Текст книги "«Зарево» на высочине (Документальная повесть)"

Автор книги: Борис Мечетный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

ЗАСАДА

Произошло все неожиданно и быстро.

Трое бойцов «Зарева» возвращались в отряд после выполненной операции. Ребята, одетые в тонкие немецкие шинели, продрогли, были голодны, и в десяти километрах от Глинско зашли отогреться к знакомому леснику Йозефу Поливке. Хозяин, обрадовавшись дорогим гостям, велел жене побыстрее накормить партизан.

Женщина заторопилась в пристройку за снедью. Но едва открыв дверь на крыльцо, она вдруг захлопнула ее и испуганно прошептала:

– Фашисты идут!

Снаружи послышались тяжелые шаги, лающая речь. Партизаны подкрались к двери, вскинули автоматы. Теперь спасение было в находчивости, смелости, быстроте.

Дверь скрипнула. На пороге стоял высокий красномордый унтер-офицер. Сзади виднелись каски двух солдат.

И тут Борис Жижко неожиданно рявкнул, взметнув вверх руку.

– Хайль-литль!

– Хайль! – ответил унтер-офицер и шагнул в комнату. Короткая автоматная очередь ударила в грудь гитлеровцу. Жижко, а за ним товарищи одним прыжком оказались на крыльце, полоснули перед собой из автоматов и скатились по ступенькам вниз. По двору навстречу бежали солдаты. Партизаны, стреляя, бросились за угол дома, к кустарникам. Гитлеровцы не сумели организовать погоню. Благодаря замешательству врага партизаны ушли без единой царапины да еще уложили двух гитлеровцев.

Зато на Поливке, маленьком, болезненном пожилом человеке, эсэсовцы решили выместить всю свою злобу. Они жестоко избили его, но с собой не взяли. Поняв, что у Поливки могут снова появиться партизаны, гитлеровцы решили устроить около дома крестьянина засаду. Они перекрыли все дороги и тропинки, ведущие к хозяйству Поливки.

Когда Фаустов вызвал к себе нескольких партизан, они поняли, что замышляется что-то серьезное. Командир сообщил, что сегодня немцы снова намерены устроить засаду у дома Поливки и что нужно организовать фрицам хорошую встречу. Лучше всего перехватить гитлеровцев в лесу и там быстро уничтожить весь карательный отряд, который, как стало известно, будет следовать на двух грузовиках и одной легковой машине.

К вечеру двенадцать человек залегли вдоль лесной дороги. Было тихо, будто в лесу все вымерло. Юрий лежал на почерневшем мокром снегу, в нетерпении шевеля застывшими пальцами. Нервы у всех были напряжены до предела: полсотни солдат на двенадцать партизан – не шутка.

Но вот послышался рев моторов. Он приближался. Люди, лежавшие вдоль дороги, замерли, превратились в неподвижные темные пятна под кустарниками. Только бы немцы не заметили эти пятна раньше времени!

Тесно прижавшись к огромному холодному валуну, Юрий видел, как появилась из-за поворота легковая машина (ее никто сейчас не тронет, пусть офицер проедет подальше – там его ждут), а за нею – два открытых грузовика. В кузовах – плотные ряды солдат в зеленых шинелях.

Первый грузовик поравнялся с партизанами. И в эту минуту во весь свой большой рост поднялся Алексей Белов. Изогнувшись, напружинившись, он метнул под грузовик противотанковую гранату. Столб пламени, комья земли, обломки – все это вздыбилось над дорогой. А сзади к запылавшей, перевернутой набок автомашине катился второй грузовик.

Треск. Взрыв.

– Огонь!

Юрий не слышал, как дружно застучали автоматы по обе стороны дороги, потому что сам очередь за очередью посылал горячий свинец туда, где из пламени пытались вырваться гитлеровцы.

Карательный отряд был полностью уничтожен. Среди партизан потерь не было. Лишь одному бойцу, действовавшему у легковой машины, не повезло. Он снял с убитого офицера полевую сумку, напялил его новенькую с блестящим позументом фуражку и побежал назад, к товарищам. Кто-то, не разобравшись, повернул в его сторону автомат. Высокий, тонконогий боец вдруг подскочил, как ужаленный, и схватился за ягодицу.

– Куда же ты стреляешь, слепой? Не видишь своих, что ли? – заорал он благим матом, прижимая руку к брюкам. Пуля, оказывается, лишь слегка зацепила мягкое место, и бойцы еще долго смеялись над незадачливым товарищем, глядя на его порванные штаны.

НА ИМЕНИНЫ К ЛЕЙТЕНАНТУ

О массовых арестах чехов партизаны «Зарева» узнали, когда вместе с вернувшимися с задания разведчиками в отряд пришел Йозеф Букачек. Он рассказал, что гестаповцы, заполучив, вероятно, какого-то доносчика и предателя, схватили уже нескольких патриотов.

Фаустов, надвинув на лоб шапку, сидел в полуразрушенном сарае и, хмуро глядя перед собой, слушал рассказ «Бакунина». «Все же не придется вам, господа фрицы, спокойно жить, – думал капитан. – Мы вам в ближайшие дни такое покажем, – от и до! Вот только соединимся с группой Иванова».

Два дня назад, когда Юрий снова установил, после нескольких дней молчания, связь с Большой землей, было сообщено, что необходимо найти разведывательно-диверсионную группу, которая выбросилась где-то в районе Тишново. Командир при высадке погиб, нужно ориентироваться на радиста Дмитрия Иванова и взять группу в состав «Зарева».

За день до этого к отряду пристало пятеро десантников из одной неудачно высадившейся группы. Смертельно раненный командир свалился в ущелье, а рация была разбита вдребезги. Рассказывая обо всем этом, радистка Дина Шаповалова, светловолосая, хрупкая девушка, заливалась слезами. Фаустов старался успокоить радистку:

– Не волнуйся, Дина, все будет хорошо. И рация, и работа у тебя будут, порядок будет – от и до.

Сегодня Большая земля сообщила, в каком селе прячется Дима Иванов с товарищами, и теперь Фаустов по карте намечал маршрут для тех, кто должен пойти на соединение с Ивановым. За этим занятием и застали командира вернувшиеся разведчики и Букачек. Весть о расправе над чехословацкими патриотами ошеломила партизан. Юрий даже бросил налаживать рацию. Он вспомнил Яначека, высокого, как будто медлительного, но всегда и всюду успевающего, Яначека со спокойными голубыми глазами. Представил его избитым, окровавленным, увидел перед собою измученную Карлу Яйтнерову – и ярость зазвенела в ушах, сжала кулаки. Он еще слышал смех Франты Какача, любившего рассказывать разные забавные истории, видел его большие руки, потрескавшиеся от работы негнущиеся пальцы – и теперь готов был ринуться на помощь чешскому другу, которого избили эсэсовцы.

Видно, такие же чувства владели Кадлецом, который тяжело вздохнул:

– Эх, таких людей потеряли! Таких людей…

Борис Жижко только сказал:

– Командир, посылай нас с Алешей и Денисом – любое задание выполним!

– Скоро, скоро, хлопцы, – задумчиво проговорил Фаустов. – Давайте сделаем первое – найдем Иванова и его товарищей.

Крик часового заставил всех схватиться за автоматы:

– Стой! Буду стрелять.

Из-за деревьев показались двое в немецкой форме: один – низенький, сухонький старикашка, в надвинутой на уши пилотке, другой – высокий, круглолицый, с широкой пилой в руке. Они медленно подняли руки под наведенными дулами автоматов, с ужасом смотрели на вооруженных людей.

Обыскать немцев было делом минуты. Они были обезоружены. Кадлец принялся их допрашивать по-немецки. Отвечал старый солдат, испуганно и подобострастно глядя в глаза этому бородатому эсэсовскому офицеру.

Они из роты строителей, которая стоит совсем недалеко отсюда, в Бртьове. Занимаются ремонтом дороги. Рота в основном состоит из советских военнопленных, командир и унтер-офицеры – немцы. Он, старый конторщик, недавно мобилизован и, как нестроевой, направлен в эту роту. Сегодня у лейтенанта день рождения, и он решил устроить пирушку. Вот и послал этих двух солдат напилить дров.

– Спроси, сколько у них оружия, – подсказал Фаустов.

– Братцы, я ж ваш земляк! – вдруг с отчаянием закричал до сих пор молчавший высокий солдат. – Мы отутечки недалеко стоимо!

– Землячок, значит? – прошипел с ненавистью Денис Кулеш, подойдя вплотную к немцу. – А с какой это корысти ты фрицам дороги делаешь?

– Так мы ж як военнопленные. Работаем на дорози, а сбоку два нимця з автоматами стоять.

– Денис! – строго прикрикнул капитан на побледневшего от злости Кулеша.

Допрос продолжался. Второй, высокий пленный оказался украинцем из-под Чернигова, охотно отвечал на вопросы.

Да, рота состоит из военнопленных, сейчас уже почти расконвоированных, и чешских солдат-строителей. Конечно, работают, чтобы за колючей проволокой не подохнуть с голоду. Русские давно ждут, когда пошлют ближе к фронту, чтобы перейти к своим.

– Что заливаешь? Если б захотели, давно перебили бы фрицев и ушли отсюда, – заметил Николай Болотин.

– Ей-богу, братцы, только из-за жратвы и работаешь, – божился солдат. – Я ж од самой границы воевал, под Киевом попал в плен. Сколько насмотрелся, настрадался в лагерях… Що ж я, Иван, не помнящий родства?

– А как тебя зовут? – полюбопытствовал Курасов.

– Иваном.

Вокруг все весело загоготали.

– Ну вот что, Иван, где находится командир роты, знаешь? – спросил Фаустов.

– Так точно. Они с нашими немцами-унтерами собираются в харчевне после обеда. Будут до ночи пить, а нам вроде выходного дали. Именины у лейтенанта…

– Покажем мы им именины. Внимание, товарищи! Со мною пойдут Белов, Жижко, Кулеш, Болотин, Курасов, Прохазка, Павловский и…

Тут Фаустов повернулся к стоявшему в стороне майору Мельнику.

– Может быть, из своих кого дашь?

Майор помедлил.

– Хорошо. Бери Химича и Морякова.

Никто в селе не удивился появлению на улице группы вооруженных немцев. Впереди шли старик немец и Иван с зажатой под мышкой пилой. У домов стояли пленные, кричали:

– Иван, что же ты без дров? Хочешь от фельдфебеля в морду получить?

– Важное дело, ребята! Веду к начальству другое начальство, – многозначительно кивал Иван на шагающего рядом эсэсовского офицера.

– Теперь тебе перепадет на чарку!

Снова тихо в Бртьове. Мирно постукивает где-то молоток, поет петух.

И вдруг – грохот взрыва. Дробью рассыпались автоматные очереди. На улицу выбегали испуганные солдаты, на ходу одевались. Стрельба слышалась у харчевни, и все бросились туда. Навстречу бежал Иван. За ним – люди в немецкой форме.

– Остановитесь, хлопцы! Это свои, партизаны!

Но тут выбежали из-за дома двое с автоматами, на ходу стреляя. Тогда сбоку затарахтел пулемет. Автоматчики упали.

– Стойте! – уговаривал Иван. – Незачем бежать к харчевне. Там лейтенанту уже капут.

Рядом появился бородатый офицер, властно крикнул:

– Всем собраться и построиться вот здесь, возле этого дома. Только быстро! И тут же черниговцу Кадлец сказал:

– Иди, Иван, поговори со своими, а потом построишь роту.

Через полчаса солдаты были выстроены. Иван доложил Фаустову по всей форме, а потом уж совсем не по-уставному проговорил:

– Уси таки ради, таки ради!..

Фаустов подошел к строю, заговорил негромко, проникновенно. Солдаты ловили каждое его слово, застыв в неровных шеренгах.

– Среди вас есть чехи. Им я одно могу сказать – или расходитесь по домам, или идите в партизанские отряды. Ваша воля, ваша совесть, ваши дела. Что касается русских, то – нам нужно воевать. Война идет к концу. Красная Армия бьет фрицев под Берлином.

– Что нас агитировать! – загалдели в строю. – Нам только хорошего командира нужно…

Капитан улыбнулся и раскрыл портсигар.

Вечером партизаны привели радиста Дмитрия Иванова[4]4
  Партизанская кличка Дмитрия Жирко.


[Закрыть], которого встретили в соседнем селе. В отряд пришли также товарищи Иванова – Аркадий Рудаев, чехи Вацлав Горак, Йозеф Копржава, Владимир Шванцера.

Фаустов отозвал в сторону одного из десантников, пришедших с Диной Шаповаловой.

Сели на перевернутую разбитую повозку, закурили. Подняв высоко брови, Фаустов сбоку изучающе посмотрел в спокойное лицо десантника.

– Завтра будешь формировать свою группу.

– Вот как? А я думал…

– Что ж ты думаешь, так всю войну с нами пройти? Вас же не для этого посылали сюда? – строго спросил капитан. – Командир погиб – беда, рации не стало – двойная беда. Но задание-то осталось. Отныне вы будете прежней боевой группой с той же задачей, с которой вас выбросили сюда. Отберите из освобожденных военнопленных хороших ребят, возьмите с собою, крепче будете.

– Большое спасибо тебе, Фауст. За то, что выручил нас, что даешь путевку… От души спасибо.

– Чудак ты, друг. Здесь, в тылу, тот, кто не хочет помочь товарищу, – завтрашний предатель. Война, брат, проверяет все и всех.

Под утро Фаустов растолкал спящего Юрия. Тот сразу понял, что командир в прекрасном настроении – он напевал под нос «Ты ждешь, Лизавета, от друга привета»…

– Юрка, передашь вот эту шифровку: «24 марта к отряду присоединились… дальше перечислишь Дмитрия Иванова и его товарищей… Потом передашь: в ночь на 26 марта под моим руководством разгромлен гарнизон противника, находившийся в деревне Бртьов, полтора километра южнее Дольной Льготы. Убито четыре и ранено два немца. Освобождено 24 советских военнопленных, которые зачислены в состав отряда, и 21 чех. Участвовали Белов, Кулеш, Болотин, Курасов, Жижко, Прохазка, Павловский, Петросян, Химич, Моряков…»

УЛЫБКА ГОРАНА

В солдат-моторе, который питает энергией рацию, сломалась ось маховика. Когда это случилось, Юрий Ульев поднялся из-за рации растерянный и удрученный. Вскоре все бойцы в отряде знали об этом несчастье. Подходили к солдат-мотору, что-то советовали, но ничего дельного не могли придумать. Было ясно: нужен новый маховик с осью. Но где его взять?

Тут все и заметили обворожительную улыбку Вацлава Горака. Он вдруг весело обратился к Фаустову:

– Командир, разреши мне прогуляться в Брно!

– Еще чего выдумал, – нахмурил брови капитан. – Ничего себе, ближний путь. Зачем?

– Там можно новый маховик сделать.

– Как это «сделать»? Свою мастерскую, что ли, имеешь?

– Мастерской нет, а вот друзья на одном заводе имеются, – снова засветился улыбкой Вацлав. – Через два-три дня привезу новый маховичок!

Командир молчал.

– Пускай едет, Павел, – подал голос Кадлец, рассматривая сломанный маховик. – Никто не знает Брно лучше Вацлава.

И вот сейчас Горак ехал в переполненном вагоне в Брно. Он внимательно смотрел в газету, прислушивался к разговору соседок, но думал все время только об одном: чтобы патрули не начали проверку вагонов.

Если бы солдатские патрули и жандармерия определяли «политическую и гражданскую благонадежность» местного населения по внешнему виду, то Гораку никогда ничего бы не угрожало. Еще бы: у этого высокого с обворожительной улыбкой парня в широко раскрытых глазах было столько внимания, а к каждому немцу такое подчеркнутое подобострастие, что он мог вызвать только чувство благосклонности и самодовольства у любого арийца.

Однако Вацлав прекрасно знал, что подозрительных жандармов на внешнем виде не проведешь. Им нужны документы. А их-то, документов, у Горака нет. Вернее, есть, но с первого же внимательного взгляда эсэсовец поймет, что эти бумажки лишь подделка.

Поэтому юноша и забрался в угол купе, чтобы не привлекать внимания пассажиров, поэтому и прикрылся он подвернувшимся номером «Фолькишер беобахтер». Ему нужно проехать еще два часа, чтобы выйти в Брно – и тогда он будет как у себя дома: уж он-то хорошо знает даже самый захудалый переулок этого города. Тогда задание будет выполнено наверняка.

Вагон скрипел, стучал, подпрыгивал на рельсовых стыках. За окном Гораку видны были только бесконечные нити проводов, проплывавшие столбы с белыми чашечками изоляторов.

– Господа, контроль! Предъявите билеты!

Мимо быстро прошел чешский проводник, озабоченно оглядываясь по сторонам. Вацлав взглянул вдоль прохода. Там двигались толстый железнодорожник в очках и два жандарма. Они время от времени останавливались, проверяя документы.

«Нужно действовать», – мелькнуло в голове. Он не торопясь свернул газету, положил на столик и начал протискиваться к выходу…

Вот и тамбур.

И тут Горак столкнулся нос к носу с проводником. Именно его сейчас хотел видеть партизан. Он прикрыл за собой дверь. Проводник, убежденный в том, что дело приходится иметь с обыкновенным зайцем, схватил юношу за плечо.

– Куда ваша милость торопится? – со злой улыбкой спросил он. – Билет есть?

Горак резко стряхнул его руку с плеча.

– Тише, пан! Билета у меня нет, поэтому и вышел сюда. А тебя прошу упрятать меня хотя бы на час.

Железнодорожник дернулся от таких слов, но Горак теперь уже сам держал его.

– Имей в виду, если меня жандармы увидят, первую пулю я пущу тебе. Клянусь.

Он наполовину вытащил из кармана пистолет. Судорога прошла по лицу проводника – он колебался, его раздирал страх перед двумя силами.

– Ну?!

Железнодорожник молча вынул ключ, открыл дверь в туалетную и быстро втолкнул туда Горака. Щелкнул замок. И почти в тот же момент загрохотали сапоги, в тамбур вошли жандармы.

Вацлав, затаив дыхание, прислушивался к разговору между проводником и жандармами, которые были недовольны этими однообразными бесцельными проверками документов. А ревизор булькающим голосом проворчал, что сейчас, когда фронт под боком, никто не решится на поезде ехать зайцем, а коммунисты в горах прячутся.

– Глупости говоришь, – оборвал его жандарм. – Эти коммунисты вчера ночью в Брно на всех улицах листовки расклеивали… Ишь, в горах…

Они стояли в тамбуре, громко разговаривали, натужно кашляли – вероятно, курили. Горак был готов ко всему. Если, решил он, дверь откроется, он всех их уложит первыми выстрелами, а там уж как позволит его молодая прыть.

Проводник изредка вставлял в разговор словцо, но о партизане – ни слова. Целая вечность прошла до тех пор, когда жандармы ушли из тамбура. И уже когда поезд начал замедлять ход и за окном замелькали домики пригородов Брно, щелкнул замок, и дверь распахнул проводник.

– Скорее выходи! Сейчас будет вокзал.

Вацлав молча пожал проводнику локоть и по-дружески подмигнул.

Через час Горак уже стучал в квартиру своего хорошего товарища.

На другой день друзья-рабочие долго рассматривали принесенную им вещицу.

– Сделать такой же маховик, да еще с осью? – качали они головами. – Сама по себе деталь несложная, но как выполнить ее незаметно… У нас на заводе немецких мастеров полно.

Они долго обсуждали, как нужно выточить на станке деталь, кто будет прикрывать работу товарища, как ее вынести с завода… И снова озабоченно качали головой. Но Горак уже был уверен, что все будет в порядке, что товарищи сделают новый маховик – точную копию поломанного.

И деталь была сделана. Как работали над нею, чьи руки ее вытачивали, кто вынес с завода и каким способом – все это для Горака осталось секретом, чешские рабочие ведь не спрашивали, для какой именно партизанской группы нужен этот маховик.

Через два дня Горак возвратился в отряд.

ВЕСЕННИЕ АККОРДЫ

Яркое теплое солнце наполняет все вокруг волшебным светом, рождает какое-то радостное, восторженное чувство, будто только вот в эти дни ты начинаешь по-новому дышать, по-иному мыслить.

Человек вдруг замечает, какой яркой, изумрудной краской залит еловый лес на склонах гор, как весело журчат меж камней ручейки. Вдруг видит выглянувший из-под дымящегося на солнце валуна маленький зеленый росточек.

А потом Иван Тетерин или Володя Курасов делают еще одно открытие – как здорово начали пахнуть почки на ольхе и осине, а желтоватые побеги сосны прямо-таки кружат голову.

Весна чувствовалась во всем.

Как-то Николай Болотин появился в отряде в тирольской шляпе с пером, и вскоре все воспылали любовью к этому головному убору. Молодые бойцы по-мушкетерски стали носить шляпы, которые чудом удерживались на одном ухе. Денис Кулеш еще старательнее начищал свои сапоги, а пожилые бойцы чаще брались за бритву. Конечно, всему этому была причиной весна.

Партизаны расположились у лесника, одинокого пожилого человека, который жил чуть ли не на вершине горы, выше густого леса, покрывшего крутые склоны. Отсюда были хорошо видны внизу большое село Штепанов, шоссе, вьющееся по долине, и арки моста через реку. Днем по шоссе то и дело шли грузовики. Партизаны вздыхали:

– Разъезжают фашисты. Эх, взорвать бы мост!

– Чем? Может быть, твоим автоматом?

Большая земля не присылала взрывчатку.

Весна чувствовалась во всем. Однажды группа партизан возвращалась с разведки и шла незаметной тропою, огибая по склону горы село. Вдруг Фаустов, идущий впереди, остановился. Обернулся к бойцам и махнул рукою – мол, привал, отдыхай, ребята. И когда удивленные партизаны расположились вокруг командира, они услышали: откуда-то снизу доносилась песня. Несколько девушек задумчиво выводили «Червону сукеньку», да так хорошо, так волнующе, что у многих ребят дыханье сдавило. Они лежали на молодой траве и прислушивались к доносившейся снизу песне. Когда она, наконец, растаяла в тишине, Фаустов вздохнул и сказал:

– Что ж, пошли дальше…

Весна чувствовалась во всем. Как-то фельдшер Степан, краснея и стыдливо пряча глаза, попросил командира пустить его в разведку и разрешить попутно зайти на хутор, где он когда-то прятался.

– Зачем? – спросил Фаустов.

Степан топтался на месте и молчал.

– У него роман с девахой тамошней, Руженой, – тут как тут объявился Николай Болотин. – Влюбился. Эх, любовь – злодейка!..

Весна действовала и на бесшабашного Бориса Жижко. У него вдруг появились самые смелые планы какой-нибудь очередной диверсии, операции, хотя отсутствие взрывчатки по рукам связывало весь отряд.

…Станция Штепанов была маленькой и неприметной. Редкий поезд останавливался здесь у низенького, выщербленного временем перрона. Воинские эшелоны с грохотом проносились мимо, даже не сбавляя ход. Только иногда они задерживались на пять-десять минут.

Поздним вечером, когда в вокзале дремало несколько пассажиров да поодаль у будки маячила фигура стрелочника, на перроне появилась группа немецких солдат во главе с унтер-офицером. С автоматами на плече, строем они направились к зданию.

Навстречу шел железнодорожник. Унтер-офицер на плохом чешском языке спросил, где найти немецкого начальника станции.

– Только что ушел к себе в кабинет. Будет принимать поезд, – сказал осмотрщик вагонов.

Унтер-офицер вместе с одним солдатом вошли в небольшое здание вокзала. Остальные остались на перроне, бесцельно прохаживаясь вдоль линии или переминаясь с ноги на ногу у входа в вокзал.

Прошло четверть часа, двадцать минут – никто из кабинета не выходил. Наконец, в дверях появился начальник станции. Он был удивительно похож на круглолицего молодого унтер-офицера, но красная фуражка скрывала половину лица и придавала всей фигуре начальственную официальность. Сзади следовал солдат. Он запер дверь на ключ и также вышел на перрон.

Вскоре вдали послышался свисток паровоза. Начальник станции остановился в конце перрона, небрежно помахивая фонарем. Видно, немецкие солдаты также ждали этот поезд, потому что вдруг заспешили к платформе. Вот из-за поворота появился локомотив, за ним вагоны, платформы с торчащими под брезентом орудийными стволами, с желтыми грузовиками, какими-то ящиками. Поезд шел быстро, но машинист, завидев впереди человека в черной форме немецкого «айзенбанера» с поднятым красным фонарем, начал резко тормозить. Рядом с начальником станции стояли несколько солдат.

Когда паровоз в клубах пара остановился, в будку проворно поднялись солдаты, что-то выкрикивая высунувшемуся навстречу и ничего не понимающему охраннику.

Из последнего классного вагона выглянул молодой офицерик с заспанным лицом.

– Вас ист дэн лёз? (Что там такое?) – крикнул он двум стоявшим недалеко солдатам. Один из них, тот, кто ходил к начальнику станции, подошел ближе, начал что-то говорить. Офицер, в расстегнутом кителе, без фуражки, заинтересовавшись ответом солдата, спрыгнул на землю.

– Разве это серьезная неприятность? – с тревогой спросил он.

– Пустяки, герр оберлейтенант, через десять-пятнадцать минут все будет сделано, и поезд пойдет дальше, – отвечал солдат.

Поезд тронулся раньше. Паровоз вдруг без свистка дернул вагоны. Офицер бросился к поручням, но в этот миг солдаты кинулись на него и вмиг повалили на землю. Эшелон быстро набирал скорость. Паровоз все чаще бросал в темное небо клубы дыма и снопы красных искр, все быстрее отстукивали колеса на стыках рельс.

Уже за будкой стрелочника с паровоза спрыгнули «начальник станции» и два солдата. Они посмотрели вслед уходящему эшелону и громко рассмеялись.

– Теперь на соседнем разъезде много дров будет! – сказал «начальник станции». – Оттуда навстречу идет эшелон с танками.

Утром группа вернулась в отряд.

Впереди шли усталые, но очень довольные Кулеш, Курасов, Рудаев, Шмелев, Шарлаков, Семак, Таценко, за ними ковылял со связанными руками оберлейтенант в грязном мундире и ссадинах на лице, а сзади всех шествовал Борис Жижко в лихо заломленной на затылок красной фуражке начальника станции. Он то и дело понукал офицера, подталкивал его пистолетом. Рядом шагал Вацлав Горак, в форме немецкого солдата. Это он, прекрасно владеющий немецким языком, выведал у начальника станции сведения о приближающихся поездах, он и офицера выманил из вагона и связал его.

Поезд, пущенный без паровозной бригады, налетел на воинский эшелон, в котором следовала на фронт танковая часть.

Весна продолжала нести все новые и новые открытия. Самое важное, самое радостное принес Юрий, возбужденный до предела, с блестевшими глазами на круглом лице. Он по-мальчишески радовался и чуть ли не на одной ноге прискакал в комнату к Фаустову.

– Командир, кричи ура! Скажу сейчас такое, что плясать все будут! Самолет к нам шлют!..

– Да ну! – вскочил обрадованный Фаустов.

– Просят сообщить координаты и указать место выброски грузов.

– Все уже есть, Юрка! И координаты есть, и место хорошее нашли. Не зря я ходил в разведку!

На Большую землю было сообщено место, наиболее удобное для выброса грузов. Назначена группа партизан, которые должны принять груз. Все, кто уже не в первый раз в тылу врага, знали, что это очень сложная и опасная операция. Обычно груз оказывается выброшенным не в том месте, где ждут его партизаны, а в лучшем случае за два-три километра в стороне. К тому же тяжелые тюки на парашютах, как одуванчики, разлетаются далеко друг от друга. Найти тюки среди перелесков и скал нелегко. А ведь всю операцию нужно выполнить быстро и незаметно для вражеского глаза.

Группа для приема груза выступила. Завтра ночью должен прилететь самолет, и послезавтра отряд уже будет иметь все необходимое для дальнейшей диверсионной работы.

Едва эта группа скрылась в лесочке, к Фаустову подошел Кадлец. Его офицерский мундир был выпачкан, он тяжело дышал.

– Целый час сидел на нижнем выступе горы, командир, – сказал Владимир. – Интересная картина сейчас в Штепанове. Село полно повозок, машин, солдат. В коричневых шинелях. Есть зенитные пушки. По форме, будто румыны объявились.

– Румыны еще с осени отошли от немцев. Забыл, что ли?

– Тогда это мадьяры, больше некому быть.

– Старик! – крикнул Фаустов хозяину, который что-то делал в открытом сарае. – Не сделаешь ли ты одно доброе дело?

Хозяин подошел к партизанам. Под старой потрепанной шляпой торчал заостренный нос, глубокие морщины избороздили лицо. Знали партизаны, что хозяин пережил тяжелые годы. Его сын служил в чехословацкой армии и был расстрелян в 1939 году за то, что вместе со своей ротой оказал сопротивление гитлеровцам. Жил он только одной ненавистью к фашистам.

– Мы просим тебя, хозяин, сходить в Штепанов, – говорил Фаустов. – Нужно побольше разузнать, что за часть пришла в село, куда направляется… Трудно тебе идти так далеко, но ничего не поделаешь. Очень нужно.

– Я привычный к такой дороге, командир, – простуженным голосом сказал хозяин. – Полжизни хожу по ней.

Любопытный Юрий спустился за хутором в лесок, там вскарабкался на огромную скалу с сосной на вершине. Отсюда село было особенно хорошо видно. Прежде всего Юрию бросилось в глаза необычное оживление на длинной сельской улице. Под крышами домов стояли повозки, в центре села чернели орудия. Солдаты сновали по улице. У большого дома на краю села остановились две легковые машины. «Неужели целый полк вошел в Штепанов? – подумал Юрий. – Впрочем, может быть, они прибыли охранять этот мост. Ведь наши самолеты не сегодня, так завтра появятся над ним».

Старик задерживался. Партизаны уже начали волноваться и, увидев, наконец, его, устало поднимающегося в гору, очень обрадовались.

Вот что он рассказал Фаустову. В село вошла мадьярская часть. Солдат примерно человек триста. Много зенитных орудий. Вероятно, долго не задержатся здесь, потому что повозки так и стоят с увязанным скарбом. Штаб этой части расположился в доме под самой горой. Хозяев усадьбы выселили, солдаты порезали всех кур, сейчас готовят офицерам хороший ужин.

Фаустов заинтересовался сообщением и потащил старика на скалу, откуда было видно все село. До самого захода солнца они там стояли, о чем-то оживленно говорили.

После ужина Фаустов сказал:

– Сегодня ночью спустимся вниз. Нужно уничтожить офицеров и, если удастся, взять документы.

Жижко и Кадлец переглянулись. Наверное, им придется возглавить эту операцию: ведь Белов, Кулеш и другие ушли встречать самолет и возвратятся лишь послезавтра.

– Медлить нельзя, это нужно сделать быстро, неожиданно. Мадьяры не должны догадаться, что мы находимся прямо над ними, здесь, на горе. Я буду командовать группой.

…Ночь была светлая: где-то за облаками стояла луна, и можно было различить плетни, деревья, дома с погасшими черными окнами. Партизаны подкрались к самому крайнему дому. Замерли у плетня. Кругом ни души, около двери тихо. Приготовились перебежать к стене, но в этот миг метрах в ста отсюда кто-то приглушенно кашлянул, хрустнул под ногами камень. Часовой! Шаги замерли, потом стали удаляться.

Выдавить бесшумно стекло в окне и, забравшись в комнату, открыть изнутри дверь – для Николая Болотина было минутным делом. Черные тени, словно призраки, проскользнули в дом. Шестеро офицеров, заспанных и пьяных, ошалевших под дулами автоматов, потеряли дар речи, подняв руки, с ужасом смотрели на то, как люди в немецкой форме вытряхивают из штабных железных ящиков различные бумаги, карты, документы и молча роются в ворохе.

Один из них вдруг увидел в углу два больших кожаных чемодана. Он тут же их раскрыл, вывалил оттуда рубашки, домашние туфли, брюки, нижнее белье, какие-то фотокарточки и принялся укладывать в чемоданы документы. Он попытался коленом нажать на крышку чемодана и затем закрыть его, но это сначала не удавалось.

И тогда солдат процедил сквозь зубы:

– Проклятая коробка! Знает, что не хозяин закрывает…

Офицер в золотых очках похолодел от нахлынувшего на него страха. Он знал этот язык, на котором говорил немецкий солдат. Неужели это партизаны, да еще русские?

Толчок в спину автоматом. Пятерым связали сзади руки, шестому приказали:

– Ну-ка бери чемоданы! Пошли!

Поднимались в гору медленно. Партизанам то и дело приходилось подталкивать автоматами пленных, карабкающихся по крутому склону вверх. Фаустов шел сзади всех, готовый открыть огонь по преследователям. Однако село по-прежнему спало, никто не обнаружил исчезновения офицеров.