ленин, и Сталин, и Троцкий, и Бухарин, пришли к власти в 1917 году без какого-либо налета легитимности, опираясь только на насилие. Попытки Троцкого или Бухарина апеллировать к каким-либо моральным нормам, пусть только партийным, своего рода «воровскому закону», были смешны Сталину и стоявшему за ним партийному большинству. Впрочем, и оппозиционеры в конце концов от внутрипартийных дискуссий перешли к иным формам борьбы – пытались поднять против Сталина массы, выпускать нелегальные листовки, пытались блокироваться со вчерашними злейшими врагами. Томский по пьянке как-то грозил Сталину на даче, что и на него пули найдутся. Но в итоге пули нашлись на всех оппозиционеров. У Томского хватило прозорливости и смелости застрелиться. Мафиози послабее волей и духом, Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков и прочие, покаялись, остались в стране и в свое время получили пулю в затылок в полном соответствии с практикой мафиозных разборок. Троцкий, мафиози крепкий волей и духом, но в интригах не искушенный, привыкший изничтожать врагов открыто, сдаваться отказался. Сталин тогда, в конце 20-х, когда память о популярности Троцкого в массах еще не изгладилась, а в партийном аппарате, в армии, да и в ОГПУ еще оставалось немало его тайных сторонников, уничтожить его побоялся, а предпочел насильственно выдворить за границу, где Льва Давыдовича в конце концов достал сталинский ледоруб. А расправы с верными сталинцами в конце 30-х – начале 50-х – это даже не разборки внутри клана. Жертвы здесь против Сталина абсолютно ничего не замышляли и никак не сопротивлялись диктатуре. Здесь был тот случай, когда главарю банды почему-то не понравилась физиономия одного из соратников или неосторожно сказанное им во хмелю слово, и он приказывает своим подручным его убрать. Постышев и Чубарь, маршал Кулик и генерал Павлов, Вознесенский, Кузнецов и Родионов ни в каких оппозициях или заговорах сроду не участвовали, в правильности сталинского руководства не сомневались, если и высказывали недовольство, то лишь сугубыми частностями. И еще меньше в подобном можно было заподозрить Молотова и Микояна, с которыми, судя по всему, Сталин предполагал расправиться в ближайшее время, да не успел из-за собственной смерти.

При подготовке первого московского процесса Николай Иванович Ежов, которому вскоре предстояло сменить выходящего из доверия Ягоду, выступал лишь в роли наблюдателя и госприемщика. Формально процесс готовили чекисты. В сценарий не вписалось только самоубийство бывшего члена Политбюро и главы профсоюзов Михаила Томского, соратника Бухарина, происшедшее 22 августа 1936 года в элитном дачном поселке Болшево под Москвой. Ежов немедленно выехал в Болшево. Томский застрелился после того, как его имя было упомянуто на процессе. В постскриптуме предсмертного письма Сталину Томский писал: «Если ты хочешь знать, кто те люди, которые толкали меня на путь правой оппозиции в мае 1928 г. – спроси мою жену лично, только тогда она их назовет». Вдова Томского назвала Ежову, как он писал в отчете Сталину, «фамилию товарища, игравшего роль в выступлении правых». Это была фамилия наркома внутренних дел Ягоды. Томская хотела сообщить эту тайну лично Сталину. К моменту завершения процесса Зиновьева и Каменева Лазарь Каганович и Серго Орджоникидзе предложили Ежову выехать в Сочи к отдыхавшему там Сталину и лично проинформировать вождя о новых обстоятельствах дела. Далее в черновике-отчете Ежов отмечал: «Ягода сказал Агранову: «Ежов и Молчанов знают фамилию, но не хотят мне сообщить. Видимо, речь идет обо мне». Судьба Генриха Григорьевича была решена. 26 сентября его заменили на посту главы НКВД Ежовым и назначили на малозначительный пост наркома связи, а расстреляли вместе с другими подсудимыми по процессу «правотроцкистского блока».

3 марта 1937 года, давая на пленуме ЦК старт большому террору, Сталин заявил: «Вредительская и диверсионно-шпионская работа агентов иностранных государств, в числе которых действительно активную роль играли троцкисты, задела в той или иной степени все или почти все наши организации, как хозяйственные, так и административные и партийные… Агенты иностранных государств, в том числе троцкисты, проникли не только в низовые организации, но и на некоторые ответственные посты… Некоторые наши руководящие товарищи, как в центре, так и на местах, не только не сумели разглядеть настоящее лицо этих вредителей, диверсантов, шпионов и убийц, но оказались до того беспечными, благодушными и наивными, что нередко сами содействовали продвижению агентов иностранных государств на те или иные ответственные посты».

Тогда же Сталин остановился на понятии «капиталистическое окружение»: «Капиталистическое окружение – это не пустая фраза, это очень реальное и неприятное явление. Капиталистическое окружение – это значит, что имеется одна страна, Советский Союз, которая установила у себя социалистические порядки, и имеется, кроме того, много стран – буржуазные страны, которые продолжают вести капиталистический образ жизни и которые окружают Советский Союз, выжидая случая для того, чтобы напасть на него, разбить его или, во всяком случае – подорвать его мощь и ослабить его…

Взять, например, буржуазные государства. Наивные люди могут подумать, что между ними существуют исключительно добрые отношения, как между государствами однотипными. Но так могут думать только наивные люди. На самом деле отношения между ними более чем далеки от добрососедских отношений. Доказано, как дважды два четыре, что буржуазные государства засылают друг к другу в тыл своих шпионов, вредителей, диверсантов, а иногда и убийц, дают им задание внедриться в учреждения и предприятия этих государств, создать там свою сеть и «в случае необходимости» – взорвать их тылы, чтобы ослабить их и подорвать их мощь… Сейчас Франция и Англия кишат немецкими шпионами и диверсантами, и, наоборот, в Германии в свою очередь подвизаются англо-французские шпионы и диверсанты. Америка кишит японскими шпионами и диверсантами, а Япония – американскими. Таков закон взаимоотношений между буржуазными государствами.

Спрашивается, почему буржуазные государства должны относиться к Советскому социалистическому государству более мягко и более добрососедски, чем к однотипным буржуазным государствам? Почему они должны засылать в тылы Советского Союза меньше шпионов, вредителей, диверсантов и убийц, чем засылают их в тылы родственных им буржуазных государств? Откуда вы это взяли? Не вернее ли будет с точки зрения марксизма предположить, что в тылы Советского Союза буржуазные государства должны засылать вдвое и втрое больше вредителей, шпионов, диверсантов и убийц, чем в тылы любого буржуазного государства?

Не ясно ли, что, пока существует капиталистическое окружение, будут существовать у нас вредители, шпионы, диверсанты и убийцы, засылаемые в наши тылы агентами иностранных государств?

Обо всем этом забыли наши партийные товарищи и, забыв об этом, оказались застигнутыми врасплох…

Наши партийные товарищи не заметили, что троцкизм перестал быть политическим течением в рабочем классе, каким он был 7–8 лет тому назад, троцкизм превратился в оголтелую и беспринципную банду вредителей, диверсантов, шпионов и убийц, действующих по заданиям разведывательных органов иностранных государств».

Жуткие картины толпами гуляющих по Парижу и Берлину шпионов и диверсантов понадобились Сталину для того, чтобы обосновать тезисы о том, что враждебное капиталистическое окружение засылало и засылает в СССР огромное количество «вредителей, шпионов, диверсантов и убийц» и что троцкистская оппозиция превратилась в «оголтелую и беспринципную банду вредителей, диверсантов, шпионов и убийц». В роли же потерявших бдительность руководителей выступали как сторонники Бухарина, так и остававшиеся еще в номенклатуре прочие старые большевики, а также большевики, прежде состоявшие в каких-либо «мелкобуржуазных партиях». Практически теория, выдвинутая Сталиным, позволяла причислить к «оголтелой банде» любого неугодного, будь то член партии или беспартийный.

Хотя, если разобраться, «враждебное капиталистическое окружение» было таким же мифом, как и тезис Сталина об обострении классовой борьбы по мере построения социализма. Ведь Иосиф Виссарионович сам же признал, что отношения между буржуазными государствами – совсем не дружественные. Значит, шансов, что они прекратят засылать шпионов и диверсантов в тыл друг к другу и дружно начнут вместе засылать агентов в советский тыл, практически нет. А что они вместе сумеют сговориться напасть на СССР – совсем невероятно. Ведь объединялись Англия и Германия, США и Япония, Польша и Франция в стремлении вести подрывную работу против СССР только в сталинских речах да в выступлениях Вышинского на московских процессах.

На февральско-мартовском пленуме 1937 года было принято и вполне примирительное постановление. Чтобы несколько затушевать смысл сказанного для рядовых членов партии, чтобы те не поняли, что теперь находятся в бесконтрольной власти генерального секретаря и в любой момент могут быть лишены свободы (если признают вредителем или беспечным ротозеем), а то и самой жизни (если зачислят в диверсанты, шпионы или убийцы). В постановлении говорилось: «Некоторые наши партийные руководители страдают отсутствием должного внимания к людям… Они не изучают работников, не знают, чем они живут и как они растут, не знают вообще своих кадров. Именно поэтому у них нет индивидуального подхода к членам партии, к работникам партии. А индивидуальный подход составляет главное дело в нашей организационной работе». Постановление предписывало «осудить практику формального и бездушно-бюрократического отношения к вопросу о судьбе отдельных членов партии, об исключении из партии членов партии или о восстановлении исключенных в правах членов партии. Обязать партийные организации проявлять максимум осторожности и товарищеской заботы при решении вопроса об исключении из партии или о восстановлении исключенных в правах членов партии».

Теперь троцкистов и прочих неугодных исключали не формально и бездушно-бюрократически, а с индивидуальным подходом, с товарищеской заботой, выясняя, чем они дышат, как живут, растут ли в духовном отношении. Но суть репрессивной политики от этого не менялась.